Лето Кремнёва

Солнце вставало над станицей Яровой неспешно, растворяя предрассветный туман в золотистой дымке. Сначала его лучи коснулись глади реки, заставив ее медленные воды тронуться легкой рябью и заискриться, как расплавленное серебро. Потом свет перекинулся на крыши беленых хат, выстроившихся вдоль широких, расходящихся в стороны улиц, на резные коньки и утопающие в цвету вишни, что стояли у каждого двора, роняя белый лепесток под легким ветерком. А выше, за станицей, до самого горизонта простирались поля — яровая пшеница шелестела молодым, изумрудным ковром, а кое-где темнели борозды только что вспаханной земли.

По пыльной дороге, что вела от речной переправы к станице, шел человек.

Он шагал твердо и ровно, будто не замечая ни тяжести сапог, ни крутизны подъема. Широкие плечи его были расправлены, спина — прямая, несмотря на усталость, что читалась в чуть замедленных движениях. Это был Матвей Кремнёв.

Ему был сорок один год, но жизнь и труд положили на его лицо отпечаток большей зрелости. Волосы, густые и темные, уже щедро тронула седина, особенно у висков, что придавало его загорелому лицу суровую солидность. Он был в простой холщовой рубахе, навыпуск, и штанах из плотной ткани, заправленных в сапоги. В руке он нес не котомку, а увесистый берестяной туес, туго набитый, судя по всему, какими-то припасами.

Он не смотрел по сторонам с праздным любопытством приезжего. Его взгляд, ясный и внимательный, скользил по знакомым видам с тихой, хозяйской основательностью. Он отмечал про себя, где подправили плетень, а где крыша покосилась. Видел, что вишни уже практически отцвели и завязь наливается. Чувствовал, как пахнет свежим хлебом из крайней пекарни и дымком из труб. Это был его мир. Его земля.

Навстречу ему, спускаясь к реке, двигалось небольшое, но упитанное стадо. Коровы, еще не разленившиеся от зноя, бодро переставляли ноги, позванивая колокольчиками. Они обходили Матвея, словно зная его. Он остановился, пропуская их, и его рука сама потянулась погладить теплый бок одной из буренок.
— Небось, на водопой торопитесь, красавицы? — тихо проговорил он, и в углах его строгих губ дрогнула чуть заметная, добрая улыбка.

В этот момент из-за поворота выскочил запыхавшийся пацаненок лет десяти, с вихрами, торчащими в разные стороны.
— Дядя Матвей! — выдохнул мальчишка, останавливаясь и смотря на него с безграничным облегчением. — Вы вернулись! А у нас… у нас беда!

Матвей повернулся к нему. Ни тени суеты или тревоги не появилось на его лице, лишь глубокая, сосредоточенная внимательность. Он положил свою большую, жилистую руку на плечо мальчишки, и от этого спокойного прикосновения тот сразу немного успокоился.
— Какая беда, Ванька? — спросил Матвей тихо, но так, что каждое слово прозвучало четко и весомо. — Говори по порядку. Кто?

Мальчик, глотая воздух, начал тараторить что-то о председателе райпо, о том, что лодку с зерном задержали, а его отца, боцмана Федора, хотят под суд отдать…

Слушал Матвей, глядя куда-то поверх головы мальца, на свою станицу, на реку. И виделось ему в этом не внезапная напасть, а всего лишь очередная житейская заноза, которую нужно с умом и терпением извлечь. Была в нем та самая нежность и уверенность хозяина, что знает: всякая работа по силам.

Маленький Ванька, подгоняемый важностью своей миссии, почти бежал рядом с Матвеем, без умолку тараторя:
— …а он, этот председатель райпо, Семён Потапович, как заорёт: «Я вас, речных разбойников, под корень! На лесоповал!» А папаша мой, Федор, ему в ответ…

Матвей слушал, кивая с невозмутимым видом, но внутренний его уже начинало подмывать от комичности картины.

Дорога их лежала мимо старой церкви — неброской, деревянной, но поразительно ухоженной. Забор был выкрашен свежей голубой краской, палисадник за ним подметен, а на крыше сидели два рабочих, аккуратно снимающие старую, прогнившую дранку.

Матвей приостановился, наблюдая за работой. Он знал, что настоятель, отец Алексей, в эти утренние часы обычно занят в храме, и не хотел мешать. Но тут из-за угла церкви появились две женщины с вёдрами и тряпками. Это были Арина — почтенная, степенная вдова, и молодая, румяная Дарья. Увидев председателя, они оживились.

— Матвей Тимофеевич, здравствуйте! — почти в один голос поздоровались они.

— Здравствуйте, хозяюшки, — кивнул Матвей, и его суровое лицо смягчилось. — Работы вам, я смотрю, прибавилось.

— Да уж, батюшка Алексей старую кровлю перестилать задумал, — отозвалась Арина, ставя ведро. —Мы вот полы моем.

— Чтобы у нас всё было чисто да прибрано, — добавила Дарья, с гордостью оглядывая церковь. — Хоть и маленькая, а душа радуется, когда порядок.

Матвей одобрительно кивнул. Он ценил в людях это стремление к порядку и ладу. Церковь под присмотром — это была такая же часть общего станичного благополучия, как и исправная работа колхозной мельницы.

— Это правильно, — сказал он просто. — Забота всегда видна.

В этот момент из двери церкви вышел сам отец Алексей. Это был человек высокого роста, даже выше крепкого Матвея, но сложен он был иначе. В его фигуре не было матвеевской кряжистой мощи; это была строгая, почти аскетичная стать — широкие плечи, но без лишней плоти, крепкие жилистые руки, привыкшие не только к кресту, но и к физическому труду. Лицо — продолговатое, с резкими, но благородными чертами, большим умным лбом и пронзительными, светло-синими глазами, которые на фоне темных, почти черных волос и такой же густой бороды казались особенно ясными и проницательными. В его облике читалась не сила земледельца, а внутренняя собранность и интеллектуальная мощь.

Увидев Матвея, он улыбнулся.

— Матвей Тимофеевич! А я уж думал, ты к нам с проверкой пожаловал. Заходи, чайку попьём.

— Дело есть, Алексеич, — ответил Матвей, делая шаг навстречу и подчеркивая этим обращением близкую дружбу с ним — Да вот, Ванька, Федоров сын, встретил по дороге. Говорит, грабеж у нас на реке.

На лице у женщин появилось испуганное любопытство. Отец Алексей засмеялся.

— Слышу, народ уже встревожился, — обратился он к Ваньке, но смотрел на Матвея. — Ишь, Ванька, как разгорячился.

Матвей посмотрел на мальчика, и углы его губ тронула чуть заметная улыбка.
— Алексеич. Твои лазутчики уже что-то доложили?

— Да какой там доклад, — отец Алексей махнул рукой. — У меня тут вся станица как на ладони. Особенно когда Семён Потапович орет. Так что не бойся, Ванька, твоего отца никто на лесоповал не отправит.

— Да как же не отправят! — всплеснул руками мальчик. — Доски уплыли! Говорят, папаша их украсть хотел!

Отец Алексей перевел взгляд на Матвея, и в его глазах мелькнула усмешка.
— Расскажу тебе, Ванька, что случилось. — Да так, грабёж особый. Вчера Федор на своей лодке вязку старых, но ещё крепких досок вниз по реке сплавлял. А наш председатель райпо, Семён Потапович, мимо проходил. Увидел доски — и давай кричать, что это колхозный лес сплавляют, вредительство, мол. Прыгнул в лодку, схватил топор, чтобы, значит, «улику» изъять… да не рассчитал.

Отец Алексей сделал паузу, глядя на слушателей.

— Лодка-то у Федора маленькая, верткая. От такого прытка она качнулась, Семён Потапович рухнул в воду, а топором по борту стукнул. Теперь в лодке дыра с ладонь, доски уплыли, а председатель райпо требует с Федора возмещения ущерба за испорченный костюм и «попытку утопления».

Матвей тихо рассмеялся.
— Ну, что, Ванька, беда? — спросил он, положив руку на плечо мальчику.
Тот смущенно улыбнулся: — Да вроде и не беда… Смешно.

— Иди, Матвей Тимофеевич, спасай Федора — улыбнулся в свою темную бороду отец Алексей. — Грех, конечно, смеяться… но уж больно картина благостная вышла.

Матвей кивнул на прощание и твёрдым шагом направился дальше. Женщины взялись за вёдра, перешёптываясь и посмеиваясь над незадачливым председателем. Церковь стояла тихая и чистая, а в воздухе пахло свежей стружкой и миром.

Кабинет председателя райпо Семёна Потаповича был тесным и душным, пропахшим махоркой и дешёвым одеколоном. Сам Семён Потапович, мужчина с одутловатым лицом, сидел за столом и с преувеличенным страданием писал - «…а посему, учитывая злостный характер деяния, требую предания суду…»

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Матвей Кремнёв. Он снял картуз и спокойно вошел внутрь.
— Здравствуй, Семён. Кого это ты под суд собрался?

Семён Потапович вздрогнул, откинулся на спинку стула.
— А, Кремнёв… Здравствуй. Да вот, борюсь с вредителями. Твоего боцмана, Федора, на чистую воду вывел! Колхозное добро уворовать пытался!

Матвей молча подошел к столу, взял стул и присел напротив, положив картуз на колени. Его движения были медленными и весомыми.
— Какое добро, Семён? — спокойно спросил он.
— А доски эти! На лодке! Я самолично! — председатель райпо начал горячиться.
— Эти доски, — перебил его Матвей ровным тоном, — были спилены со старого ветляка, что у реки полгода валялся. Я сам Федору поручил привезти их для настила в коровник. Чтобы государственное стадо в грязи не стояло. Это не вредительство, а хозяйственная необходимость.

Семён Потапович на мгновение смутился, но тут же нашелся:
— Ну, допустим! Но он же меня чуть не утопил! Лодку проломил! Смотри! — он указал на свой мокрый, испачканный илом пиджак, висевший на спинке стула. — Костюм испорчен! И я, можно сказать, на службе пострадал!

Матвей внимательно посмотрел на пиджак, потом на Семёна Потаповича. В его глазах не было ни насмешки, ни гнева.
— Ты, Семён, в реку сам прыгнул. С топором. Федор тебя не звал. А теперь давай думать.

Матвей привстал, уперся руками в стол и посмотрел на Семёна Потаповича прямо, его голос оставался тихим, но обрёл стальную твёрдость.
— Ты хочешь судиться с колхозником, который вёз материалы для общественного хозяйства. С человеком, который коровник чинить хотел. Я как председатель колхоза вынужден буду дать ему характеристику. Как работника, который государственное стадо от падежа спасал. И всем стану рассказывать, как председатель райпо с топором на добросовестного человека кидался. Интересно, чью сторону народ примет? И какое мнение в райкоме сложится?

Семён Потапович побледнел. Он ясно представил себе и насмешки односельчан, и грозные лица партийных товарищей. Его уверенность мгновенно испарилась.

— Дело ясное, — продолжал Матвей, снова садясь. — Судиться — себе дороже. Федор лодку заклепает, он мастер на это. А костюм… сам виноват. И … забудем. Один грех.

Семён Потапович тяжело вздохнул, потер лоб.
— Ладно… Чёрт с ним, с костюмом. Чтобы лодку, как новая была!
— Будет лодка, — твердо сказал Матвей, поднимаясь.

Семён Потапович лишь махнул рукой, глядя в бумаги.

Матвей кивнул, надел картуз и вышел из кабинета.

Глава 2

Рейсовый автобус из Краснодара, пыльный и прожжённый солнцем, с грохотом остановился на краю станичной площади. Первой вышла девушка, с одним небольшим чемоданом в руке. Огляделась, щурясь от яркого света. Она была красива, но ее красота была особенной, броской, почти былинной. Густые волосы цвета спелой пшеницы, заплетенные в тяжелую косу. Высокий, чистый лоб. Большие, широко расставленные глаза ярко-зеленого, почти изумрудного цвета.

И смотрела она на раскинутую перед ней станицу — не как на пасторальную картину, а как на живой, шумный организм: запах пыли, крики ребятишек, гул трактора где-то вдали. На место, где она найдет настоящие, подлинное дело и чувства.

Она стояла несколько минут, не решаясь сойти с места. Цель её поездки была столь же авантюрной, сколь и смутной: найти человека, который даже не знал о её существовании.

В это время из-за угла ближайшей улицы вышла молодая женщина. Увидев Анну — городскую, явно чужую, — она замедлила шаг.
— Вы кого-то ищете? — спросила она доброжелательно.

Анна обернулась, поймав её взгляд. Перед ней была ровесница, с открытым, румяным лицом и любопытными глазами.
— Да… я ищу председателя колхоза. Матвея Тимофеевича Кремнёва.

Девушка широко улыбнулась.
— Так это ж к нам! Матвей Тимофеевич либо в конторе, — она махнула рукой в сторону одноэтажного здания с табличкой через дорогу, — либо по полям. А вы к нему по какому делу?

Этот простой вопрос застал Анну врасплох.
— По… хозяйственному, — смущенно вымолвила она. — Я из Краснодара. ПО распределению к вам.

— А, понятно! — лицо девушки просияло. — Я Дарья. Я тут в церкви уборку помогаю делать, мимо как раз пойду. Провожу вас, коли хотите.

— Я бы не хотела мешать… — начала было Анна.
— Да что вы, какая помеха! — отмахнулась Дарья. — У нас народ свой, приезжий сразу видно. Все равно все будут спрашивать, кто да откуда. Пойдёмте, я вас сразу к председателю и сведу.

Она легко взвалила коромысло на плечо и тронулась в путь. Анна, подхватив чемодан, пошла рядом, чувствуя невероятное облегчение от того, что нашлась хоть какая-то точка опоры в этом незнакомом мире.

— Вы из Краснодара… — размышляла вслух Дарья. — Значит, образованная. А у нас тут свою школу недавно открыли, учительница одна на все классы. Тяжело ей.

— Я к ней на помощь приехала, в школу, — быстро откликнулась Анна. — Я институт закончила.

— Вот здорово-то! — искренне обрадовалась Дарья. — Матвей Тимофеевич только за это будет рад. Он у нас до всякой науки охотник, лишь бы дело было.

Они как раз выходили на широкую улицу, ведущую к конторе. И в этот момент Дарья указала вперед:
— Вон он, кстати, у конторы как раз стоит. С бригадиром разговаривает. Повезло вам, не пришлось искать.

Анна остановилась как вкопанная. Сердце её заколотилось.

— Даша, а вы… вы не могли бы меня представить? — попросила она, и в её голосе прозвучала неуверенность, так ей несвойственная.

— Конечно! — Дарья лукаво подмигнула. — Не бойтесь, он хоть и грозный с виду, а добрый. Пойдёмте.

Жара стояла над станицей необычная для этого времени, и даже река, казалось, текла ленивее обычного. Матвей Кремнёв, сняв картуз, вытирал со лба пот рукавом рубахи, разговаривая с бригадиром Степаном возле колхозной конторы. Они обсуждали будущий урожай, и Матвей, увлеченный беседой, не сразу заметил подошедших к ним двоих.

Это были Дарья, и рядом с ней — молодая женщина в простом, но явно городского покроя платье. Её появление было настолько неожиданным для этого места, что даже привыкшие ко всему мужики, ждавщие своего бригадира, на мгновение замолчали, искоса поглядывая на незнакомку.

— Матвей Тимофеевич, — звонко окликнула его Дарья, слегка подталкивая спутницу вперед. — Это к вам барышня из Краснодара. Анна Сергеевна.

Матвей обернулся. Его взгляд, привыкший с первого же мига оценивать людей — будь то новый работник или начальник из района, — скользнул по ней и… задержался. Он не видел таких женщин. Дело было не в красоте, а в чём-то ином. В её позе, в прямом, открытом взгляде чувствовалась особая стать — не горделивая, а природная. Он не увидел, а скорее почувствовал, узнал родственную силу духа. Она смотрела на него прямо, её изумрудные глаза были широко раскрыты, и в них горел живой, неподдельный интерес, смешанный с лёгким смущением.

И это смущение, эта неуверенность на мгновение сняли с Матвея груз лет и ответственности, вернув ему ощущение, знакомое лишь в юности — внезапной и тревожной встречи со значительным человеком. Ему стало не по себе от этого внимания, но не потому, что оно было неприятным, а потому, что слишком уж прямым и честным.

— Здравствуйте, — сказала она, и голос у нее был хоть и звонкий, но очень уверенный для ее лет.

Матвей, немного опешив от такой прямоты, медленно кивнул.
— Здравствуйте. Кремнёв Матвей Тимофеевич – зачем-то представился председатель.

— Анна Сергеевна в Краснодаре институт заканчивала, — с гордостью, словно представляя свою подругу, пояснила Дарья. — Про наше хозяйство слышала, решила своими глазами посмотреть!

— На хорошее всегда посмотреть приятно, — просто сказал Матвей, посмотрев на Дарью, всё ещё чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд. Ему стало немного не по себе от этого внимания. Он был привычен к уважению, к страху, даже к злости во взглядах, но не к такому — открытому, почти восторженному любопытству.

— Я не только посмотреть, — вдруг сказала Анна, и на её скулах выступил легкий румянец. — С детьми в школе заниматься.

Матвей снова кивнул.

Их разговор прервал подошедший тракторист с неотложным вопросом. Матвей, извинившись кивком, развернулся к нему, снова погрузившись в привычные заботы. Но продолжал чувствовать на своей спине этот жгучий, зелёный взгляд.

Анна, отойдя с Дарьей, не сводила глаз с его могучей фигуры.
— Так вот он какой… — тихо проговорила она, больше для себя.
— А какой? — с лукавой улыбкой спросила Дарья.
— Настоящий, — ответила Анна, и в её голосе звучала неподдельная убежденность. — Совсем настоящий.

Она не сказала ни слова о том, что видела его две недели назад в Краснодаре, в кабинете у своего отца. Как этот немолодой, седеющий мужчина спокойно и твердо отстаивал перед важным начальством право своих колхозников на дополнительный фураж. Как её поразила его внутренняя сила, не имеющая ничего общего властью. И как она тогда, к изумлению для самой себя, поняла, что должна увидеть его снова. Не в казенном кабинете, а там, в его станице.