Лето перемен

— Жалею ли я? — старик поерзал в кресле, то ли устраиваясь поудобнее, то ли собираясь с мыслями. — Знаете миф о Прометее?

Журналист кивнул и изобразил внимание, стараясь скрыть недовольство. Его все раздражало: сегодня было открытие выставки Альтруссы, а он брал интервью у болтливого старикашки, совершившего преступление много лет назад. Задание главреда, черт бы его побрал.

А старик, словно нарочно не торопясь, налил себе чай, сделал несколько глотков и только тогда продолжил:

— Лучше я расскажу все по порядку, с самого начала. Думаю, так вы получите все ответы.

Журналист расправил блокнот - архаичная привычка записывать от руки позволяла ему лучше вникать в суть - и приготовился слушать.

— Как вам будет удобно, — буркнул он.

— Шел пятый и последний год моей практики, — начал старик. — В институте ксенологии я звёзд с неба не хватал, поэтому меня отправили на заштатную планетку, про которую все давно было известно.

С коллегами я не особо общался: они былинамного старше меня и не стремилисьпринять в свой круг. В начале мне даже стало обидно, а потом я привык и проводил большую часть времени в одиночных вылазках на планету.

Сырая, влажная, покрытая болотами, речками и ручейками, девять месяцев она кишела разнообразной жизнью, а на четыре месяца замирала, скованная морозами. Все кругом умирало до весны. Но едва начинали пригревать первые лучи местного светила, жизнь появлялась отовсюду со скоростью поп-корна в раскаленном масле. За период тепла все живое на планете должно была успеть пройти полный цикл от рождения до смерти.Они торопились жить, агрессивно, жадно.

Журналист со скуки нарисовал старика в виде большой черепахи, вытягивающей морщинистую шею из кресла-панциря. Потом слегка застыдился и открыл чистый лист блокнота.

— Практически все формы жизни были хищными, каждая норовила сожрать побольше. Даже на людей пытались нападать, благо у нас без силового поля никто не ходил.

В тот день меня атаковал ящер. Сначала он хотел прокусить защиту, скреб когтями, а потом стал пробивать ее. Он разбегался и несся на меня как таран, стремясь прободать костяным рогом. У него уже вся морда в крови была, но он пробовал снова и снова, словно фанат, пытающийся добраться до кумира.

Пара центнеров мускулистой плоти, покрытой костяными пластинами и наростами, производили грозное впечатление. Мне было интересно наблюдать за ним и даже немного страшно: вдруг защита откажет?

Тут я заметил ещё какое-то движение с другой стороны. Прямо на меня катился большой пушистый мяч буро-зеленого цвета. Это был колобок — лакомый кусочек для прожорливого ящера, который уже заметил более лёгкую добычу и переключился на нее. Колобок тоже обнаружил угрозу. Он растопорщил в разные стороны сенсорные усики и заметался в поисках укрытия. Но было уже поздно. Ящер ещё ускорился и уже почти схватил бедолагу.

Не знаю, что заставило так меня поступить, но я растянул защитное поле и накрыл им колобка. Ящер ударился о барьер и забился об него в ярости — добыча, которую он уже считал своей, ускользнула. А колобок сжался и замер на месте.

Через некоторое время ящеру надоело и он ушел, на прощание облив барьер вонючими выделениями. Я уменьшил поле до привычного размера и отправился дальше по своим делам. Колобок следовал за мной как привязанный. С тех пор и катался за мной все лето. Меня сначала это раздражало, а потом привык и даже привязался. Мне было одиноко на этой чужой планете.

Через несколько дней я уже отличал "своего" колобка — или Колю — от других. Благодаря ему, и все остальные его сородичи уже не шарахались от меня и позволяли наблюдать за собой в естественных условиях.

Больше всего колобки любили плавать в горячих, нагретых светилом болотцах, далеко раскинув покрывавшие их тела нити. Эти нити выполняли разные функции: с помощью одних колобки двигались, другими ловили и подтягивали к себе добычу, третьими — сенсорными — получали информацию обо всем вокруг. Был ещё четвертый вид, самые гибкие нити. Они могли гнуться в разные стороны и принимать самые необычные положения. Колобки часто соприкасались ими, словно ощупывая. Мне было известно, что так они обмениваются простыми сигналами об опасности или о наличии еды. Но при более длительном контакте с Колей я нашел символы, означавшие радость от нашей встречи и огорчение, если меня долго не было. Такое открытие уже стоило спасения колобка. Я уже мечтал, как вернусь на Землю и стану известным ксенологом.

Мне удалось приспособить старенький триде-принтер для печати символов Колиного языка, мои руки не могли так ловко изгибаться. Через некоторое время мы уже вовсю общались. Я даже составил целый словарик. Впервые за долгие пять лет у меня появилось ощущение нужности и важности.

Приближались холода. Коля менялся на глазах, как-то усох, стал менее подвижен и хандрил. В один из дней, готовясь к отлету на Землю, я разбирал и складывал свои вещи, а Коля лениво катался вокруг меня. Внезапно он наткнулся на прутки с символами нашего вчерашнего разговора. Мы обсуждали устройство его подводного дома, в котором хранилось до следующей весны огромное количество икринок - у колобков было много врагов, поэтому и потомства должно было быть много. Коля вяло проводил по пруткам своими нитями. Потом вдруг схватил один, оживился, стал крутить его, словно изучая.Прижал к себе, просигналил мне, что ему это очень надо, и быстро укатился.

Коля больше не появился, а у меня уже не было времени разбираться, что его так заинтересовало. На следующий день я улетел.

На Земле, к моему огорчению, никто особо не заинтересовался колобками. В то время все были увлечены головохвостыми с Нейтрона. Я стал преподавателем в Институте ксенологии и тоже забыл про Колю и его сородичей. Новую экспедицию туда отправили только через пятнадцать лет. Но колобки изменились так, словно прошло пятнадцать сотен лет. Они научились делать инструменты, оружие, защиту. Да много чего. И сильно размножились. Теперь хищники не были им так страшны.

Конечно, всех заинтересовало, как же эти колобки совершили такой огромный скачок.

Старик замолчал и выпил остатки холодного чая. Увлекшийся рассказом журналист нетерпеливо спросил:

— Так как же им удалось?

— Разобраться оказалось не очень сложно. Колобки научились сохранять свои символы. А все началось с Коли, утащившего у меня один пруток.

Старик тихо рассмеялся, а потом закашлялся:

— А меня судили, отстранили от работы и от полетов на другие планеты.

Журналист задумался:

— Секундочку. Так выходит это из-за вас была принята поправка Михейсона о запрете на вмешательство в жизнь на других планетах?

Уставший старик коротко кивнул.

Тут дверь распахнулась, и в комнату вкатились три серо-бурых колобка. Они закрутились вокруг кресла старика, оживленно жестикулируя длинными нитями. Журналиста озарило:

— Это же колобки! Альтруссцы? У которых сегодня выставка?..

— Они самые. Навели шороху на всю галактику, — довольно ответил старик.

— Так получается вы их бог? — журналист вспомнил вопрос старика о Прометее.

— Нет, я их друг.

— Жалею ли я? — старик поерзал в кресле, то ли устраиваясь поудобнее, то ли собираясь с мыслями. — Знаете миф о Прометее?

Журналист кивнул и изобразил внимание, стараясь скрыть недовольство. Его все раздражало: сегодня было открытие выставки Альтруссы, а он брал интервью у болтливого старикашки, совершившего преступление много лет назад. Задание главреда, черт бы его побрал.

А старик, словно нарочно не торопясь, налил себе чай, сделал несколько глотков и только тогда продолжил:

— Лучше я расскажу все по порядку, с самого начала. Думаю, так вы получите все ответы.

Журналист расправил блокнот - архаичная привычка записывать от руки позволяла ему лучше вникать в суть - и приготовился слушать.

— Как вам будет удобно, — буркнул он.

— Шел пятый и последний год моей практики, — начал старик. — В институте ксенологии я звёзд с неба не хватал, поэтому меня отправили на заштатную планетку, про которую все давно было известно.

С коллегами я не особо общался: они былинамного старше меня и не стремилисьпринять в свой круг. В начале мне даже стало обидно, а потом я привык и проводил большую часть времени в одиночных вылазках на планету.

Сырая, влажная, покрытая болотами, речками и ручейками, девять месяцев она кишела разнообразной жизнью, а на четыре месяца замирала, скованная морозами. Все кругом умирало до весны. Но едва начинали пригревать первые лучи местного светила, жизнь появлялась отовсюду со скоростью поп-корна в раскаленном масле. За период тепла все живое на планете должно была успеть пройти полный цикл от рождения до смерти.Они торопились жить, агрессивно, жадно.

Журналист со скуки нарисовал старика в виде большой черепахи, вытягивающей морщинистую шею из кресла-панциря. Потом слегка застыдился и открыл чистый лист блокнота.

— Практически все формы жизни были хищными, каждая норовила сожрать побольше. Даже на людей пытались нападать, благо у нас без силового поля никто не ходил.

В тот день меня атаковал ящер. Сначала он хотел прокусить защиту, скреб когтями, а потом стал пробивать ее. Он разбегался и несся на меня как таран, стремясь прободать костяным рогом. У него уже вся морда в крови была, но он пробовал снова и снова, словно фанат, пытающийся добраться до кумира.

Пара центнеров мускулистой плоти, покрытой костяными пластинами и наростами, производили грозное впечатление. Мне было интересно наблюдать за ним и даже немного страшно: вдруг защита откажет?

Тут я заметил ещё какое-то движение с другой стороны. Прямо на меня катился большой пушистый мяч буро-зеленого цвета. Это был колобок — лакомый кусочек для прожорливого ящера, который уже заметил более лёгкую добычу и переключился на нее. Колобок тоже обнаружил угрозу. Он растопорщил в разные стороны сенсорные усики и заметался в поисках укрытия. Но было уже поздно. Ящер ещё ускорился и уже почти схватил бедолагу.

Не знаю, что заставило так меня поступить, но я растянул защитное поле и накрыл им колобка. Ящер ударился о барьер и забился об него в ярости — добыча, которую он уже считал своей, ускользнула. А колобок сжался и замер на месте.

Через некоторое время ящеру надоело и он ушел, на прощание облив барьер вонючими выделениями. Я уменьшил поле до привычного размера и отправился дальше по своим делам. Колобок следовал за мной как привязанный. С тех пор и катался за мной все лето. Меня сначала это раздражало, а потом привык и даже привязался. Мне было одиноко на этой чужой планете.

Через несколько дней я уже отличал "своего" колобка — или Колю — от других. Благодаря ему, и все остальные его сородичи уже не шарахались от меня и позволяли наблюдать за собой в естественных условиях.

Больше всего колобки любили плавать в горячих, нагретых светилом болотцах, далеко раскинув покрывавшие их тела нити. Эти нити выполняли разные функции: с помощью одних колобки двигались, другими ловили и подтягивали к себе добычу, третьими — сенсорными — получали информацию обо всем вокруг. Был ещё четвертый вид, самые гибкие нити. Они могли гнуться в разные стороны и принимать самые необычные положения. Колобки часто соприкасались ими, словно ощупывая. Мне было известно, что так они обмениваются простыми сигналами об опасности или о наличии еды. Но при более длительном контакте с Колей я нашел символы, означавшие радость от нашей встречи и огорчение, если меня долго не было. Такое открытие уже стоило спасения колобка. Я уже мечтал, как вернусь на Землю и стану известным ксенологом.

Мне удалось приспособить старенький тридешник для печати символов Колиного языка, мои руки не могли так ловко изгибаться. Через некоторое время мы уже вовсю общались. Я даже составил целый словарик. Впервые за долгие пять лет у меня появилось ощущение нужности и важности.

Приближались холода. Коля менялся на глазах, как-то усох, стал менее подвижен и хандрил. В один из дней, готовясь к отлету на Землю, я разбирал и складывал свои вещи, а Коля лениво катался вокруг меня. Внезапно он наткнулся на прутки с символами нашего вчерашнего разговора. Мы обсуждали устройство его подводного дома, в котором хранилось до следующей весны огромное количество икринок - у колобков было много врагов, поэтому и потомства должно было быть много. Коля вяло проводил по пруткам своими нитями. Потом вдруг схватил один, оживился, стал крутить его, словно изучая.Прижал к себе, просигналил мне, что ему это очень надо, и быстро укатился.

Коля больше не появился, а у меня уже не было времени разбираться, что его так заинтересовало. На следующий день я улетел.

На Земле, к моему огорчению, никто особо не заинтересовался колобками. В то время все были увлечены головохвостыми. Я стал преподавателем в Институте ксенологии и тоже забыл про Колю и его сородичей. Новую экспедицию туда отправили только через пятнадцать лет. Но колобки изменились так, словно прошло пятнадцать сотен лет. Они научились делать инструменты, оружие, защиту. Да много чего. И сильно размножились. Теперь хищники не были им так страшны.

Конечно, всех заинтересовало, как же эти колобки совершили такой огромный скачок.

Старик замолчал и выпил остатки холодного чая. Увлекшийся рассказом журналист нетерпеливо спросил:

— Так как же им удалось?

— Разобраться оказалось не очень сложно. Колобки научились сохранять свои символы. А все началось с Коли, утащившего у меня один пруток.

Старик тихо рассмеялся, а потом закашлялся:

— А меня судили, отстранили от работы и от полетов на другие планеты.

Журналист задумался:

— Секундочку. Так выходит это из-за вас была принята поправка о запрете на вмешательство в жизнь на других планетах?

Уставший старик коротко кивнул.

Тут дверь распахнулась, и в комнату вкатились три серо-бурых колобка. Они закрутились вокруг кресла старика, оживленно жестикулируя длинными нитями. Журналиста озарило:

— Это же колобки! Альтруссцы? У которых сегодня выставка?..

— Они самые. Навели шороху на всю галактику, — довольно ответил старик.

— Так получается вы их бог? — журналист вспомнил вопрос старика о Прометее.

— Нет, я их друг.