Летописец

«В лето 6749 от Сотворения Мира, в месяц Хмурень, осадили Престольный град Киев бесермены поганые многим числом…»

Монах осторожно стряхнул чернила с гусиного пера и острым засопожником стал править очин. Иначе может появиться клякса на страницах летописи. А за это настоятель может и епитимью наложить. Монашек тяжело вздохнул и задумался, как дальше излагать услышанное от ночевавшего в монастыре странноприимца богомольного. Говорил тот много и путанно. Речь вёл о делах, что случились почти двести лет назад. Но описывал всё так, как будто сам своими глазами всё видел. Хотя эти люди Богом отмеченные, может ему столько лет и есть.

***

Зарево над Киевом багровело, отражаясь в холодных водах Днепра. Монгольская конная лавина, сметая все на своем пути, настигла и святую обитель. Защитники Киева пали в бою, и теперь лишь молитва оставалась надеждой для многих. Старейший из братии, благословил исход.

- В лесах, братия, найдем утешение. Сохраните веру, сохраните Лавру в сердцах!

В ночной мгле, под покровом густых лесов, скитались иноки, чьи молитвы некогда наполняли златоверхие храмы Киева. Холод и голод стали их новыми послушаниями. Корни деревьев, ягоды, изредка – мелкая дичь, пойманная в силки, поддерживали их угасающие силы. Иноки теряли ни веры, ни надежды. Они надеялись, что настанет день, когда Киев восстанет из пепла, и Лавра вновь засияет во всей своей красе. И они, смиренные странники, вернутся, чтобы вознести благодарственную молитву Господу.

Шли месяцы, превращаясь в годы. Иноки продолжали свой крестный путь, находя приют в самых глухих уголках русской земли. Они делились своей верой с крестьянами, утешали страждущих, врачевали раны духовные и телесные. Молва об их подвижничестве распространялась далеко за пределы разоренного Киева. Люди тянулись к ним за советом, за поддержкой, за надеждой.

***

Монашек продолжил свой нелёгкий труд. Строки, выведенные им в летописи, расскажут потомкам о тяжких испытаниях. О лишениях и святой вере. Он писал строчку за строчкой. Стараясь передать слова богомольца в точности. Ночь постепенно истаяла за окном, а летопись всё не кончалась.

«Люди охочие из града Изборск донесли весть о чуде. Песнопения слышали они в лесу дремучем возле речушки Каменец. Богу хвалу возносили голоса. Но никаких следов на снежном покрове не обнаружили и с молитвой покинули те места…»

***

Зима была лютой. Деревья трескались от мороза, снега выпало столько, что даже зверью было тяжело по лесам добывать пропитание. Трое изборских охотников – братья Лука и Федот, да старик Никифор – отправились в лес за речкой Каменец. Мясо было нужно и семьям, и горожанам.

День выдался безветренным, морозным. Снег лежал пушистым покровом, искрясь под редкими лучами солнца. Шли по лосиному следу, крадучись, прислушиваясь к каждому шороху. Лес стоял в неестественной тишине – ни птичьего щебета, ни ветра в вершинах сосен.

– Странная тишь, – прошептал Никифор, поправляя потускневший медный крест на груди. – Будто перед грозой.

Лось вёл их вдоль замёрзшей речушки, петляющей меж камней-великанов. Следы вели меж крутых берегов глубокого оврага. Было видно, что зверь устал. Надо догонять. Охотники прибавили шаг. И вдруг они услышали как будто голоса.

Сначала Лука подумал – звенит в ушах от мороза. Но звук нарастал: чистые, печальные и торжественные голоса славили Господа.

- Господи, помилуй… – лилось под сводами заснеженных елей. Пели на церковнославянском, негромко, но отчётливо, будто из-под земли или из самой толщи воздуха.

- Кто там? - крикнул Федот, сжимая в руках рогатину.

Пение не прервалось. Молитвенная песнь лилась ровно и стройно, словно в храме в пасхальную ночь. Но вокруг - ни души. Охотники, затаив дыхание, осмотрели склоны. На чистом снегу - только их следы, лосиные да беличьи прыжки. Ни сапог человечьих, ни полозьев.

А пение продолжалось, обволакивая, проникая в самую душу. Старик Никифор снял шапку, перекрестился, глаза его наполнились слезами.

- Свято место… – прошептал он. - Уйдём, ребята. Не нам тут быть.

Никто не спорил. Даже Федот, известный своенравным характером, молча развернулся. Шли назад, не оглядываясь, крестясь на каждую тень. Пение стихло так же внезапно, как и началось, когда миновали старый, огромный, окривевший от удара молнии, дуб. Лес снова погрузился в гробовую тишину.

В Изборске рассказу охотников сначала не поверили. Решили - ветром завыло в камнях или с голоду померещилось. Но через неделю вернулись из той же чащи крестьяне-дровосеки, бледные как полотно. Бросили возы с берёзой, едва ноги унесли.

- Ангелы поют под землёй! - говорили они, дрожащими руками крестясь. - У речушки, на поляне у кривого дуба. Без следов, без людей… Голоса чистые, неземные.

А ещё через месяц проезжавшие мимо тех мест новгородские купцы, искавшие объездной путь от ливонских отрядов, в ночи остановились неподалёку от тех мест. И по приезду в крепость изборскую поведали о том, что над речушкой вместе с туманом пришел к ним аромат ладана. Крепкий, как в церкви. Чудом назвали они это и крестились на купола церквей на торге.

Слух пополз по округе. Старики вспомнили, что и ранее на том месте, слышали необычное. Может, иноки, погибшие в огне, до сих пор молятся о земле Русской? А может, сама земля, пропитанная кровью и молитвами, обрела голос в годы лихолетья?

К речушке той стали приходить люди – не охотиться, не рубить лес, а помолиться. Ставили кресты, приносили иконы. А пение, говорят, слышалось ещё не раз.

Охотники же те больше в ту сторону не ходили. Лука и Федот потом обороняли Изборск от ворогов, а старик Никифор ушёл в иноки. На вопрос, что же они слышали, лишь качал головой:

- Не нам, грешным, судить. Но глас Божий в пустыне - он разный бывает. Иной раз - как тихое пение из-под снега. Страшно это. И спасительно.

***

За окошком кельи уже вовсю светило ранее солнце. Петухи уж давно проголосили свои песни. Монашек всё писал на страницах летописи:

«В лето 6900 от Сотворения Мира обретоша пещеру в горе над речкою Каменцем крестьяне лесорубы, и в ней церковь и келии, и обретоша в них мощи преподобных отцев, и бысть ту монастырь прозванием Печерский».

***

Шли годы, но память о странном пении у речушки Каменец не исчезала. Но местные обходили то место стороной, а пастухи, случалось, крестились, прогоняя стадо подальше по склону. Лес густел, дуб-великан постепенно обрастал мхом и ежевикой. Рядом выросла ель, обгоняя его в росте и заслоняя от солнца.

Случилось это в лето, когда в Пскове княжил Андрей Ольгердович с братом своим, Дмитрием Ольгердовичем, из рода Гедеминовичей. Жил неподалёку от Изборска крестьянин Иван Дементьев, человек праведный и работящий. Наступила осень, и пошёл он в лес за дровами, подальше в лес от опушки, в самую чащу, где росла черная ольха, что даёт жаркое пламя в печи. Выбрал он склон над речушкой Каменец. И вот, рубя сухостой, услышал он старый, могучий треск. Неподалёку от бурелома, что случился за много лет до того, новая буря наклонила огромную ель. И вот она, падая от легкого ветерка, с корнем вывернула пласт земли и камни.

Подошёл Иван, чтобы осмотреться и, может, пустить ствол на брёвна. И замер. Из-под груды вывороченных корней и серых валунов зияла чернота – не просто яма, а словно врата в кромешную тьму. Из чрева земли веяло сыростью, тишиной и… покоем. И запах – не гнили и плесени, а странный, сухой, с ароматом ладана, как в древнем храме.

Спуститься сразу он не решился. Вернулся домой, взял факел и вернулся с сыновьями и соседями. Огненные языки осветили подземный ход, сложенный не руками человеческими, а самой природой, но – удивительно ровный и сухой. Рукотворные ступени вели вниз. Воздух был лёгким, дышащим.

Иван перекрестился и шагнул первым.

Пещеры, промытые водой в твердом песчанике, открывались одна за другой. Как улочки неведомого города расходились в стороны проходы. В первых же нишах в стенах тех улиц они нашли то, отчего сердца застучали как набат: в углублениях лежали истлевшие за долгие годы свитки, простые глиняные черепки да грубо вырезанный из дерева крест. А дальше – длинный коридор, а в нём… вырубленные в песчанике кельи. Невысокие, аскетичные. В некоторых на каменных ложах лежали останки – не страшные, а умиротворённые, будто спящие. Это были усопшие иноки. И ни тления, ни смрада.

– Отшельники… – прошептал Иван, и его шёпот разнёсся по подземелью чистым эхом. - Здесь молились. И спят вечным сном. Вот чьи голоса люди слышали.

Они вышли на свет, ослеплённые не столько солнцем, сколько открытием. Весть об обретении пещер разнеслась мгновенно. Пришли из Изборска священники, пришла и братия из близлежащих скитов. Осмотрев пещеры, старцы заявили: это место особое, Богом хранимое. Пещеры эти были не просто убежищем – они были готовым монастырём, созданным самой природой и усердием неизвестных подвижников. Тех самых, чьи безвестные молитвы, быть может, и выходили временами на свет Божий в виде нездешнего песнопения. Тех самых, что бежали когда-то от татар из Киевской Лавры.

Так началась новая жизнь древнего места. Первыми насельниками стали отшельники, стекавшиеся под сень открытых пещер. Пришёл и священноинок Марк, бывший священник из-под города Дерпт, который и стал основателем обители. Братья выкопали в горе первую пещерную церковь во имя Успения Божией Матери. Монастырь рос, обрастая наземными постройками, но его сердцем навсегда остались те самые, Иваном Дементьевым обретённые, пещеры - «Богом зданные», как назовут их в народе. А вокруг монастыря, как обычно бывает, стала селиться братия, работники, богомольцы. Возникли подворья, дома, торг. Появились стены монастыря. И за всю историю свою так никто эти стены и не покорил. Так и вырос городок, который получил название по открытым здесь пещерам - Печеры, целиком и полностью обязанный своим существованием той осени, крестьянину и вывороченному бурей дереву.

***

Он смотрел на солнечные лучи, что осветили келью. На душе было радостно. История, рассказанная странноприимцем богомольным записана доподлинно. В летописи отражена удивительная история древнего монастыря. Гусиное перо, коим делались записи в летописи валялось под лавкой до самого опахала очиненое ножом. Теперь можно вознести молитву Господу и отдохнуть…