Летучий голландец

Кап….Кап… Кап…

Время, бесконечное время, измеряется здесь, на глубине, каплями конденсата, падающими с подволока.

В подводной лодке всегда сыро. Даже пробковый матрас подвесной постели, когда встаёшь — хоть выжимай.

Кап…

Этому они обязаны не только тому, что вокруг океан, но и…

Кленце, пытающийся отвлечься рассуждениями от происходящего вокруг, от пульсирующей в висках головной боли, начинает путаться и ходить в своих мыслях по кругу.

Холод. Это все из-за холода.

Холод неизбежно просачивается внутрь двойного корпуса.

Возможно, заклёпки были ослаблены службой лодки и срочными погружениями… Нет, нельзя об этом думать. Недавно, их подтягивали пневматикой и притянутые заклёпками почти двухсантиметровые листы запросто выдержат давление темноты…

Но, хоть как-то согретая работой своих мощных моторов, их стальная волчица очень быстро остывает. И вся вода, что они приносят на своих прорезиненных плащах… Вся вода, что залетает, с брызгами сквозь открытый люк… Вся вода из тел — обращающаяся в вонючий едкий пот, исходящая из их ртов и носов с каждым выдохом и выдохом… Вся эта влага рано или поздно испаряется, осаждаясь на холодной как стены свежевыкопанной могилы стали.

Но как правильно, по всем правилам логики, построить рассуждение? Где здесь хоть что-нибудь, противостоящее океану? Где противоречие? Холод? Подлодка остывает до температуры ледяных древних вод и течений, облизывающих стальной корпус как огромный слюнявый язык. Это океан. Влага снаружи… Даже, черт побери, сама вода их тел — это вода какого-то древнего океана! Как реликвия, ритуальная чаша из выделанного человеческого черепа, из которой в каком-то рыцарском ордене причащаются человеческой кровью неофиты, она передавалась по наследству, от самой первой, выползшей на сушу твари — ему… И что значит «какого-то»? Океан всегда один и тот же. Был до штурмана Кленце и будет после него.

Эта мысль была неприятна. Первому помощнику Кленце совершенно не хотелось, чтобы что-то было «после него». Во-первых, что это значит — «после»? Трупы — а он их повидал, повидал достаточно и знает о чем говорит! — лишены возможности ощущать и размышлять. А значит, для умершего Кленце никакого «после» не наступит. Ему вообще будет все равно сколько пройдет времени! А во-вторых, никакого «после» нет и никогда не было. Это просто дрянь, декадентская, вырожденческая глупость! Мир, огромный, теплый, солнечный — существует. И он непременно вернётся туда!

Кап…

Мысли Кленце очень плохо стыковались между собой, в единый поток — как эти капли, но море, словно бы, без труда разобралось в них. Это было, наверное, нетрудно — ведь он ни секунды не молчал. Он сидел, уронив голову на колени, не у переборок или под шахтой перископа, а рядом со штурвалами, управляющим рулями глубины. И говорил. Говорил, говорил и говорил… Просто делал он это шёпотом- так, чтобы его его не услышали. Ни его товарищи, ни, что куда важнее, ТО, ЧТО ЖДАЛО — их всех наверху.

Но замолчать он не мог. Оставаться наедине с самим собой и тишиной было слишком большим испытанием для Кленце. Поэтому достаточно всего лишь плыть не отставая от лодки — и слушать. У подводных существ, говорят, отличный слух, а от забортного мрака его отделяло хорошо если полтора десятка сантиметров звенящей стали и великолепно проводящей любые звуки воды, что заполняла легкий корпус и отлично резонирующие пустоты главных цистерн.

Протяжный звук с которым пытаемый металл отозвался на перемещение масс воды над рубкой и вдоль всего корпуса субмарины походил на стон. Или нет…

Это когти. Вдоль всего корпуса провели огромной ладонью — пальцы на которой заканчивались отнюдь не аккуратными, подстриженными ногтями. Когти, легонько задевая заклёпки, скрежеща по стальным листам — играя как на струнах на измученной стали и на вздрагивающих нервах подводников,

Такие были у ведьм из его детских кошмаров.

Сгорбленные так будто сломанные пополам, неуклюже вылепленные фигурки из сырой глины — слепые старухи-великанши с высохшей, похожей на истрепанные лохмотья кожей. За ними постоянно, по грязи, по шепчущим имена всего сущего палым лесным листьям, волочатся длинные, спутанные грязные бесконечно длинные неподдающиеся даже топору, седые волосы, служащие им единственной одеждой и защищающие их от горного осеннего холода.

Они ощупывают своими огромными когтями, которыми они способны разорвать пополам даже лошадь, заплаканное лицо заблудившегося в их страшной чаще ребёнка…

Кленце вздрогнул. Он слишком резко поднял голову, ударившись затылком о какой-то циферблат. Крик он сумел подавить, а от рассечения его спасла фуражка, да ещё, пожалуй, копна давно немытых и нестриженных, — впрочем, как и у всех, — волос. Но всё равно, его движение увидели — вернее, услышали!

Словно бы удар пришелся по огромной пустой давно проржавевшей цистерне, загрохотал корпус — в ответ на взорвавшуюся вдали глубинную бомбу.

По крайней мере, это казалось похожим.

Звук этот был естественным, механическим — и, Кленце это чувствовал, — то, что касалось лёгкого корпуса подлодки ушло. Временно, отпугнутое эхом взрыва наполненного химической взрывчаткой стального цилиндра.

Из душного, холодного полумрака центрального поста, в котором как в джунглях всё заплеталось стальными лианами труб и трубочек различной толщины, на него уставилось множество горящих жёлтым огнем глаз.

Они разорвали бы Кленце — вернее, задушили бы подушкой, которую один из них уже держал в руках, — но взрывы могли прекратится в любой момент. И тогда ничто бы не замаскировало тихих, но все же слышных, захлёбывающихся звуков казни от акустика. Подушка не скрыла бы его смерть — от ЖДУЩЕГО…

Это могло наступить в любой момент — а могло продлиться ещё и ещё, до бесконечности, если наверху определили хотябы приблизительно, глубину откуда пришёл звук и сейчас засыпают весь квадрат «ящиком». Серии по семь бомб, каждая установлена на одну и ту же глубину -и все вместе они накрывают все пределы глубин на которых может спрятаться их подлодка. И ведь не угадать когда…

Подлодку сотрясло достаточно близким взрывом

ТО, ЧТО ЖДЁТ хотело убить — но сейчас оно и спасало его!

Кленце хотел расхохотаться, прямо в лицо этим тварям, которых он ещё недавно считал своим экипажем. Всё равно бы эти трусы ему ничего не сделали бы, боясь ТОГО — но обнаружил, что несмотря на раскрывающийся рот, он не мог смеяться.

Фуражка из-под которой выбивались редкие, седые волосы. Резиновые сапоги — и черный, непромокаемый плащ, поливаемый солёными брызгами.

Звуки взрывов повторялись — и, на этот раз, они шли один за другим.

Тот, на борту ЖДУЩЕГО, никак не мог подобрать нужную установку на взрывателях.

Кленце сам не заметил, как он перестал воспринимать ЖДУЩЕЕ как единую, готовую сожрать его тварь. Раз там был офицер минно-торпедной части — такой же как он сам, только на борту лодки!

И испугался этого, сильнее, чем рвущихся в воде бомб.

Нет, невозможно!

Стоит начать думать о ЖДУЩЕМ, как об обычном миноносце, с людьми, подчиняющимся логике правил подводной охоты — и всё, враг станет не таким уж страшным!

Способным убить, да — но не страшным! А это решает всё.

А отсутствие страха, отсутствие осторожности… В конце концов, Кленце видел ЖДУЩЕЕ!

Оно не могло быть обычным кораблем.

Пусть его воображению представляются мертвецы с пустыми глазами, кости которых удерживаются почерневшей плотью и забившимися меж суставов илом и водорослями — и мокрой, с которой потоками льется вода, но такой свежей, с иголочки, формой!

Конечно же, тёмно-синей, английской — ведь все англичане пришли из ада, как и ЖДУЩЕЕ!

Пусть падает нижняя челюсть с чёрными зубами, грозя поглотить весь мир — потому что рыбы сожрали мышцы, удерживающие лунообразную кость в пристойном положении

Пусть.

В этом много от детских страхов, от историй который рассказывают старики или сами мальчишки, друг другу, не меньше глупостей взято из дешёвых журнальных историй, печатающихся с продолжением.

Но пусть так!

Даже эти фантазии ближе к истине, чем обыкновенный миноносец или охотник.

Мертвый, множество дней мёртвый англичанин шел вдоль мокрых рельс на которых покоились ряды взрывоопасных бочек. На подбрасываемой волнами на корме ЖДУЩЕГО, несмотря на свежий ветер Атлантики и волны, стремившиеся смыть всю дурно пахнущую мерзость с металла, пахло, так будто кто-то раскопал недельную могилу — но огромный мертвяк со сгнившим лицом из чёрного мяса, на костях которого почти не осталось даже остатков гнилья и рваной кожи, не обращал внимания на этот смрад. Он очень ловко орудовал квадратным ключом у гидростатических взрывателей, устанавливая глубину на которой внешнее давление высвободит ударник — одна бомба за другой, одна за другой…

Замедляемые только вязкостью воды и своей, абсолютно не гидродинамической формой, широкие ребристые бочки медленно покачиваясь, погружались в бездну. И как только вокруг гас свет — они взрывались, превращаясь в облако пара и света!

Кленце пытался считать взрывы, но они продолжали тонуть, тонуть и тонуть…

Подталкиваемые мокрыми, замерзшими (Или никогда и не бывшими теплыми?) руками, они катились -медленно потому что весили как добрый телёнок и быстро, даже по мокрым и скользким от воды и смазки рельсам бомбосбрасывателя, их не протолкнёшь, даже силой трех трупов, — со страшным плеском, взметая сотни брызг, падали падали и падали, около серого, плоского как грудь девчонки, транца за котором кипела, взбиваемая могучими винтами вода…

Достаточно раздаться взрыву всего в десятке метров, чтобы стыки соединения и даже шпангоуты не выдержали — стальные листы просто вомнет внутрь, как скорлупу на вареном яйце! Даже в полусотне метров, корпус будет поврежден так, что подлодка не сможет избавиться ото всей воды и всплыть. И, постепенно, под давлением будет сдавать, трескаться, как стекло под каблуком. Заклёпки будут пропускать воду — сначала заметной фильтрацией, набегающей по округлым стенам, каплями, а потом и струями. А спастись с такой глубины, даже с аппаратом Дрегера…

Да и зачем всплывать на поверхность? Чтобы тебя, полумертвого от эмболии, выловили …

Кленце замахал руками отбиваясь руками от холодных, скользких… С которых, как перчатка, слезала кожа! Нет, он не хотел! Оставьте его! В воде теплее, чем ваших лапах!

Но его никто не спрашивал и его тащили.

Его, в самом деле, куда-то тащили!

Болезненное прикосновение окровавленного затылка к решетчатому настилу, который столько раз гремел под его ногами, заставил его вернутся к реальности. Удар за ударом…

Он ничего не понимающе посмотрел вверх — грубо схватив за ноги, двое матросов тащили его. Он пытался отбиваться — но что он мог против двух сильных, разъяренных и доведенных до безумия мужчин? Да ещё в таком неудобном положении?

В мгновение ока, он понял их замысел.

Пока бомбёжка продолжалась, можно было всё — всё равно эсминец ничего не слышал

Карл-Генрих… Капитан… Не хорошо так говорить — но, слава богу, вас там нет. Впрочем, если бы вы остались в живых, это стадо свинопасов ни за что не осмелилось бы на бунт.

Его швырнули на одну из коек. Грубая ткань подушки, царапающая кожу и пропахшая потом, была положена и вдавлена изо всех сил в его лицо не давая вдохнуть.

Сейчас, когда капитана больше нет, старший офицер на лодке, всё ещё выполняющей его последний приказ — это он, Кленце.

Но можно ли его считать таковым?

После этого?!

Капитан бы…

Он бы легко обманул ЖДУЩЕЕ и ушёл бы от самого дьявола.

Руки ему держали крепко — но он продолжал пытаться вырваться. Или, хотябы, вдохнуть воздуха ртом — но между губ набивалась влажная от слюны ткань подушки. Ему всего-то надо, что продержаться до окончания бомбежки и тогда они должны будут его отпустить- чтобы их не услышали на поверхности.

Бомбы грохотали. Ближе, ближе… Пугающе близко — или до его слуха докатывалось, сквозь метры воды, сталь корпуса и пух подушки, эхо далёких разрывов, тихое на фоне других взрывов. Это, странным образом, действовало на него успокаивающе.

Всё вместе, это походило на долгий протяжный хохот — если бы дрожащая, мучимая под гидродинамическими ударами сталь могла хохотать, испытывая извращённое наслаждение от причиняемой ей боли.

У эсминца на борту, похоже, был нескончаемый запас глубинных бомб и расходовал он его безо всякой жалости.

Рванула последняя, одинокая бомба — и всё затихло.

ЖДУЩЕЕ вновь начинало слушать океан.

Лодка качнулась. Заполненный водой лёгкий корпус толкнуло течение.

«Которого здесь раньше не было», — отметил про себя тяжело дышащий Кленце, который лежал на койке, глядя в низкий стальной потолок.

Что-то большое проплыло вдоль корпуса лодки.

Возможно, это был зубастый кит, что нырял здесь, надеясь, своей огромной челюстью схватить щупальце кракена -и вытащить его из уютного и безопасного убежища, которое тот сам построил, подтащив своими мускулистыми щупальцами неподъёмные камни

И когда над его головой начали рваться сотни фунтов взрывчатки, нежный слух морского гиганта просто отказал -и он обезумел, когда ТО, ЧТО ЖДЁТ лишило его чувства на которое тот полагался больше, чем на зрение.

Именно рывок ослеплённого, точнее, оглушённого левиафана и вызвал это сдвижение масс воды, настоящий подводный обвал.

Или это была касатка, что тоже способна нырять на такие глубины.

Она меньше левиафана — но, всё же, самка весит поболее чем весь боезапас торпед на борту лодки и быстра как торпедный катер…

Что-то снаружи вернулось обратно, когда бомбардировка ЖДУЩЕГО закончилась. Оно наблюдает за происходящим в центральном посту. И на лодке вообще.

Ему нравится слушать людей. Внимать бормотаниям и жалобам Кленце.

«Или это просто течение. В конце концов…»

Руки, давящие на подушку и прижимавшие его запястья к стальной раме подвесной кровати, исчезли раньше чем он поднял её и скинул на пол.

Конечно же, никого рядом с ним не было. Никто даже не смотрел в его сторону.

Он даже не услышал звуков уходящих обутых в матросские ботинки ног.

Течение!

Какое глупое и пошлое объяснение, подходящее только для недалёких умов! Никогда и ни за что на этом свете не бывает ничего простого, объясняемого одной фразой!

Лейтенант Кригсмарине очень медленно, стараясь не разозлить зверей, носящих человечью кожу ещё больше, поднял правую руку, поднес к затылку и неслышно потёр место удара, стараясь растереть, разогнать боль.

Где-то вдали взорвалась ещё одна бочка со взрывчаткой.

Одна.

Других не было, сколько бы не ждали.

А ЖДУЩЕЕ было упорнее, чем он думал.

Удар о циферблат, казалось, разрушил и без того хлипкое равновесие каких-то жидкостей в организме Кленце. Ядовитая, наполненная окислами кровь, капала куда-то в темноту, разъедая его нутро как самая настоящая кислота. Головная боль, казалось, ставшая совсем незаметной и отступившая куда-то на второй план, вернулась. Она просто спряталась где-то глубинах мозга, как тлеющее пламя прячется в сердцевине полена — сейчас вспыхнула, выжигая мозговую ткань.

Вслед за этой ослепительной вспышкой наступила тьма. И посреди этой тьмы пальцы Кленце, бедного Кленце, которому сейчас было так холодно будто бы он упал в подёрнутое тонким ноябрьским ледком лесное озерцо — и там, во тьме, куда его утянула тяжёлая намокшая ткань формы, в холодной как жидкая ртуть воде, пившей из него кончиками своих пальцев в ледяной каше донного ила, грязи и песка нащупал то, что старался забыть. То, что потерял….

Последний патрон химического регенератора выдохся. С каждым неслышным выдохом, что тихо и неслышно, как душа, отлетающая на суд господень, исходил из раскрытых ртов сваленных то там, то здесь высохших покойников в синих свитерах с высоким горлом, в прочном корпусе подлодки накапливался тяжёлый газ…

Только титаническим усилием мысли можно заставить себя верить, что он не единственный живой в этом стальном склепе. Впалые, небритые щёки, покрытые разводами машинной смазки и грязи. Закрытые глаза. Даже не сидят, а просто валяются где попало и мышцах нет ни одной искры жизни. Трупы — как есть трупы. И все они — в одной яме! Даже челюсти у них — отпавшие как у покойников. Кленце помнит как хоронили деда. И, чтобы не открывался извергающий гнилостный смрад рот и лицу покойного получилось придать хоть какую-то пристойность, деду, прямо в гробу, перебинтовали лицо…

Это всё потому что, эти дураки стараются дышать ртом. Глупое предубеждение, что будто так человек будто бы вдыхает меньше. Кленце умнее этих недалеких и суеверных как крестьяне матросов. Он знает, что мозг нельзя обмануть. Химическая топка организма регулируется очень тонко. Тут в дело вступает даже не мозг, а сама основа жизни. Окисление углеводов в клетках безжалостно берет своё. Как ни хитри, а правую сторону химического уравнения не обманешь. Всё равно вдохнёшь столько сколько надо…

Кленце легонько помотал головой и тут же уронил её обратно на простыню. Среди этих живых трупов только он продолжал, хоть иногда, двигаться, но встать уже не было сил.

Кап…

Сколько не пытайся контролировать мысли, отвлечься и думать о чём-то другом всё равно они идут по кругу, возвращаясь произошедшему с ними. Попытка контроля мыслей — это ведь ещё одна форма сумасшествия, не так ли? Вот и сейчас он уже некоторое время думает об одном и том же, а именно…

Сколько же ещё может идти на глубине, до полной разрядки аккумуляторов, их подводная лодка?

Может, аккумуляторы уже давно разряжены?

Кап…

Заледеневший металл подлодки тихо звенел падающими каплями вездесущего конденсата и воды, просачивающейся сквозь ослабленные, не так плотно прилегающие к стали, заклепки, будто под молоточками горных гномов.

Или дело не в падающей воде …

В пустотелом корпусе, как в странном, созданном каким-то безумным гением, продавшим за него душу дьяволу, музыкальном инструменте, резонирует поисковая волна из едва слышного звука превращаясь в заставляющий дрожать, прямо внутри мяса, нервы звон, к которому, как к боли от ожога, нельзя привыкнуть.

Кап…

Сейчас вопрос был лишь в одном — слышит ли этот звон и эти капли один Кленце? Если «да» — то это хорошо. Поверьте, не так страшно сойти с ума в железной коробке, где рядом множество сильных рук. Да и Кленце не мог представить себя буйным сумасшедшим, он всегда был тихим мальчиком и не отличался особой силой. Но если нет…

Скорее, нервами, что выматывал, дюйм за дюмом, каждый оборот гребного вала, вращавшегося уже не остановленным электромотором, а вертикальным движением воды … Так вот, этими самыми нервами, чем слухом он ощущал — ТО, ЧТО ЖДЁТ никуда не ушло.

Сейчас было даже неважно, что углекислый газ постепенно пожирает не только осторожность, но и саму человечность — не только в Кленце! В любую секунду, один из этих «покойников» может запросто вскочить и с воем грохотом пронестись по коридорам подлодки, чтобы размозжить себе лоб о рукояти клапанов или массивный люк. Или начать стучать как можно громче о переборку, завывая, выкрикивая точную глубину лодки и требуя, чтобы ЖДУЩЕЕ убило его именно его своей бомбой первым — ибо он так устал…

Нельзя сказать, что сам Кленце не понимал их. Ради одного глотка свежего воздуха воздуха, кислорода, который бы окислил их кровь — или, хотябы, быстрой смерти, — можно запросто продать свою душу дьяволу. Лишь бы эта пытка не длилась.

Но она продолжится…

Насколько он начал разбираться в ЖДУЩЕМ — она будет длиться пока на пока на субмарине есть хоть один живой

Словно бы подтверждая мысли первого лейтенанта, огромный стальной корпус, продолжавший двигаться по инерции, простонал, словно бы от боли, как если бы его сдавили челюсти какого-то невероятно огромного чудовища.

Кленце видел их лодку со стороны — так же четко, как если бы она стояла ошвартованная у бетонного пирса.

Сюда не проникает свет, но очертания лодки угадывались им, легко различимые в каком-то странном изумрудном свечении, как если бы вокруг корпуса, в завихрениях странных течений, кружился светящийся потусторонним светом планктон, собравшийся в эту точку Атлантики со всего океана

Его голова лежала на боку и широко раскрытые глаза первого вахтенного офицера смотрели прямо на шкалу с черными жирными буквами готического шрифта — «Tiefenmesser».

Может. этот прибор менее точен, чем тот, что на центральном посту, но…. Какая разница?

Их лодка провалилась очень глубоко. Даже слишком. Они чудом смогли сдвинуть в нейтральное положение заклинившие рули. Возможно, ещё минута- и конструктивной прочности корпуса могло не хватить. Но ведь хватило же? И ещё ТО, ЧТО ЖДЁТ всё ещё никак не может найти их под холодным как могильная земля одеялом из вод Атлантики.

Не правда ли, придаёт оптимизма? Для службы на подлодках требуется быть оптимистом. Пессимисты здесь умирают, или сходят с ума, — очень быстро.

Холодная земля…

Насыпанная на задраенные накрепко люки.

На эту глубину уже не проникает свет. Здесь нет бактерий. Нет фотосинтезирующих водорослей. Нет рачков, что могли бы ими питаться. Нет рыбы, жрущей этих рачков. Эта вода мертва. С самого сотворения мира.

Нет и могло быть явившегося его воображению совершенно неземного оттенка зелёного — потому что просто некому его излучать! И вообще, не так светит потревоженная движением подводного крейсера ночная живность. Это должны быть синие, тут же исчезающие всполохи…

Нет, это совершенно неважно! Видов планктона, наверное, сотни, а он никакой не биолог. Возможно, среди них есть и светящийся потусторонним зелёным светом. Но отсюда, из запертой подлодки, выхода нет. В воде на этой глубине нет или мало кислорода. Да и крупповская сталь отличается высокой стойкостью к коррозии. Если ничья рука не коснется клапанов и балластные цистерны не будут продуты, не сдадут соединения, сделанные халтурщиками из Лориана, каждый раз находившими новые способы их убить, то… Наверное, подводный крейсер будет двигаться вечно. Возможно, металл даже успеет покрыться защитной пленкой из соединений, спасаясь от морской соли. Вода ни за что не проест корпус и даже спустя тысячу лет они будут плыть, если только течение не ударит их о подводные скалы.

И всё это время ТО, ЧТО ЖДЁТ… Оно не уйдет, сколько бы времени не прошло — пока на получит нефтяную кровь подлодки.

ПОКА НЕ ПОЛУЧИТ КРОВЬ, ЕГО, КЛЕНЦЕ!

Кап…

Если вода не мерещится его воображению -это тоже плохо. Значит, взрывы всё же достают корпус, который без того был ослаблен срочными погружениями… А они не могут сейчас запустить мотопомпу!

Наверное, он напрасно сейчас воюет, пытается найти выход из положения и из своего стального гроба. Он, как все здесь, на своём месте. Под солнцем никому из них давно нет места. Всё дело в том, что они просто-напросто давно мертвы. А дышать свежим воздухом могут только живые… И ТО, ЧТО ЖДЁТ, как строгий чиновник, исправило это нарушение. Сейчас они находятся именно там, где всем покойникам и надлежит быть — по все утверждённым министерствами параграфам и рескриптам.

Этот корабль стрелял по ним, бомбил их? Верно. Ну и что из того?

Полиция во Франции тоже стреляла без предупреждения по мародёрам, копающимся в брошенным гражданским населением домах.

А они, по сути, и были такими же ворами — крали чужой воздух…

Но ведь ему, пусть и мёртвому, всё ещё хочется дышать!

Рана на голове. растревоженная волочение поп олу и грубыми прикосновениями стали, горела как от прикосновения раскаленного камня.

Кленце поморщился. Он всё бы отдал сейчас за лёд или что-нибудь металлическое — ведь металл всегда достаточно холоден,

Непроизвольно сунув руку в карман, он, с удивлением наткнулся на положенный ему пистолет.

Приподнявшись, он смог сесть на койке. Та звякнула под его движением и он вздрогнул. А потом, мысленно, засмеялся. Звук был одиночный и слабый — ЖДУЩЕЕ недолно было его услышать. Да. не должно! А звери не осмелятся кинутся на него. Все звери боятся пороха и пуль…

Кленце медленно и аккуратно, прикладывал оружие к голове, стремясь охладить рану -и тут же поднимал его, пока кровь не успела прилипнуть к металлу. От прикосновения квадратной и холодной рамы пистолета становилось чуточку легче.

Чем дальше- тем соблазнительней выглядела мысль о том, чтобы забыть о том, что вода прекрасно проводит звук, о том, что НАВЕРХУ ВСЁ СЛЫШНО. Послать к чёрту экипаж, Великую Германию, фюрера, папу Дёница и просто, закрыв глаза, нажать на спусковой крючок. Так, чтобы под пулей треснула кость черепного спода. Тогда всё закончится…

Кленце, может быть, и так поступил так, но химия организма безжалостна — тяжёлый от угарного газа воздух давил на плечи как могильная плита, отбирая оставшиеся у него ещё немногие силы. Усталость была так сильна, что он едва мог шевелить головой. И, кроме того, он относился к редкой породе людей у которых граница, перешагнув которую не надеешься больше выжить, больше напоминает, не начерченную мелом линию, а натянутую резинку — чем дальше идёшь, тем больше она натягивается. И перепрыгнуть не получается — по ногам хлещет.

На сколько ещё хватит в нём упругости этого душевного каучука — прежде чем он всё же лопнет?

Профессия моряка была наследственной в их семье. Его предки самого качались на палубах неуклюжих округлых коггов — боевых и торговых кораблей Ганзейского союза. Правда, мало, кто из них, как дед, смог спокойно спать не в сырой постели из раковин и водорослей, но всё же такими предками гордится стоило!

Согласно семейной легенде, именно предок Кленце свалил на колени этого великана-пирата, их главаря — и когда ему палач отрубил голову, тот встал и побежал именно к прадеду Кленце. Не к палачу, не на городской совет бросился, а именно к нему побежал. И как только он его учуял — без головы-то… Огромный мертвяк, наверняка, задушил бы капитана и черт его знает как его убить, уже мёртвого-то… Но тут кровь, бившая фонтаном из обрубка шеи, всё-таки закончилась огромном, как скала, теле.

Это потом уже придумали, что, якобы, спасти своих хотел, добиться у бургомистра помилования тем мимо кого пробежит уже безголовый… Глупости всё это. Только злоба и ненависть обладают достаточной силой, чтобы поднять мертвеца даже из-под тяжёлого камня.

Потому и закопали его обезглавленное тело на Рюгене, в прибое, там где заканчивается земля и нет ещё моря — чтоб точно покойник не встал. А отрубленную голову бросили в огонь.

Маленький Кленце впервые усомнился в россказнях деда. Разве мог бы кто-то встать с отрубленной как у идущего в суп петуха головой?

— Я бы смог! — зарычал, внезапно разозлившийся дед, — И даже мертвый достал бы любого, посмевшего поднять на меня руку! И у тебя это тоже бы вышло — если ты нашей крови, а не ублюдок, принесённый Эльзой в подоле!

Тут на деда обрушилась мать и Кленце, всегда предпочитавший быть подальше от кричащих взрослых, ушёл, тихо притворив за собой дверь — хоть его никто и не отпускал…

Их семья была большой и у них было много родни помимо деда. Всё, что он помнил о нём укладывалось в одно короткое, но ёмкое, пусть и грубое слово. «Сволочь».

Дед был жесток. От него постоянно пахло табаком и алкоголем — за которым он часто посылал маленького Кленце. Тяжёлого подзатыльника или оплеухи отвешенной жёсткой как старая доска рукой, вместе с громовым рычанием из пахнущего кислым спиртным духом рта, в котором с трудом угадывались слова — а то и удара кулаком бывшего первого помощника и совладельца затонувшего парусника, привыкшего без жалости гонять матросов, удостаивался не только маленький Кленце, что хоть как-то могло быть в порядке вещей, но и даже, его, до сих пор боящаяся его повзрослевшая и успевшая овдоветь дочь — мать Кленце, которую он ненавидел за выбор мужа.

Кленце никогда не понимал почему они жили вместе с именно с этим человеком.

Как не понимал сейчас — почему же именно ртуть пришла ему в голову, в качестве мысленной иллюстрации забортного холода, пропитавшего воду, которую сейчас разрезал обтекаемый как копьё форштевень подводного крейсера, украшенный как фигурой летящей богини — страшной пилой, способной порвать стальные кольца противолодочных сетей?

Старший механик, появившийся на лодке куда раньше Кленце, рассказывал, как однажды, всплыв, они обнаружили на ней мертвого китёнка.

Серокожий великанский ребёнок, выбитый из своего стада, — или оторванный от материнской груди, — ударом тысячетонной субмарины, шедшей полным ходом, висел брюхом на сетерезе. Движение субмарины протащило его по всем тупым, как волчьи клыки, но таким же толстым и прочным, способным рвать стальные тросы, треугольным зубьям. И, зацепившись распоротым брюхом за них, только слегка перевалив за край зазубренной двухметровой стальной балки, как большой бесформенный тюк с бельём, брошенный через забор, но зацепившийся за доски. Он висел там, будто туша разделанного мясником телёнка над ведром для крови, продавив даже частью своего веса тянущийся к рубке трос, что, обычно, помогал приподнимать и раздвигать защитные сети. Внутренностей в нём уже сильно не хватало — в разорванном пилой брюхе не было почти ничего.

Из брюха малыша не вываливались мокрые мотки кишок, желудок или прочие потроха, какие привычно наблюдать забитой коровы -только разорванное мясо и пласты жира. Разрезанный ворами большой кожаный мешок, не дать, ни взять. Впрочем, так оно и было — следы громадных укусов на серых плавниках и похожей на громадный сундук голове были достаточными уликами.

Под водой лодка идёт не так быстро, как на поверхности — да и на поверхности её не назовешь ходкой, — и проворные сельдевые акулы легко могут её догнать. Того малыша начали жрать когда он был ещё жив, на зубьях пилы.

Разбавленная океанской водой кровь, стекала на палубу из разорванного нежного белого брюха и тут же смывалась волнами — неспособная накормить всё ещё голодных тварей, так и кишевших около носовых аппаратов.

Целую неделю подводники потом лакомились китовым мясом и жиром — что успели срезать быстро тупившимися ножами с туши, пока один из матросов поскользнулся и чуть не улетел за борт, прямо в разинутую, полную треугольных зубов пасть.

Матросы засмеялись — и вместе с ними смеялся их товарищ, чуть было не отправившийся в пасть акулы. Скорее всего, это бы забылось, оставшись предметом для редких шуток. Но стоявший на мостике капитан услышал крики — и слишком вовремя отвлёкся от разглядывания горизонта в линзы бинокля. Увидев, как упавшего ловят и затаскивают обратно, он громко велел заканчивать весь этот цирк и поскорее выбросить тушу в море.

Когда тушу китового младенца сумели-таки протолкать вниз по громадным, с кулак, зубьям сетереза, то только тогда и обратили внимание, что пила, несмотря на таран двадцатитонной туши на полном разгоне (Они уходили от конвоя после атаки), не пострадала ни в малейшей степени. Ни малейшего изгиба на закалённой стали самого бруса или треугольных балок опор, ни ничтожнейшей трещины на сварных соединениях не было заметно.

Как жаль, что под эту пилу тогда не попалась плывущая рядом с ними и наблюдающая за ним тварь!

Когда их рули были заклинены в предельном положении и они падали в тёмную бездну с ужасающей скоростью — Кленце тогда казалось, что он не успел даже вздохнуть, как подводный крейсер провалился на предельную глубину и обтекаемый корпус затрещал от натуги.

Все сотни тонн водоизмещения, вся набранная им масса воды, уходили на глубину почти отвесно — как вонзающееся в шею, падающее сверху лезвие бандитского ножа. Они ударили бы и они пробили даже самый прочный череп любого чудовища.

Даже если и стармех тогда и приврал, даже если бы подлодка протаранила бы не отвратительную морду этой твари, то разгон и сила удара были таковы, что даже тупая пила сетереза запросто пропорола бы самую прочную и гибкую кожу, разорвала бы в лохмотья самые толстые и и тугие жгуты мышц.

О, это было бы просто замечательно!

Даже если мясо окажется никуда не годным из-за пропитавшей его крови — тухлой и мерзкой, насквозь ядовитой и холодной — как… Ртуть?

Почему же опять ртуть -как яд, а не, скажем, мышьяк? Цианид? Любой иной яд? Почему опять мысль о том, что кровь существа, плывущего рядом, дожидающегося его гибели (Да. Он понял разницу между ними! ЖДУЩЕЕ хочет убить. А это наслаждается их медленной смертью. Как цезари наслаждались львами, рвущими христиан…) такая же серебристая и текучая как и этот ледяной металл заставляет его пальцы дрожать?

Почему ртуть — а не прозрачный азот или другой газ, принимающий форму жидкости при величайшем холоде? В этом есть какой-то смысл? Ведь нельзя сказать, чтобы он был диким буршем…

— Жаль, очень жаль! — качая головой произносит профессор. Студент Кленце подавал большие надежды и второго такого понятливого такого лаборанта ещё поискать. Он мог бы даже хлопотать о некотором увеличении жалованья…

Нет, ответ всё тот же.

— Жаль, очень жаль! -повторяет он кивая головой как китайский болванчик

Но сейчас в стране многое менялось. Наступало такое время, когда легко можно было подняться по карьерной лестнице. Правильно разыграв козыри, он смог бы получать даже больше, чем любой из преподавателей.

— И куда же вы …?

Внутри Кленце вновь всё оборвалось, когда ему подумалось, когда он представил себя говорящим матери, что бросил институт.

И он сказал, что пойдёт на Флот.

Ведь он был настоящий Кленце!

И в это же время, он (Или бывшему лаборанту только показалось?) почуял знакомый дух крепкого, с известью и перцем, табака, услышал грубый хохот деда — а также почуял на своём плече широкую как лопата, тяжелую ладонь, ободрительно похлопывающую его по плечу.

— Всё так, всё правильно… Уж чего море получить захочет -то обязательно приберет! — говорил, хохоча, к тому времени давно умерший дед и голос его был похож на рёв прибоя, — Того уж никак не отпустит!

Что имел ввиду сам древний патриарх их семейства, тут же спрятавшийся там, где прячутся от дневного света ночной туман и предутренние сны? Кто б только сказал…

Деду можно было верить в таких делах. Маленькому Кленце очень западали в душу его страшные рассказы о мысе Горн и Мальстреме о воронке, засасывающую изломанные корпуса кораблей в гнилые, илистые озёра Ада, — и тут же выплёвывающую их обратно, вместе с раздробленными телами, донной грязью и искореженной сталью. И вернуться оттуда было никак нельзя…

— Разве, что способ найдёшь — обмануть. Или за себя кого-нибудь обещаешь прислать морскому чёрту на выкуп…

Морским чёртом рыбаки с Гельголанда называют маленькую рыбу, чей рот открывается шире её головы. Её вытаскивают, иногда, если сети погружаются во мрак почти -так же глубоко как сейчас идёт У-457.

Сама мысль о том, что надо бояться живущих внутри моря чудовищ, была глупа.

Оно само и есть чудовище. Самое первое. Самое большое. Обволакивает стальной корпус огромным, бесконечным телом из ледяной слизи, возникшей из мириадов поглощенных им трупов. Облизывает, трогает лодку глубоководными токами. Настойчиво шепчет что-то прижавшемуся к проходящим за его спиной трубам бедному Кленце, чьи пальцы дрожат не то от страха, не то от сырого, осеннего холода внутри подлодки, а разум измучен кислородным голоданием.

В страшное море деда поверить легко.

Но если, кроме этого моря, какой-то бог — например, тот которому молилась каждый вечер мать, — и в самом деле есть на свете, то хотелось бы знать за какие грехи он его наказывает?

Кленце всегда был тихим, послушным ребёнком. И именно из-за этого мягкого и спокойного характера, дед всё время подозревал, что он — не его внук. Он, за всю свою жизнь не обидел даже букашки.

Внутри подлодки, старший помощник, тихо подрагивая из-за холода от которого не защищал металл, стараясь даже случайно не хлопнуть ладонями, оперевшись подбородком на высокий воротник шинели, закрыл глаза и сложил руки в молитвенном жесте.

Но на самом деле, посреди бескрайнего поля, потеряв занесённую метелью дорогу, стоял сирота Кленце. Сирота — несмотря на то, что у него есть и мать, и дед.

Такой же холодный, как и несомый им мелкий снег, ветер трепал старый, истрёпанный шарф. Проникал под его драное пальтишко на котором давно не было пуговиц. Трепал давно не мытые, нечесаные, свалявшиеся в страшные колтуны, волосы ребёнка. Забирался в отошедшие носки многократно перевязанных тряпками башмаков, превращая кровь в пальцах ног в промерзшую воду, несущую нерастаявший, мокрый снег.

Раскачнувшись, он упёрся в твёрдую как камень мёрзлую землю, приподнявшись на кончиках пальцев ног и отведя руки за спину в дерзком жесте — будто в самом деле собирался полететь — туда, к нависшим над ним тяжёлым, холодным серым клубам, нёсшимся со страшной скоростью под высотными ветрами, и спросить про всё у Господа его матери.

Тучи катились по небу, гонимые высотными ветрами со страшной скоростью.

Тучи были одинаковы — как камни в крепостной стене.

Наверное, они были и такие же твёрдые — чтобы надёжно загораживать небо от Кленце.

Но сейчас, когда пришло время закрывать все счёты, он имел право хотя бы знать — за что?

За что его наказывают? Почему его оставляют на холоде? Почему топят?

Почему его отдают этому страшному седобородому незнакомцу с длинными волосами, чьё лицо скрывает в широкополая шляпа, а на плечи наброшено тяжёлое, странно пахнущее, жесткое пальто? Год от года, он ходил по всем дорогам Германии, забирая у родителей ненужных детей — и что-то не было видно рядом с ним оравы малышей. Только его кожаное пальто становилось всё тяжелее и толще…

Но бог молчал. И тучи всё так же катились по небу, похожие друг на друга как камни в крепостной кладке -и такие же холодные.

А ТОТ незнакомец, которому он был обещан, спокойно ЖДАЛ, стоя за спиной у Кленце.

И высохшие, мертвые растения, остатки забытого лета, так и не рассеявшие свои семена, качались за спиной мальчика на снежном ветру…

Врядли уже может получится спастись — ведь винты ТО, ЧТО ЖДЁТ до сих пор вращаютс я над их головой.

То затихая, то снова пробуждаясь — но никогда его двигательная установка не даёт полный ход, чтобы уйти из квадрата.

Он загнал их сюда… Сколько же уже часов прошло?

Как и с ёмкостью аккумуляторов, ответ не имел смысла. Само понятие времени теряло всякий смысл здесь. Как и сама подлодка, оно, и как тот страшный корабль, буквально, законсервированы. Застряли — как муха в янтаре. Все трое. И теперь не уйти, пока застывшую и окаменевшую в холодной воде смолу кто-то не разобьёт.

Интересно, там наверху -так же холодно? Или всё же взошло солнце? Он прекрасно помнит, что когда они уходили под воду это была ночь.

Патрульные бомбардировщики Береговой Обороны не давали им всплыть несколько часов. Чтобы восстановить заряд в батареях, решено было идти в надводном положении, даже не взирая на испортившуюся погоду. Они опаздывали, к точке рандеву с конвоем — но всё ещё могли успеть…

Внутри лодки было сыро и постоянно стучала мотопомпа- высокие волны высотой, не менее десяти метров, постоянно захлестывали в люк на рубке. А открывать его так или иначе приходилось — уже для того, чтобы, просто-напросто, проветрить подлодку.

Кто заметил «Арандору» первым?

Кленце, в числе прочих, дежурил, вглядываясь через ночной бинокль в хлещущую ледяными брызгами ночь. Он не мог с этим спорить.

Но нет, это никак не мог быть он!

Почему должен быть виноватым он? Там ещё поднимался капитан. И была вахта обер-фельдфебеля — их штурмана…

Там было полно народу, кроме него.

Он помнил, как кто-то попытался закурить, но очередная волна ударила в борт лодки и спички, вместе с сигаретами, полетели за борт.

Нет, это был точно не он.

Он даже собирался прекратить поиск — потому что сколько не ломай глаза, а ничего не разглядишь в подступающих сумерках.

Но тут раздался вопль:

— Две мачты! — матрос с невероятно острыми глазами, тыкал пальцем куда-то в опускавшуюся на океан ночь, -Две мачты и дымовая труба!

И тут все увидели его — будто ветер, издеваясь над ними, слепил огромный роскошный трансокеанский лайнер, из воды и облаков.

Гигантский корабль, достойный всех торпед, что у них в аппаратах, шел наперерез курсу лодки.

— Шпарит так, будто у себя дома, в Темзе! — ядовито ухмыльнулся кто-то, отмечая, что там будто бы не помнили об угрозе из-под воды, не считая нужным терять скорость на зигзаге.

По всем конвенциям, этот корабль должен был быть неприкосновенен — и кроме того, е обладал весьма неплохим ходом. Поэтому, его капитан, рискнул оставить медленно тащившиеся угольщики и вырваться вперед.

— Сейчас мы напомним им, что ещё нет.

Кажется, это всё-таки был штурман.

Или капитан?

Это не он принял решение атаковать!

НЕ ОН!

Если бы решал Кленце — они бы не дали залп по «Арандоре». О нет, ни за что! Он бы отпустил лайнер.

Море никак не утихало и выброшенная из трубы «рыбка» неизбежно станет бы игрушкой волн. В таких условиях, никто не мог сказать наверняка, выдержит ли чувствительная аппаратура торпеды борьбу с бушующим морем и сохранят ли гироскопы угол наведения. Стрелять в таких условиях — означало выбросить в морскую пучину несколько десятков тысяч марок сложной машинерии за которую спросят по возвращении.

Но капитан решил… И Кленце, наверное, мог его понять.

Всё-таки слишком велик соблазн вычеркнуть из регистра Ллойда ещё четырнадцать тысяч тонн, идущих вне конвоя, простым, удобным для расчёта курсом.

Не говоря о том, что темнота скрывала лодку и расстояние для стрельбы было почти что пистолетным.

— Оба мотора — самый малый.

Обычно, во время торпедной стрельбы из подводного положения, данные в «форхальтерехнер» вводил боцман Глюк, огромный как скала, уроженец Тюрингии. Во время балансировки балласта часто говорили: «Глюк, пройдите уже в торпедный и сидите там!»

Но Глюк стоял бы у пульта в том случае, если бы они находились под водой. А сейчас, субмарина шла в атаку не пряча даже палубу под волнами, надеясь на непогоду. Было на «Арандоре» оружие или нет — в темноте легко упустить из виду, особенно когда палуба вражеского корабля скрывается за водяными холмами. Но времени расчехлять орудие — впрочем, их восьмисантиметровые снаряды этот слон даже не почуял бы, — не было. А открывать клапаны и терять время на погружение — означало упустить выгодный момент и возможность занять позицию для атаки по «Арандоре» навсегда была бы упущена.

Поэтому если атаковать, то атаковать только сейчас и только из надводного. Кулак Кленце сжался -и в прошлом, и в будущем. Ведь в немецких подводных лодках торпеды по поверхности воды всегда выпускает первый вахтенный офицер. А офицер первой вахты — это и был он, Кленце!

Сейчас, он был живой частью механики, голый мозг прикрученный, прямо по мясу, огромными болтами к панели громадного автомата системы «Сименса». Громким голосом он репетировал всё, что ему выкрикивал с мостика прильнувший к UZO командир, отвлекавшийся от огромного визира, только для того, чтобы взглянуть освещенную призрачным, фосфорическим светом шкалу курсоуказателя под ним:

—Подготовить третий и четвертый аппарат…

Это к нему не относилось.

— Стрелять будет третья труба…

Щёлк… А вот это уже был поворот рукоятки на панели управления.

—Установка глубины хода — семь метров …

Глюк всегда был сосредоточен на верчении ручек и циферблатах счётно-решающего устройства. Он никогда не ошибался. Слушать его голос, которым он так же повторял вслух все вводимые данные — самая настоящая пытка. Как скучная проповедь в церкви в детстве — когда молишься не о своих грехах, как о том просят мать и священник, а о том, чтобы старый пастор, наконец, пропел своё «Ite, missa est!», перекрестил, и c миром отпустил своё многогрешное стадо…. Но он всегда был так спокоен и уверен. А вот Кленце сейчас походил на юношу на первом свидании. В каком-то смысле, так оно и было — стрелял в боевых условиях, он впервые. Не то, чтобы техника ему была незнакома, но ведь весь экипаж подлодки живёт ради одного — торпеды! Выброшенная в море поршнем из аппарата, она и есть смысл их жизней. И все усилия сейчас, как в вершине треугольника, сошлись в нём, Кленце! В вершине торпедного треугольника…

Щёлк…

— Скорость торпеды — 40 узлов…

Щёлк…

— Скорость цели — 17 узлов…

Капитан «Арандоры» был слишком уверен в себе, будто плыл на королевской прогулочной яхте. Его корабль, пренебрегая зигзагом, рвал волны прямым курсом, делая все семнадцать узлов, даже в такой шторм. Волнение и скорость цели были единственным, что осложняло расчёт — и даже если бы их посылочка дошла бы по адресу, не сбившись, волны могли просто поднять даже этот плавучий город — и их оловянные рыбки просто прошли бы прямо под килем.

Это всё тоже следовало учесть при выставлении глубины хода…

— Цель находится справа по курсу…

— Курсовой угол цели …

— Дистанция до цели — тринадцать сотен метров…

Щелчки рукояток и сдвигаемых ими шестерней становились быстрее и быстрее, сливаясь в один концерт, как сверчков вечером.

— Размер цели — 150 метров…

Зажегся сигнал готовности выбранного аппарата

-ПУСК! — крикнул командир, оставшийся наверху, чтобы следить за светящимся фофорическим светом потревоженного планктона следом торпеды.

-Пуск! — повторил находящийся на центральном посту Кленце.

Всё.

Сейчас — точнее, почти через десять секунд, всё случится!

Кленце приготовился к тому, что лодка вздрогнет потеряв вес торпеды. Мгновенная потеря полутора тонн веса ощутима настолько, что лодка, как бы, слегка подпрыгивает. На долю мгновения, будто бы железный пол исчезает из-под ног и ты начинаешь падать… Непонятно куда.

— …

Секунды шли. Драгоценные мгновения, пока имеющееся решение механического мозга ещё имело ценность, утекали меж пальцев.

По-прежнему, как боль в виске. мигал сигнал готовности выбранного аппарата — белая, чуть запачканная замазкой, лампочка с номером аппарата.

Жирное римское «III».

— Что у вас случилось? -раздался голос сверху, знакомый, но совершенно неузнаваемый.

Ещё пара секунд — и вновь придётся вводить данные в автомат, если их конечно, не заметят. Даже если на «Арандоре» нет даже зенитных автоматов, там есть радио…

— Рихард! — Кленце вздрогнул. Обращались к нему. Голос Барона- так командира называли за глаза, за принадлежность к старой прусской аристократии и за его длинную двойную фамилию с приставкой «фон», — так резонировал в узком лазе как в водосточной трубе, — Рихард, пробегитесь до торпедного. Что у них там, черт побери…

Барон говорил ещё что-то, вероятно, приказывал Глюку занять его место, но Кленце этого уже не слышал.

Он сорвался, спеша выполнить приказ. Его ботинки загрохотали по решётчатому металлу узкого коридора. Мимо пролетали вентили, трубы, болтающиеся на цепях койки, торпеды.Как макака, первый помощник нырял в узкие лазы люков. Почему-то два здоровенных, блестящих от мозолистых рук колеса управления рулями глубины, удержались тогда в его памяти дольше всего…

Кленце не совсем понимал — откуда взялось в нём такое усердие.

Мой бог, ну упустили корабль и упустили …

Ну далась же тогда этому дураку из Кепёника та самая «Арандора»!

Бывают, что подлодки возвращаются, истратив боезапас и не потопив вообще ни одного корабля! А у них все торпеды всё ещё оставались в трубах…

А может, пришло ему вдруг в голову, сражение таких вот мыслей — с флотской дисциплиной и стремлением сделать всё как надо и есть сражение солёной немецкой крови настоящего Кленце — и мерзкой лягушачьей водицы, доставшейся ему от матери?!

-Это, он, господин офицер… — сказал унтер.

Причина почему кнопка пуска не была нажата по команде была более чем очевидна — толстенная, в которую запросто могло поместиться человеческое тело труба, была забрызгана чем-то красным.

А на полу валялся, прижимающий руки к окровавленному виску, матрос

Кленце отмахнулся. Прямо сейчас это было не важно. Важно, что время было упущено

Не доверяя уже никому, Кленце сам бросился к железной трубе. Он выбросит эту железяку наружу Быстро бросил взгляд на манометр — аппарат был уже затоплен

-Внешний люк откры.

Но господин офицер его уже не слушал. Люк, конечно же, был открыт. Чёрт побери, они же сигнализировали о готовности к залпу …

Нет, он сам во всём убедится. Никакой расхлябанности.

Он оглянулся на табло на котором замелькали — и, наконец, остановились, — новые цифры и, с трудом, вращая тугие рукояти шпинделей, наконец, добился того, чтобы стрелки на циферблатах указывали на такие же значения

Он снова просигналил о готовности к пуску — и тут же нажал на клавишу стрельбы, не дожидаясь приказа. Время было слишком дорого.

Когда Кленце нажал на кнопку, по ушам каждого в отсеке будто бы хлопнула пара великанских ладоней. Это около двухсот атмосфер, толкнувших полуторатонную торпеду вместе с водой и поршнем, вон из аппарата, растеряв почти всю свою первоначальную силу, стравились обратно в отсек, когда торпеда прошла половину длины аппарата.

Буквально, рефлексы хотели заставить Кленце считать мгновения до взрыва. Он бы, наверное, даже достал из кармана хронометр… Но, как единственный офицер в торпедном отсеке и в чьем ведении напрямую находилась эта взрывоопасная часть корабля, он должен был разобраться ещё кое с чем.

Шурша тяжёлой тканью шинели он опустился рядом с тихо сопевшим, и успевшим закрыть глаза и заснуть юнцом.

-Мы уже хотели… — начал оправдываться торпедист, — Но он нас набросился…

Кленце остановил эти неловкие оправдания взмахом руки.

-Вставай, воин, пора отлить, — грубовато сказал он и ткнул виновника всей этой суматохи под рёбра.

Лежавший на полу черноволосый парень в синем свитере с высоким горлом открыл глаза.

Не хочешь рассказать своему дядюшке о причинах этого циркового представления? — нарочито мирно поинтересовался он.

-Ну… Это же… — удар головы о железо не прошёл даром и, пытаясь говорить, он, через слово, икал, — Мирный корабль…

Кленце молчал и раненый, видимо, решил, что ему надо изложить все свои соображения и приведшие к его личному бунту логические выводы:

— Скорость… Глубина торпеды… Мы не должны были стрелять, господин офицер… Это не по-христиански!

В это самое мгновение лодку сотрясло как один большой тысячетонный колокол, вызваниявающий полуночь.

Из-за дождя, мрака и волн, никто на борту не заметил ни подлодку. ни пузырей и выпущенная, почти в упор, торпеда ударила точно в центр корпуса так и не отвернувшего со смертельного курса корабля. От близкого взрыва, пришедшего так внезапно, посреди разговора, Кленце сломал зуб и чуть не прикусил язык, а в корпусе зазвенели всё заклёпки.

У-457 не была связана глупыми, навязанными Германии, правилами войны…

Кленце наклонился к мокрому, окровавленному лицу юного сопляка, чуть было не подставившего их всех:

— Это был военный корабль, — строго произнёс он, — А ты заработал на трибунал. Где я буду свидетелем. Перебинтовать!

Последнее, конечно, уже относилось не к матросу, которого тут же унесли.

И ведь он ничуточки не соврал этому дураку.

«Арандора» вполне могла быть судном-ловушкой. Несмотря на свою низкую эффективность, они продолжали ещё использоваться противником. Также это мог быть вспомогательный крейсер — в во время качки, да ещё во мраке ночи, слишком легко было упустить из виду орудия на палубе. Это весьма опасный противник и в бою с ними, их подводная лодка, уступающая любому надводному кораблю в артиллерийском вооружении и ходе, могла получить тяжелые повреждения и даже лишиться возможности погружаться.

Если подумать, то даже его гуманное предназначение ничуть не защищало «Арандору», точно также работавшую на войну, как и транспорт со снарядами

Германия находилась сейчас в состоянии войны. И они были в меньшинстве — на каждого немецкого солдата или моряка приходился десяток врагов. В этих условиях, даже просто дать раненым вернуться в строй было предательством. А сам лайнер — который можно, потом, использовать уже для перевозки огромного количества здоровых солдат и военных грузов?!

Да и подготовка нового экипажа обойдётся противнику очень дорого — это уже чистая экономика!

Кленце тщательно обдумал эти мысли ещё тогда, когда шёл обратно — уже спокойно. Спешить было некуда.

Огромное судно ещё долго двигалось с развороченным бортом, помогая ветру и волнам своей гаснущей скоростью, гнать тонны воды в огромную пробоину, отвратительную как рваная рана.

Кленце видел уже такие раны.

Во Франции, прямо перед самым выходом, торпедный механик, несший вахту на верхней палубе, спускаясь с мостика в центральный отсек, чтобы разбудить своего сменщика. По пути, он зацепился взведенным затвором своего автомата за одну из скоб трапа. Затвор встал на боевой взвод и он даже этого не заметил. Мертвое железо ожило как-то само по себе. На самом деле, спусковой крючок просто зацепился за что-то и высвободил затвор. Итогом неосторожности и неосторожного обращения со всегда готовой выстрелить простой конструкцией своего автомата стала короткая очередь из трех девятимиллиметровых выстрелов, прогрохотавших как гром в узкой трубе. Массивные пули, с быстротой молни полетели вниз, взвизгнув рикошетом по стали. Нечаянной мишенью этого стрелка стали ничего не подозревающие людям, несшие вахту в центральном отсеке.

Две из трёх угодили ногу, разворотив мясо и раздробив бедренную кость вахтенного .

Кленце, бывший на лодке, услышав автоматную стрельбу и побежал на звук, выхватив свой пистолет -но у видел только окровавленного унтер-офицера над которым склонились его товарищи с аптечками, превращая его в египетскую мумию.

Говорить? Или не говорить?

Его очень упрашивали не говорить ничего начальству и даже где-то отыскали три патрона, которыми можно прикрыть недостачу…

Но Кленце сказал.

Потому что рана на ноге унтера была такая же с бахромами мяса, рваной ткани, стали… Как пробоина как в борту «Арандоры».

И Кленце не смог соврать.

Когда он поднялся в рубку, перископу, водяная смерть уже успела проникнуть во все клеточки и отсеки — в само сознание умирающего корабля. Машинное залило и двигатели окончательно остановились. Скорость, так впечатлившая их в начале, исчезла.

«Арандора» медленно оседала в воду.

Да, спешить было некуда.

И прятаться было незачем. Барон скомандовал механику самый малый voraus и мокрый, скользкий корпус подлодки, пропадая в ледяной черноте воды, двигался расталкивая жалкие плоты и какие-то невнятные, теряющиеся в волнах обломки, которые, как муравьи — несомую по течению ручья веточку, облепили люди, — лениво, не спеша, как спина какого-то доисторического чудовища, узнавшего о несчастье, постигшем этих людей и пришедшего поживиться. И чернота якорных клюзов вполне могла бы быть голодной пастью, ожидающей холодной и равнодушной к своей судьбе мертвечины.

Кто-то из экипажа поднялся, чтобы заснять на камеру гибель судна.

Именно тогда Кленце, вызвавшийся узнать у выживших характер груза, услышал название корабля, по которому он выпустил первую торпеду. Его сказали, конечно же, болтавшиеся в воде англичане. Те, кто спасся при взрыве и потоплении корабля — взывали к ним, прося принять на борт хоть бы кого-нибудь. Но грохот выстрелов заставил их выпустить мокрый корпус лодки.

Да, Кленце отдал приказ стрелять по лезшим на борт, несмотря на крики и предупреждения. Но он ничего не смог бы сделать для них. Но на борту лодки просто не было не просто места для пленных — не было даже лишнего кислорода для них! И это не говоря о возможности диверсии, ставящей под угрозу весь экипаж. А смерть от пули, в каком-то смысле, даже милосерднее, чем от ледяной воды…

Вспышки света невероятно огромной молнии, разросшейся на половину небесного свода — и врядли это было преувеличением ведь посреди водной пустыни, посреди которой нет ни гор, ни холмов, ни высоких, одиноко стоящих деревьев, разряды в небесах достигают размеров, поистине невообразимых на суше освещали корпус лодки застопорившей свои моторы и теперь раскачивавшейся на волнах как гигантская лодка

Нет, опять же, ему, Кленце, это нельзя поставить в вину!

Он даже распорядился кинуть им пару пайков.

— ОНИ ЗОВУТ ЭСМИНЕЦ! — закричал Тайхман, подбежавший к лазу, — Я СЛЫШУ ИХ КОД!

Не «они», мысленно поправил Тайхмана из своих воспоминаний Кленце. Не «они» .

Снова простонал страдавший под давлением воды корпус -но на этот раз ни этот звук, ни разбивавшиеся рядом капли воды не могли отвлечь Кленце от его мыслей.

Не они! А она — сама природа, что, вне всякого сомнения, находилась в союзе с англичанами! С самого начала, она противостояла им — помогая самолётам береговой авиации попутным ветром!

Конечно же, это она и позвала эсминец.

На «Арандоре», после того как остановились её машины, нельзя было даже зажечь лампочку где-то над трапом — не то, что разогреть прожорливые лампы радиостанции. Да и не оставалось никого способного этого сделать. Никто уже не верил в то, что корабль сможет продержаться на воде до утра и хлипкий плот казался более надёжным убежищем в чаше океана, чем твёрдая палуба.

К моменту отчаянного крика Тайхмана, на начавшей уже кренится на развроченный борт «Арандоре» никого не оставалось, а если кто-то ещё и был, то он спешил быстрее покинуть обреченное судно.

Но совсем иное дело мощные разряды океанских гроз. Они отлично принимаются судовыми антеннами за сотни километров.

И молнии действовали словно разряды пусть и примитивного, но невероятно мощного искрового передатчика.

Конечно же, это сама природа, мешавшая им пробиться к конвою, и была в союзе с англичанами! Она и позвала эсминец, глупый, глупый Тайхман!

Оставаться у «Арандоры» больше не было ни смысла. Кроме того, с каждой секундой это становилось только опаснее.

Но слишком, слишком долго ждать пока гигант ляжет на борт. И нельзя было уйти -и не быть уверенным в её затоплении.

Да, у них имелась артиллерия. Они могли сэкономить эту торпеду. Но скрутить затычку, защищавшую ствол от воды? Подать снаряды из глубин подлодки? Сколько бы они истратили их на гибнущий корабль?

И эсминец уж не стал бы ждать их приготовлений!

Поэтому другого решения у них не было.

— Четвертая труба…

Англичане так и прыснули в сторону, увидев след пузырьков перегоревшей перекиси.

Это были последние минуты Барона.

Кленце, стоявший на палубе, видел как зажегся огромный, отпечатавшийся на сетчатке его глаз так же чётко как на фотографической плёнке, глаз — ослепляющий прожектор.

Ни с чем не сообразный корабль выходил из тени.

Словно бы, гроза, огромный корпус гибнущей «Арандоры», получившей второе попадание, но упорно не желавшей переламываться пополам — были театральной ширмой

Капитан, по-прежнему, находился все там же, около тумбы визира — он хотел видеть попадание торпеды, как она вонзится в плоть и, задрожав, застынет в ней…

— Срочное погружение!

Внутри лодки завыла сирена. Голоса, которых Кленце не слышал, в торили на все голоса о подготовке к погружению, закручивая маховики выхлопных и воздухозаборных магистралей, отключая фрикционы дизелей от гребных валов и давая самый полный, двойной voraus на электродвигатели.

Тогда-то и пришёл настоящий ужас перед ЖДУЩИМ. Он похожий на зимний мороз, тогда впервые прозвучал как громкий крик -и эхо этого вопля до сих пор резонировало в душе Кленце. несмотря на сотни метров воды.

Он просто пропитал Кленце, как холод зимней воды напитывает одежду и тело несчастного, провалившегося под лёд, забирая у него всё имевшееся немногое тепло и надежду на спасение.

Никакой мистической основы в этом страхе, первоначально, не было.

Люк могли просто задраить. Он мог просто не успеть. Его могли оставить. Лодка погрузилась бы, оставив его болтаться в волнах — наедине с НИМ. Но он продолжал тратить драгоценные секунды, вместо того, чтобы спешить к рубке со своей командой и просто глядел на приближающийся корабль — наверное, самый огромный какой доводилось видеть ему в своей жизни.

На буруны под его форштевнем — побольше, чем у иного крейсера на полном ходу.

И ещё этот свет прожектора — вообще не похожий на полыхание меж сгорающих угольных электродов.

Скорее, какой-то туман. Обжигающий, как вулканический дым -и, одновременно, холодный…

Из сомнамбулического состояния его вывел крик капитана:

-Главмех, ради Бога, спрячь нас поскорей — эсминец готов таранить!

В этот момент, зажегся второй прожектор на мостике корабля, который он потом будет называть ЖДУЩИМ.

Полностью поймав практически неподвижную лодку в световое пятно, ЖДУЩЕЕ не спешило открывать огонь из пушек -как это сделал бы обычный корабль. Они представляли собой идеальную мишень -и всё же ни одного выстрела не прозвучало.

Вспоминая те минуты, Кленце пытался уверить себя, что в очередной вспышке молнии он всё-таки видел на палубе, что орудия там были орудий, как и бегущие к ним человеческие силуэты. Ведь невозможно, чтобы его крови и кишков так страстно желало мёртвое железо. Мясо нужно только живому. Только живое или, хотя бы, бывшее живым толкает вперёд такая злоба, которую Кленце (Да и все на борту, наверное) ощутили идущей от ТОГО, ЧТО ЖДЁТ. Ненависть — это не топочный мазут для цистерн корабля. Хотя, такая же вязкая и прилипчивая. Да и горит столь же жарко и долго.

Поплясав по темной воде Атлантики, первый и второй прожектор, тоже заливающий всё обжигающим туманным светом слились в одно большое световое пятно, поймавшее в себе Барона.

Все, кто находился наверху, вся наружная вахта, горохом посыпались вниз. Все кто был с Кленце, побежали к рубке, поставив, наверное, мировой рекорд по бегу.

Барон, в своей глупой аристократической гордости, решил, что командир не должен уходить раньше своих подчинённых. И наверху остались только он — и его первый помощник, загипнотизированный движением вражеского корабля, одновременно быстрого и одновременно медленного.

Ослеплённый командир корабля невольно прикрыл глаза. Сделал один шаг в залитое ярким светом -но такое же невидимое для его глаз.как если бы тут царил абсолютный мрак, — пространство. Потом второй…

Кленце потом долго задавался вопросом — успел ли он хоть что-то почувствовать?

Всего один лишний, последний шаг — даже, скорее, нечаянное скользящее движение по мокрой палубе в попытках укрыться от вездесущего, проникающего как дым, даже сквозь пальцы, света…

И всё.

Пустота. Ослепительно вспыхнувший свет в глазах…

Пустотой для Барона был незадраенный люк, куда он упал как камень, ударившись о стальной край основанием черепа.

И свет в его глазах зажёгся когда он, пытаясь схватится за что-нибудь, всплеснул руками — и белое пламя прожекторов ударило в глаза с почти физической силой.

Кленце бежал по качающейся палубе.

Это было как во сне.

Кошмарном сне который никак не заканчивался. Когда ты знаешь, что это сон, когда ты устал и готов упасть и заснуть, но остановится, взглянуть себе за спину — ещё страшнее.

Ночь, где не было никакой луны и даже намёка на какой-то свет — кроме разрядов гигантских молний.

Он промёрз до костей — и сырой ветер дул ему в лицо, забирая последнее тепло, отнюдь не помогая бежать и не добавляя истощающихся сил.

Его захлестывали волны — а он бежал.

В его заросшее как аборигена лицо били жесткие как крупа или ледяная метель брызги

Палуба была мокрой и скользкой — и он постоянно падал, несмотря на давнюю привычку к качке.

Потоки пара исходили от его спины, укрытой чёрным непромокаемым плащом с которого текли потоки воды в которую вперились два огромных белых глаза — прожекторы ЖДУЩЕГО.

Казалось, невозможно добежать до рубки, возвышающейся над ним, как стальной утёс -с каждым шагом она становилась только дальше и дальше.

Он уже не помнил -сколько раз он пробежал мимо пушки. Один раз, он упал и рассек себе лицо, зацепившись за какую-то выступающую деталь. В другой — всё-таки успел схватиться за скользкий от воды ствол. Такой же холодный как забортная вода, металл обжигал голую кожу не хуже льда. А ведь, когда он доберется, ему предстояло точно схватиться за ведущие наверх скобы — чтобы, буквально, втащить себя по ним наверх.

Всё это время ЖДУЩЕЕ не открывало огонь из орудий.

Он нырнул в люк — буквально в последнюю секунду. Потому что, когда он изо всех сил провернул металлическое кольцо и позволил себе перевести дыхание, ним, мокрый от потоков воды, захлестывавшей в рубочный люк, стоял Глюк, уже схватившийся за ступеньки трапа.

Запоздалый, недействительны страх — и, одновременно, ненависть к Глюку, — захлестнули Кленце.

Они ведь действительно собирались погружаться без него!

Но сейчас он был старший офицер на лодке — и всё и ещё звучала сирена тревоги.

-Погружение, — сказал Кленце, глядя в его синие глаза.

Будто это было не очевидно, когда звучит сирена. Глюк кивнул и освободил путь.

У самого Кленце тогда не мелькнула мысль — где же всё-таки капитан, единственным исчезновением, которого на его глазах в белом свете, могло быть падение в шахту люка.

-Погружение! — крикнул он на весь центральный пост, повторяя слова командира, — На 200 метров!

Бурлящая вода со свистом врывалась в носовую цистерну. Рулевой, круто поставив и кормовые, и носовые рули подводного корабля, уводил палубу начавшей набирать ход субмарины под воду. Орудуя своими клапанами, главный механик продолжал заполнять остальные цистерны

Все знали здесь свои роли. Даже без единой команды, как обвал, покатились по начавшей получать дифферент на нос лодке, стремясь притопить «живым балластом» носовые отсеки ещё больше.

Кленце казалось, что после отдачи команды, в этом механизме он так же уместен как жених на похоронах.

Он ведь просто стоит и ждёт, как форштевень эсминца вот-вот врежется в рубку, сомнёт, сорвёт её с корпуса -и холодная вода ворвётся внутрь…

И как только кормовые рули хотели перевести в нейтральное положение, а корма успела уйти метров на десять под воду, будто божий глас ударил в стальной корпус подлодки. Конечно, немного проще, когда знаешь, что это в пустотелом корпусе резонируют звуки работающих машин и трех бешено вращающихся винтов — но ненамного. Потому что даже так тебе продолжает мерещиться скрежет.

А мгновением позже, страшный взрыв разметал морскую воду так же легко как песок. Серия из шести бомб вздыбила лодку, буквально, вышвырнув её из спасительной глубины и опустила на поверхность моря на милость страшного корабля.

Под действием взрывной волны лодка дала сильный крен. Стальной корпус заскрежетал и заскрипел. Прокладки баллера руля дали течь и вскоре днище кормы заполнилось водой. Помпы завыли — и принялись без устали откачивать забортную воду, а сквозь ослабленные прокладки перископа вода проникла в цилиндры и теперь тонкими струями стекала вниз.

Лодка падала.

Её обтекаемая форма только способствовала тому, что сопротивление воды даже замедляло её и погружение превратилось в самое настоящее падение, заставившее Кленце похолодеть внутри.

В тот самый момент, когда Кленце согласился с предложением старшего дизелиста — подавать сжатый торпедный воздух в отсек, чтобы помочь насосам хоть как-то справляться с растущим давлением снаружи, вновь застонал корпус.

Сверху грохнуло ещё несколько раз.

Убеждать себя в том, что скрежет килевой балки о рубку (или корму) лодки ему почудился Кленце не стал и отдал приказ остановить моторы и прекратить погружение. В этот самый момент выяснилось, что тот самый взрыв намертво заклинил кормовые рули предельном положении вверх.

И до того как они сделают с ними хоть что-нибудь и носовые трогать нельзя.

Лодка падала.

Под прежним углом в 30 градусов.

Главный механик, не спрашивая никого, потянулся к колёсу продувки одной из цистерн балласта.

-Не сметь! — крикнул вовремя это заметивший Кленце.

Рука механика остановилась.

А что ещё делать? — дерзко спросил он, обернувшись, не добавив положенного «господин офицер», — Мы тонем. И под водой двигаться не можем. Если не продуть балласт и не всплыть …

Небритый, отвратительно пахнущий мужик, так похожий на крестьянина был отвратителен.

— Значит, мы попробуем ещё раз.

Главмех горько усмехнулся. В каком-то смыслеон был прав.

Никто ведь никогда не знает на какой глубине находится предел терпения металла, где та точка, когда сталь устанет как атлант нести гигантскую водную массу — и просто схлопнется. Даже проектировщики лодок не говорили этого подводникам. А у них сейчас отнюдь не только что сошедшая со стаппеля лодка.

-Мы попробуем ещё раз!

Главмех сказал, что лучше бы господину офицеру, пока они всплывают принять решение -подать снаряды и поднять белый флаг и потянулся к клапану.

— На место, гад! — рявкнул Кленце.

Он просто пылал от злости. Эта сволочь сейчас пыталась сдать лодку — его лодку! — врагам Германии.

В его руке, сам собой, появился пистолет.

Механик обернулся, презрительно фыркнул и пробормотал что-то неопределённое про своё краткое знакомство с маменькой Кленце -и опять потянулся к колесу.

Грохот трёх выстрелов, пробивших его спину, слился в один.

— Я сказал, — произнёс Кленце в пахнущем пороховым дымом тесном отсеке, — Мы попробуем ещё раз. И ещё два. И столько сколько потребуется. И ко дну пойдем — если так уж надо.

Вот так было правильно. Кленце казался себе очень похожим на своего деда и эта мысль ему нравилась.Именно так его дед бы говорил бы со взбунтовавшимися матросами на Селитряных линиях в Чили.

Так или иначе, в этой смерти он тоже не виноват. Наоборот, он остановил убийцу! потому что одного движения главного механика хватило бы, чтобы стравить все запасы сжатого воздуха и подставить их всех под пушки эскортного корабля. Чем бы он не был на самом деле.

И ведь у них же, в самом деле, получилось!

Возможно, всё дело было в управлении, но все услышали мерзкий влажный скрежет, а потом стон страдающего металла — кормовые лопасти откликнулись на усилия с резервного поста у кормового аппарата, где по полу уже текла вода.

Почти одновременно, рулевой перевёл в нейтральное и носовые…

А Барон вовсе не пропал.

К сожалению.

Заботливый тюрингский великан Глюк перенёс его в санблок и даже укрыл простыней.

Но врядли что-то из этого могло помочь капитану. Это было слишком очевидно -даже несмотря на то, что Кленце не был врачом — разбитый о металл затылок походил на кусок парного мяса

Несмотря на то, что электромоторы были застопорены и Кленце отдал приказ о тишине, Барон лежал и громко стонал.

— Капитан умирает, -прошептал боцман.

-Так в чём дело, Глюк? — с деланным равнодушием ответил Кленце, — Он умрёт. Но ещё раньше убьёт всех нас. И вообще… Помогите человеку.

Он молчал показал на пистолет, который Кленце всё ещё держал в руке. Именно по этой причине он искал его — и оказался так некстати на посту механика.

Офицер покачал головой

— Слишком громко. Возьмите подушку и… Вы же у нас самый сильный, Глюк?

Кленце повернулся и вышел.

Он бы уверен,что Глюк выполнит приказ - не только из-за врождённой дисциплины и аккуратности. Кленце слышал хруст, как у тоненьких веточек сжимающихся в кулаке - ломающихся птичьих косточек капитана. Но и он же прямо видел, как по щекам великана текут, оставляя две влажные дорожки, впитывась в сухую, отлетающую чешуйками кожу, маленькие слезинки.

Глюк обязательно закроет глаза и укроет лицо Карла-Генриха простыней, которую не будет тревожить человеческое дыхание.

Крестьянские добродетели.

Церковные добродетели.

Кленце очень сильно замёрз.

Изо рта его шёл пар, унося последние остатки внутреннего тепла. Он понимал нереальность явившегося ему видения горящей тёплой свечи, но желание огреть над ним свои озябшие ладони превратилось в самую настоящую манию.

Это было как желание скряги получить ещё одну монетку, несмотря на положенные на его имя в банк миллионы.

Но что деньги?

Суета!

Кленце сейчас хорошо постиг эту простую истину.

Только тепло является единственным реальным богатством этого мира, приносящим хоть какое-то добро человеческому телу.

Несмотря на пытающиеся его удержать руки, безумец смог высечь из огнива золотой зажигалки с имперским орлом небольшую искру — и тут же водород, понемногу выделявшийся из батарей, немедленно вспыхнул шаром ярче и горячее звёздного пламени…

Последней мыслью Кленце, такой же яркой и всепоглощающей, как охватившее его пламя было:

«Почему … не деда? За что... меня…»