Летунец

Над нашим посёлком сгустились фиолетовые тучи. Красное яблоко спряталось, быстро стемнело. Воздух наполнился горьковатым запахом дыма. Туман сгустился, и это означало, что мы должны как можно быстрее оказаться в избе, пока пурпурная дымка не заполнила улицы.

Сестра и я босиком бежали по узенькой, заросшей мягким клевером, тропинке к дому. На поле с диким луком, откуда мы возвращались насквозь промокшие от крупных капель заставшего нас врасплох дождя, виднелись пушистые лиловые шапки. Где-то вдали мычали коровы. Русые косы бегущей передо мной шестнадцатилетней сестры Лики хлестали её хрупкие плечи, а я сердилась, что мы снова опоздали.

– Лика! Давай скорее!

– Чего? Не слышу...

– Говорю, давай скорее! – ворчала я. – Если не успеем, мама рассердится.

– Да не могу я быстро, ноги устали, – Лика с детства хромала.

– Вот поймает нас летунец, будешь знать...

– Не поймает! Он детей боится!

– Какие ж из нас дети? Мы два года как девки на выданье. Были б в нашей деревне мужики, нас давно бы спровадили.

– Тебе б всё о мужиках говорить. Тьфу, бесстыдница.

Хоть и храбрилась сестра, мы обе знали, сиреневая муть хорошего не предвещает: нужно быть дома или хотя бы спрятаться там, куда не сможет проникнуть туман.

В посёлке, где мы жили с мамой и Ликой, становилось опасно. Мужиков у нас тут не наблюдалось. Помню лишь своего отца. Женщины, что приходили из других селений, приводили с собою своих детей, несли кое-какие пожитки, с разрешения ведуньи Велеславы заселялись в опустевшие полуразрушенные дома, обустраивались, а по ночам горько о чём-то плакали.

Лика меня сбила с толку. Сегодня она решила подслушать, о чем новая пришлая, наша соседка через три дома, уже две недели рыдает у окна. Потащила меня с собой. Мы так заслушались, что забыли про время, про фиолетовый туман, в котором яркими вспышками, если верить словам матери, летают огненные шары и убивают людей.

– Фух, успели, – Лика протянула мне ветошь, – оботрись: вспотела.

– Мамы еще нет, – я встревожилась.

Но вскоре почувствовала родной запах: родительница гнала корову из стада домой, слышался аромат молока.

– Быстро ноги мыть и в постель! Видела я вас, окаянные. Никаких отныне гуляний допоздна, повадились, ишь, – несмотря на то, что мать сердилась, её тонкий голос вселял уверенность и спокойствие.

Мама растила нас одна. Отец умер, когда мне исполнилось пять, а Лике – три. Я часто слышала, как мама плакала по нему: её лицо распухало, становилось влажным, морщины на лбу – глубокими. Она его до смерти любила.

– На кого ж ты меня покинул, Миколушка... Как же я девок-то одна подниму...

А потом я слышала, как мать говорила с ведуньей.

– Стал ко мне муж летать, матушка, говорит раз мне: «Нюра, айда чай пить, в конюшню сходим, поглядим». Я встала и пошла. Двери-то все закрыты, а он входит в избу, как живой человек. Спрашивает: «Тяжело тебе жить-то?», а я плачу. А давеча в двенадцать часов ночи явился. Прошел к столу и смотрит на меня. А потом: «Ты что уставилась? Не видишь, мужик голодный? Дай поесть!». А я говорю: «Вон чашка стоит, хлеб с молоком там остались», а он: «Ты встань, подойди да дай!». Я встала, пошла к печке. Стала щи из печи вынимать, да как ударюсь башкой-то. Вон какая шишка.

– Доконает ведь он тебя, убьет, ухлопает до смерти! Брось с ним говорить и не оплакивай, он сам и отстанет. А то плохо дело, заберет тебя с собой, тебе ещё девок растить надо. Крем тебе дам травяной. Намазывай шишку и спать ложись пораньше.

После беседы с Велеславой мама больше не плакала – как рукой сняло. Правда, говорить с нами она стала мало, всё больше с Бурой, кормилицей, нашей коровой. Только обедать звала и допоздна гулять запрещала, перед сном вместо сказок нам тайны поселка рассказывала.

– У женщин местных и тех, что сюда жить перешли, мужики померли. Оттого и нет здесь мужского населения. Заревели бабы, да накликали беду на наш посёлок. Вот и летают тут огненные змеи. Чтоб не случилось чего, поглядывает народ на туман лиловый: как только завидят его, по домам сразу бегут. И вы не шатайте по улицам до темна. Летун детей не трогает, а вы уже девки взрослые, вас это не касается.

– Мама, а кто такой «Летун»? – спросила Лика.

– Сам дьявол это, доченька. На светящееся огненное коромысло похож. Летит по воздуху и рассыпается искрами над крышей, в дом проникает через печную трубу. Принимает облик умершего, по которому баба горюет, появляется из тумана. Сидит рядом с женщиной, чай пьет, в бане парится, на гармошке играет. А она-то чахнет, чахнет, а потом в петлю или в баню до угара.

– А спастись как?

– Присматривать надо за той, кто шибко плачет, помогать, милая, и молиться.

От рассказов матери становилось не по себе. Но Лика, казалось, вообще ничего не боится. Теребит свои русые косички, в потолок смотрит и воображает себе летунов, огненные шары да ведьм в ступах. А тем временем в поселке нашем умерли пятнадцать плачущих женщин. Кто от рук «любимого», кто от «матери», недавно покинувшей этот свет, кто от «собственного ребенка».

Больше всего я любила утро, потому что туман рассеивался, и можно вдоволь набегаться по полянам и даже спуститься к холодному источнику. Проснувшись от прикосновения солнечных лучей, щекотавших ресницы, я смотрела на выбеленные бережливой рукой мамы наволочки, потом на лицо младшей сестры. На нем играла довольная улыбка, а Серый, кот наш, лизал шершавым языком тонкие сестрины руки.

– Доброе утро! Ты что на меня уставилась? – Лика потянулась на постели.

– Вот ещё – буркнула я, – вставать пора, завтракать, потом гусей гнать на родник. Ты что, не помнишь, нам мама наказала. Жарко сегодня, гуси изведутся, если к роднику не проводить.

Сестра вскочила с постели, ещё раз потянулась и, не умыв лица, стащила расшитую салфетку с заботливо приготовленного мамой завтрака, который та оставляла на столе прежде, чем отправиться работать на ферму.

– О! Лепешки! – Лика уселась на табуретку, подобрав под себя одну ногу, одним взмахом аккуратной головки откинув волосы. Смачно откусила от круглой выпечки знатный ломоть и плеснула в жестяную кружку немного молока. – Тебе налить?

Рыжеватый отлив её локонов блистал в солнечных лучах, волосы лежали волнами из-за вчерашних косичек. Вся она казалась словно сотканной из золотых нитей: хрупкая, удивительно лёгкая, воздушная. Она с рождения была необычной, мама так и говорила: «Ведьма ведьмой, не от мира сего, нездоровая».

Я хорошо помнила то время, когда сестре было шесть лет, может, чуть больше. Лето тогда стояло душное, жаркое. Пахло пылью, скошенной травой и спелой сливой. Осы жужжали над сочными яблоками, слепни безжалостно кусали лошадей, садясь на их потные спины. Мама возилась в огороде, а мы с Ликой бегали босиком по двору. Сестра держала в руке тряпичную куклу, иногда подбрасывала её вверх, приговаривая, что кукла живая и тоже играет с нами.

Погреб стоял за курятником, под навесом. Деревянный тяжёлый люк со ржавой петлёй был всегда закрыт. Там мама хранила картошку, соленья и что-то ещё, судя по запретам, очень страшное. «Не ходи туда», – говорила мама. «Провалишься», – шептала бабка. А потому Лику туда и тянуло.

В тот день люк оказался приоткрыт. Может, мама спускалась за вареньем. Может, ветер. А может, нечисть сыграла с нами злую шутку. Мы не спрашивали, просто пошли посмотреть, что там. Лика заглянула внутрь: темнота, прохлада, каменные ступеньки вниз. Она положила куклу рядом с люком и быстро сделала шаг вниз. Я не успела крикнуть ей, чтоб вернулась. Только и помню гулкий удар, треск и тишину.

Потом Лика закричала, но звук её голоса напоминал скорее рёв раненого животного и шёл откуда-то издалека. Я побежала за мамой, причитая так, что даже куры затихли.

Мама кое-как вытащила Лику из погреба. Разглядывая бледное лицо сестры я не сразу поняла, что её нога сильно пострадала. Конечность будто никогда и не принадлежала телу: вместо ноги болталась безжизненная, искривлённая, раздробленная плоть.

– Что же ты, дура, за сестрой не смотришь! Беги за Велеславой! Сейчас же! – мама отправила меня за знахаркой. Дорога казалась мне бесконечной, и я не помню, как привела ведунью.

– Перелом. Нога срастётся плохо. Дочь твоя будет хромать, но ходить сможет, – заключила Велеслава, строго глядя на плачущую маму. – Да не реви! Благодари Всевышнего за то, что ребёнка от верной смерти уберёг. В рубашке твоя дочка родилась.

С тех пор Лика всегда немного отставала, если бежала с кем-то на перегонки. И по лестнице спускалась осторожно, словно опять оказалась в том погребе. Но в остальном она стала как будто сильнее. И прозорливее. Именно эту её прозорливость мама и называла «нездоровьем».

«Нездоровье» Лики проявилось уже в раннем возрасте, хотя у лекарей она не бывала ни разу.

– Лика, а почему ты упала? Тебя что-то напугало? – спрашивала я у своей сестры уже после того, как она поправилась и встала на ноги.

– Как во сне помню, что веретено. Словно веретено прыгает ко мне. Мама меня на руках качает, я реву, а веретено прыгает и уколоть хочет! Тсс! Слышишь, кто-то за печкой словно бумаги перелистывает.

Лике всегда казалось, что она что-то слышит. Как она говорила, если какой-то шум появляется, а потом усиливается, то быть беде... Сестра объясняла шорохи тем, что домовой в нашем доме живёт и есть просит. Вот и сейчас, откусывая от лепешки куски, она бросала их на пол.

– Чего ты смотришь? Клянусь, он только что меня своей мягкой лапой коснулся. Рука большая такая, и пушистая, как козий пух. Это он хлеба просит.

– Хватит, ты меня пугаешь! Я всё маме расскажу, – отрезала я, а у самой ноги похолодели от страха, и я спрятала их под одеяло.

– Да ладно тебе! Не расскажешь. Сама знаешь его: то за подол тебя дёрнет, то под ноги кинется, как собака, только не видно. Он ведь от беды тебя тогда уберег: не хотел, чтоб ты с Василисой водилась. Завидует она тебе. А Домовик наш с тобой заигрывает так, любит тебя. Ну ты завтракать-то будешь? Потом на родник?

Я кое-как вылезла из-под одеяла, затолкала кусок лепешки в рот, накинула ситцевое платье и быстро вставила босые ноги в старенькие рыжеватые шлепанцы. Мы с сестрой выбежали во двор и выгнали гусей из конюшни. Предстоял долгий путь по полю с цветущим луком, кашицей и луговыми ромашками к склону, за которым ждал нас крутой спуск к ручью. Гуси не хотели идти и разбегались в разные стороны, оставляя под собой зеленые продолговатые кучки. Но вскоре мы пригнали нашу стаю на ручей, оставив крупных птиц грести лапками в ледяной прозрачной воде.

– Жара-то какая, матушки! Нам бы тоже искупаться, хоть ноженьки помочить, – ныла Лика.

– Ты же знаешь, что мама запрещает! Студеная вода-то, детей потом не будет.

– Глупости это, придумают же, а ты слушай больше! Да и откуда дети у незамужних?

– А ты бы хотела выйти замуж, если б жених какой нашёлся?

– Нет. Я первой брачной ночи боюсь.

– Чего это? Что там бояться-то?

– Ой, а ты как будто замужем была несколько раз, и всё знаешь.

– Я слышала, как бабы друг другу рассказывали...

– Не верю тебе. Обманываешь ты всё!

– Вот тебе крест! Говорили, что первая ночь проходит со слезами, а потом хорошо делается. Сама подумай, если б так плохо было, женились бы? Занимались бы тем, чем по ночам муж с женой занимаются?

– Думаю, что всё и вправду плохо. Иначе бы проклятие нашу деревню не коснулось... Последний раз, наверное, лет двадцать назад здесь свадьбу гуляли. Поэтому без толку сейчас это обсуждать. А если б и был толк, то всё равно не пошла бы замуж. Я же вижу, как наша мама страдает. Она плачет каждую ночь с тех самых пор, как отца не стало. Пойдём лучше купаться, – Лика в тот же миг скинула босоножки и рванула по скользким выпуклым камням в родник, – у-у-у-х, холодрыга!

Тень стыдливой трусости легла на моё лицо и заставило его покраснеть. Я, скинув платье и шлепанцы, плюхнулась в воду следом за сестрой.

– В голове шумит, – крикнула Лика.

Она не успела предупредить, что чувствует опасность: я уже находилась в воде. Огромный скользкий острый край зеленого камня резко вошёл мне в бедро. Кровь мгновенно окрасила прозрачную воду. Тело обожгло, оно не чувствовало прохлады источника. В глазах всё поплыло. Дальше – как в тумане. Сестра вытащила меня из воды, перетолкнула на ветки, стянула платьем разорванную рану, куда-то потащила...

Очнулась я ближе к ночи в доме ведуньи нашего поселка – постаревшей и сморщивавшейся, как гнилое яблоко, Велеславы.

– Как же тебе силёнок-то хватило дотащить коровушку такую? – ведунья обратилась к Лике, лицо сестры оттеняла свеча, и я могла наблюдать за образами на стене.

– Не знаю, матушка, силы откуда-то взялись. Со страху, наверное. Это я виновата.

– Не бойся, девка, не помрет она. Есть у меня мазь такая, любую рану заживит.

– Благодарствую, матушка.

– А ты не благодарствуй. Ты мне вот что скажи. Подарить тебе хочу вещь одну. Я сама уже старая, руки и ноги усыхают, сил нет, мне то уже без надобности. А ты молода. С детства за тобой присматриваю. Сила в тебе есть. Алмаз ты, а если мой подарок примешь, то бриллиантом станешь. Не побрезгуй. Ни о чём не спрашивай. Скажи: «я согласная». За это я твою сестру быстро вылечу и на ноги поставлю.

– Согласная я, матушка, на всё согласная, – Лика заплакала и прикоснулась ко мне. Я вдруг поняла, что не чувствую её руки, а вижу лишь тень на стене от её образа.

***

Много ли с тех пор времени прошло – сказать сложно. Но вскоре я оказалась дома.

Как и не было того злополучного дня. Ни шрама, ни царапинки, ни пятна на платье не осталось. Словно не ходили мы с сестрой к источнику, и гусей туда не отгоняли. Посчитала птиц – все на месте. Вот только шлепанцы мои куда-то запропастились, Домовик поди припрятал.

Лику словно подменили: в ней не осталось былой лёгкости. Цвет лица приобрел земляной оттенок, на лбу появилась глубокая морщина, которая делала сестру на годы старше. Кожа рук покрылась мелкими трещинами. Она стала похожа на тело без души, которое надобно похоронить через трое суток.

– Что с тобой, Лика? Рученьки озябли? Голодно тебе? – тревожилась мама, но сестра отрешённо смотрела на неё, словно находилась не с нами, а где-то в другом месте.

Мы больше не выходили вместе на прогулки: Лика проводила всё своё свободное время у старухи-ведуньи, отходящей в мир иной. Вот только никак не могла она помереть, кричала так, что стонал весь посёлок, молясь о скорейшем освобождении её грешной души. Некоторые бабы, те, что постарше, разносили сплетни, что Велеслава водилась с нечистой силой, наводила на скотину порчу.

– Придет на чай – знамо ждать недоброго чего. У меня так корову ухлопала до смерти, попортила молоко. Приласкала скотину-то мою тогда, помню, по шее, а Писанка-то и перестала доиться, нет молока. Вот.

– А у меня бородавку вывела на пальце. А потом бородавки-то по всему телу полезли!

– Да что «бородавку», «корову», тю. Моего мужа со свету сжила, старая ведьма! Сохла по нему, по молодости висла на шее, а он меня выбрал. Не смогла она вынести такого позора-то, наговор на него сделала: клок волос ему выдрала, часть по ветру пустила, часть намотала на мыло, а мыло-то бросила в поганую яму. Мыло смылилось, а мужик мой исхудал да и помер. Я плакала по нему долго, потом Летуна видела. Не знала тогда, что с нечистым ведьма водится. Пошла к ней, дура, в ноги упала: «Матушка, матушка, спаси, Летун у меня был». А она мне: «Кака я тебе матушка! Я твоего Григория со свету сжила. И тебя сживу». Рассказала мне всё, что я вам сейчас поведала. Напугала меня до смерти! Пригрозила, если скажу кому, мне житья не даст.

– Орёт-то, страх какой, как боров недорезанный.

– Ясное дело, ведьма, кол осиновый вбить надо на крыше её дома, в центр перекладины. Легче умереть ей будет.

– Или новая какая баба её знания переймёт и ведьмой станет...

– Да кто ж осмелится? Кто на себя ношу такую взвалит самовольно-то? С самим дьяволом на брудершафт пить придётся. Прости, Господи...

Я подслушивала их разговоры у калитки и думала о Лике. Вбежала в дом и увидела сестру, которая собиралась куда-то. Вечер укрывал нашу деревню лиловой шалью, дымка нежно расстилалась между кустов и тропинок.

– Куда ты, на ночь глядя? Там уже туман кое-где появился! Не ходи.

– Хватит! Глупая, ты меня давно потеряла! А сейчас не мешай мне идти к Велеславе! Я ей нужна, она умирает. Она ведь всю деревню лечила и словом, и делом, а как старость и смерть пришли, так не нужна стала никому... Вот истинное лицо человеческое – неблагодарность. Не зря Люцифер человека возненавидел, – сказала Лика и выбежала из дома.

Я хотела бежать за ней, но упала через порог, будто кто-то за ногу схватил. Когда поднялась и выбежала за ворота, не разглядела сестру или хотя бы её следы на мокрой траве в тумане. Пришлось ни с чем возвращаться в пустой дом к Серому и Домовику. Впервые в своей жизни я разревелась, как маленькая девчонка, от обиды и от того, что ничего не могу сделать ради спасения Лики. А ведь она меня с самого источника до дома ведуньи на руках тащила! Хрупкая, тонкая, нежная, воздушная! Какая же она сильная...

Совсем стемнело. Мама не возвращалась с фермы, сестра – от ведуньи. Что-то случилось... Дурное предчувствие ползло по спине липким холодным страхом: не убило ли их обеих в лиловой дымке? Дверь скрипнула. Я подскочила на табуретке.

– Ну, что расселась, – крикнула с порога мама, – помогай скорее, держи за ноги, в дом внести надо быстро.

Мама тащила на себе Лику. Её тело казалось мёртвым: оно выглядело почти прозрачным, отдавало синевой. Тонкие руки Лики безжизненно свисали. Только сейчас я увидела её волосы, когда-то отливающие золотом: они превратились в бесцветную седину, как у старухи.

– Мама, что произошло?

– Не спрашивай. Знаю только, что к ведунье она ходила. Переняла её «подарки» проклятые. Какая же я дура, что не подсказала... Не выдержало у неё сердечко-то. Да где уж ей, девке, с нечистью тягаться. Мыть её теперь нужно. Ты вот что, таз возьми. Сейчас баню истопим, помоемся. Лику омоем... Воду соберем, да под забор выльем, людям чтоб вреда от покойника не пришло.

Ничего не соображая, я быстро схватила медный таз и понеслась в баню.

В ушах звенело, в мыслях – вода. «Покойника»? Какого покойника? Кто умер? Лика? Разве можно в это поверить? Она ещё несколько часов назад разговаривала со мной и была живее всех живых. Моя сестра, моя любимая Лика? Этого не может быть! Нет, нет, нет...

«Глупая, ты меня давно потеряла!», «Жара-то какая, матушки!», «Оботрись, ты вспотела», «Это я виновата», «В голове шумит!»...

– Теперь веревку накидывай на шею! – крикнула мама.

Я находилась в бане, пыталась её затопить: ещё утром мы с Ликой натаскали полную кадку воды. Кто бы мог подумать, что вода потребуется для таких неожиданных целей... Мама возникла словно из-под земли прямо передо мною.

– На чью шею?

– На свою! – мама набросилась на меня, повалив на пол в бане, и стала душить.

Мне на мгновение показалось, что всё происходит не со мной. Я отчетливо увидела нависшее надо мной блестящее огненное коромысло, которое жгло мне кожу, глаза, сдавливало грудь так, что невозможно было набрать воздуха. Судорога свела ногу, я не могла пошевелиться и, наверное, точно отправилась бы в мир иной, как вдруг сила огненного змея ослабла, и искры разлетелись в разные стороны.

– Отче наш, сущий на небесах! – вдруг послышался знакомый голос, – да святится имя Твоё...

Надо мной стояли, держась за руки, мама и сестра. Они не плакали, только молились. А я и забыла, что после того, как проревелась, побежала искать их и заблудилась в густом фиолетовом тумане.