Лев и Лилия

*Париж, декабрь 1188 года*

Холодный ветер гулял по залам королевского дворца, но жар гнева и амбиций согревал кровь собравшихся баронов. Филипп II Август, король Франции, стоял на возвышении, его голос, металлический и неумолимый, резал тяжёлую воздушную пелену, наполненную запахом воска, влажной шерсти и мужского пота.

— Папа Климент взывает к нам! — провозгласил он, и его слова, будто камни, падали в молчаливую толпу. — Святой Град вновь осквернён неверными! Салах ад-Дин попрал Крест Господень! Третий крестовый поход ждёт своих героев!

В толпе зашевелились, зазвенели шпоры. Глаза рыцарей загорелись мрачным огнём: огнём веры, жажды добычи и вечной тоски по славе. Среди них, прижавшись к холодной каменной колонне, стоял барон Жиль де Прессиньи. Его плащ был поношен, меч на поясном ремне — единственная ценность, кроме гордого имени. Земли его, затерянные в Лангедоке, были бедны, замок — полуразрушен, вассалы — малочисленны. Но в глазах его горела лихорадочная решимость.

Рядом с бароном, невидимая для других, но для него, как воздух, без которого нельзя дышать, стояла его жена, Мари. Её тонкие пальцы, спрятанные в складках простого шерстяного платья, судорожно сжались. Мари не смотрела на короля. Её взгляд, синий, как осеннее небо над их замком, был прикован к профилю мужа. Она видела, как скула его напряглась, как дрогнул уголок губ. И сердце её сжалось предчувствием.

— Я клянусь! — внезапно крикнул Жиль, выступая вперёд.

Голос его, хрипловатый от волнения, прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. — Я, Жиль де Прессиньи, хоть и не богат золотом, но богат верой! Я отправляюсь в Палестину! Сам, с кем Бог пошлёт!

Шёпот одобрения пробежал по залу. Король кивнул, холодно оценивая худощавую фигуру барона. Мари почувствовала, как земля уходит из-под ног.

“Сам. С кем Бог пошлёт”. Это означало — почти ни с кем. Это означало верную смерть на чужбине или позорное возвращение с пустыми руками. И это означало, что её оставят одну. Совсем одну.

В ту же ночь, в тесной каморке постоялого двора, Жиль был подобен раскалённому железу. Он шагал из угла в угол, а слова лились из него, горькие и ядовитые.

— Ты видела их глаза, Мари? Они смотрели на меня, как на нищего! Но я покажу им! Я привезу из Иерусалима такие сокровища, что заставлю их гнуться в поклоне!

Мари молча сидела на краю грубой кровати. Лучина трещала, отбрасывая гигантские, пляшущие тени его фигуры на стену.

— А ты… — Он резко остановился перед ней, и его тень поглотила её целиком. — Ты останешься там. В Прессиньи. Среди этих развалин и бунтующих холопов.

Он наклонился, и его дыхание, с запахом вина и гневной страсти, обожгло щёку Мари.

— Ты помнишь о нашем обете, жена? О верности, которую ты дала перед алтарём?

— Помню, — тихо сказала Мари, глядя на свои руки.

— Слова — дым, — прошипел он. — Вера должна быть закована в сталь.

Он сунул руку в кожаный мешок и вытащил нечто, блеснувшее в свете лучины тусклым, зловещим блеском. Это был пояс.

Не изящная цепочка, а широкий, тяжёлый кожаный ремень, обитый железными пластинами. В центре, на месте пряжки, зиял массивный, сложный замок.

Мари невольно отшатнулась, сердце замерло.

— Это… что это?

— Твоя броня, супруга, — голос Жиля звучал почти нежно, и от этого было ещё страшнее. — Пояс верности. Ключ от него… — Он поднял другой предмет — небольшой железный ключ с причудливыми зубцами. — Ключ от него поедет со мной. В Святую Землю. Как гарантия. Как напоминание нам обоим.

Он не стал спрашивать. Он приказал. И Мари, с каменным лицом и ледяным сердцем, подчинилась. Холод металла коснулся её обнажённой кожи ниже талии, защёлкнулся с глухим, окончательным щелчком. Звук этот отозвался в её душе эхом тюремной решётки. Жиль повертел ключ в замке, проверяя, затем поднял его к губам и поцеловал.

— Теперь ты под защитой, моя лилия, — пробормотал он. — Ни один мужчина не коснётся тебя, кроме меня. Когда я вернусь с победой, я отопру его. И мы зачнём сына. Наследника Прессиньи по воле, данной нам Богом и королём.

Барон потянулся к Мари, его поцелуй был требовательным, властным, полным непрошеной страсти. Мари отвечала ему, но её губы были “Защита? Нет. Это плен. И ключ от моей тюрьмы уплывает за море”.