Лёвка

Дверь едва не хлопнула меня по заду — я растерялась и не сразу отошла от порога на приличное расстояние. Не то чтобы я такой тормоз, просто меня отвлекла пара незнакомых ботинок. Огромного размера и чем-то напоминающих головы игрушечных крокодилов.
Неужели наши многочисленные гости решили притащиться за добрую неделю до Нового года? Это с них станется — у нас ведь частный дом за городской чертой, почти в лесопарковой зоне, а значит, мы просто исходимся тоской долгими зимними вечерами. Надо непременно нас повеселить. Желательно всей шумной семьёй.
В этот раз празднование Нового года на природе застолбила семья маминого двоюродного или троюродного брата. Наверное, его обутки я и наблюдаю в прихожей.

— А… Привет.
Я уже приготовилась сделать преувеличенно приветливое лицо, но не без внутренней радости поняла, что притворяться не имеет смысла — в коридоре стоял не дядя Вася, а всего лишь Лёвка.
Лёвка нам родственником не является — он сын старого папиного друга, работавшего в органах и погибшего при исполнении. Мама его после этого, кажется, не оправилась и выражала своё горе весьма своеобразно — запустив квартиру, себя и обзаведясь странной и не самой благополучной компанией. Лёвке тогда было уже семнадцать. До восемнадцати он кое-как кантовался у нас, а потом поступил и уехал в общежитие.

— Ты чего-то рано, — я стала разматывать шарф и вылезать из заснеженных сапог. — Тебя отчислили что ли?

— Не угадала, — Лёвка сладко потянулся, отчего его майка со стилизованной под «Заводной апельсин» кошачьей мордой задралась вверх, показывая ровную линию живота с зачатками пресса. — В отличие от всяких «хвостатых», у меня большинство зачётов автоматом.
Я фыркнула.

— Всего один хвост и есть, — я напустила на себя оскорблённый вид. Потому что начала анализа не сдала большая часть моего первого курса. Кстати, когда мама успела рассказать ему о моём хвосте?

— Да и шут с ним, — Лёвка смачно махнул рукой и подошёл ко мне. Помог выбраться из пуховика и повесил его на крючок. — Всё равно эта высшая математика интересует только высших математиков.
Я удивилась. Если честно, в бытность нашей юности, когда родители считали, что мы должны подружиться, он меня недолюбливал. Потому что придумывал всякие обидные прозвища и разыгрывал. А когда мне было лет четырнадцать, то и вовсе начал высмеивать перед дворовой компанией. Мне ответить было нечего — Лёвка, как назло, был симпатичным и нравился всем девчонкам.
Признаться, когда его папа погиб, моей первой эмоцией было злорадство. Я была не слишком эмпатийным подростком. Да и, признаться, сильно обижалась за его «колбасосиску». И не очень жалела его, когда он то и дело оставался у нас. Но с его присутствием примирилась. Да и он перестал меня изводить. Так что наш конфликт сам собой растворился во времени.
Я развернулась к нему лицом и не смогла сдержать улыбки. Потому что невозможно не улыбаться, глядя в его добрые озорные глаза.

— Привет, — я, наконец, поздоровалась.
А Лёвка вдруг нагнулся и заграбастал меня в объятие. От неожиданности я только тупо уставилась на стенку и стала дышать ему в плечо, бессмысленно хлопая глазами. Когда он меня выпустил, я испытала что-то вроде смущения. Странно. Вообще-то я не смущаюсь, когда меня обнимают приятели.
Последний раз Лёвку я видела этим летом — заезжал после сессии. И он успел отрастить себе длинные волосы — можно собирать хвост на затылке. Тёмные и чуть завивающиеся. Ему идёт на самом деле. Только сейчас они лезут мне в лоб.

— Ты в этом году тоже с нами? — затараторила я, едва он расцепил руки.

— Да, дядя Витя пригласил, — кажется, Лёвка тоже смутился, будто приглашение моего папы бросало на него какую-то тень.

— Здорово! — преувеличенно обрадовалась я. — Только, чур, больше меня не дразнить!
Нет, я не храню обиды. Просто не знаю, что ещё сказать.
Лёвка засмеялся.

— Как можно! Ладно, если ты ещё в обиде — вот, дай мне по шее!
С этими словами он наклонился ко мне, обнажая от тёмных волос мускулистую шею. Давать по ней совершенно не хотелось, и, к счастью, меня спасла мама, вышедшая из глубин дома. Лёвка сразу подобрался и напустил на себя благопристойный вид. Прямо как в детстве.

***

Раздался аккуратный стук в дверь.

— Да! — крикнула я, стаскивая ноги со стола — я сидела как раз перед ним — и укладывая их одна на другую.

— Ян? — дверь приоткрылась, и в комнату осторожно просунулась Лёвкина голова. В волосах запутался ламповый свет. — Мне тут поручили украсить веранду. Даже рассказали, где найти гирлянду. Но я всё забыл…

Он скорбно пожал плечами и с надеждой посмотрел на меня. Лицо у него больше волевое, со скулами и подбородком, так что кошачий взгляд из мультика смотрится на нём забавно. Я с готовностью соскочил с кресла. Чего бы не помочь человеку? Тем более, где хранится гирлянда, я знаю.

Она у нас на чердаке, среди многочисленных коробок — нужных и не очень.

Путь на чердак лежит по скрипучей тропке от моей комнаты по направлению к слепому коридору. Когда-то папа хотел сделать там что-то вроде спортивного уголка, но как раз в то время погиб папа Лёвы. Стало не до того, а потом и как-то кощунственно. И тупичок так и остался пустым и тёмным, даже когда в коридоре горит свет. Я почему-то всегда стараюсь пройти мимо него как можно тише, скрипнув как можно меньшим количеством половиц. Словно берегу чей-то покой.

Лёвка про эти мои загоны, конечно, не знает. Он идёт за мной, в ногу. Ему приходится притормаживать себя — шаг у него шире моего. Но он меня не обгоняет, хотя наверняка помнит, где именно лестница на чердак.

Лопаткой я чувствую его грудную клетку. Нет, он в меня не упирается и даже не натыкается. Просто идёт молча следом, но я почему-то чувствую его фантомное касание. И мне кажется, или его дыхание щекочет мне кончик уха?

Как бы то ни было, с Лёвкой идти гораздо веселее. И тупичок не косится на меня своей пустотой.

На лестнице он аккуратно поддерживает меня под локоть. Его пальцы касаются моей кожи — у меня как раз рукав до локтя. Мне щекотно. И совсем не хочется, чтобы он отпускал. Но я всё равно выскальзываю на последней ступеньке.

С замком приходится повозиться — механизм долго не использовался. Сначала мне, потом меня мягко отстраняет Лёвка, пока, наконец, в двери не раздаётся мелодичный щелчок.

Лёвка тянет на себя дверь и широким жестом кладёт ладонь мне на плечо, приглашая заходить. По этикету отказываться, вроде бы, не полагается.

На чердаке темно и пыльно. Лампочка на отвесной балке и ежемесячная уборка не спасают. Но Лёвка не обращает ни на что внимания и неспешно обходит чердак около самой стены. Будто припоминает что-то. Я же сразу иду в нужный угол, где припрятан сундук.

Сундук… При этом слове в голове всплывает что-то резное и сказочное, с огромным навесным замком. У нашего сундука ничего такого нет — просто деревянная коробка с откидной крышкой, где удобно хранить новогодние украшения.

Я двумя руками берусь за крышку, и прежде, чем успеваю её откинуть, по бокам в неё упирается ещё пара — намного большая по размеру и покрытая светлыми волосками. Когда только Лёвка успел оказаться около меня?

Он позади, упирается руками по обе стороны от меня. Я оказываюсь в его кольце. И уже физически натыкаюсь на его широкую грудь спиной.

Странно, но у меня внутри что-то замирает. От того, какая крепкая у Лёвы, оказывается, грудь. И от того, что он не спешит отстраниться.

— О, смотри, это ж ты вырезала, — Лёвин голос выдохом касается моего плеча. И я не сразу понимаю, что говорит он о стопке бумажных снежинок, как блины на масленицу возвышающихся с самого сундучного верха. Мама любит наклеивать их на окна.

— Ну… да, — я вижу, насколько неровными получились у меня на самом деле вырезы. Наверное, видит это и Лёвка. Мне становится стыдно.

А он тем временем выпускает меня и, перегнувшись через сундучный край, тянется за чем-то. Я спешу откинуть неровно раскромсанные снежинки в сторону. Издалека на окне ещё ничего, а вблизи лучше долго не смотреть.

Лёвка тем временем извлекает из недр сундука ярко-красную мишуру. Она длинная и весело искрится от неровного чердачного света. А на ощупь, оказывается, очень мягкой — я знаю, потому что Лёвка накидывает её мне на шею на манер шарфа.

Я улыбаюсь — прохладные мишуринки щекочут кожу. А Лёвка продолжает держать в руках края украшения. И странно на меня смотрит.

Я уже говорила, что Лёвка в юности был симпатичным. Он и сейчас такой. Даже ещё лучше, потому что из него ушла угловатость и ершистость. Лицо ровное и пропорциональное. И фигура вполне себе мужеская. С таким Лёвкой я была бы совершенно не прочь дружить. Или не только… Но подобные мысли я от себя по привычке отгоняю.

Он отчего-то хмыкает, и от этого я почему-то теряюсь. А чтобы побороть смущение, сама начинаю рыться в сундуке. И очень быстро нахожу гирлянду.

У нас она не путается — папа всегда очень аккуратно и хитро её заматывает. И разматывается она легко. Так что я под шумок выворачиваюсь из-под красной мишуры и, поднявшись на ноги, зову Лёвку на выход.

Не помню, кто там по этикету должен спускаться первым, но Лёвка идёт рядом и совершенно без стеснения держит меня подмышку. Потому что я заупрямилась и отказалась отдавать ему лёгкий, но объёмистый пучок гирлянды. И теперь не могу держаться за перила и особо смотреть вниз. Приходится полностью полагаться на Лёвкину уверенную поддержку.

Мы доходим до прихожей — там нас настигает необходимость ускориться: кажется, мамин кулинарный эксперимент постигло небольшое фиаско, и теперь по дому уверенно распространяется запах маринованного енота.

Я наскоро натянула на себя свитер, замоталась в шарф и влезла в сапоги. Сверху, само собой, пуховик. Лёвка же ограничился ботиками-крокодилами и курткой прямо на футболку. Видимо, он питает к маринованным енотам большую неприязнь, чем я.

Папа как раз сегодня утром раскидал снег по периметру забора, так что утонуть в белом кружеве нам не грозит. Разве что закопаться при желании в снежную кучу.

Чтобы украсить веранду, тоже нужна лестница. Правда, эта уже уличная — не со ступеньками, а перекладинами. На ней нужно проявить чудеса эквилибристики, чтобы не только устоять ровно, но и прицепить гирлянду за невидимые крючки. Поэтому сюда я даже не суюсь, только подаю Лёвке пластиковые мотки и для вида придерживаю свободную ступеньку.

Кажется, минут через двадцать он устаёт — его щёки, насколько я могу видеть, раскраснелись, а изо рта идёт пар. Оно и понятно — каждую минуту скакать вверх-вниз, чтобы растянуть гирлянду почти на всю стену. Да ещё перетаскивать не такую уж и лёгкую лестницу с места на место. От меня-то помощи не особо много.

— Извини, — говорю я, когда Лёвка в очередной раз спускается на землю.

— За что? — не понимает он и вскидывает на меня светло-карие глаза.

— Ну, ты вроде на каникулы приехал, а тебя тут скакать, как зайца, заставляют, — заставляла, конечно, не я, но понурилась всё равно.

— Ян, ты чего? — не видя Лёвки, я слышу в его голосе тёплую усмешку. — Ты же знаешь, как я к папе твоему отношусь… Да и ко всем… И правда думаешь, что мне приятно было бы, как сычу сидеть, и не делать ничего?

Он горячей ладонью скользит мне по кончику носа, чтобы я приподняла голову. Мне смущательно слушать его слова про папу, так что я просто киваю и растерянно улыбаюсь. А когда Лёвка снова забирается наверх, спрашиваю смелее:

— Как мама? — думаю, я уже могу задавать подобные вопросы.

— Пока нормально, — отозвался Лёвка. — Месяц не пьёт. Но, сама понимаешь, Новый год скоро…

— Может, в этот раз ничего будет… — в моём голосе нет особой уверенности, потому что все прошлые года в праздники у неё случались обострения. Но Лёвка всё равно кивает мне со своей высоты.

Раньше он пытался ехать к матери, вытаскивать её, запрещать, запирать… По-моему, ему самому тогда становилось хуже. Так что я рада, что этот год он будет у нас.

Мы почти добрались до края дома. Вовремя, потому что вечерняя синева незаметно, но неминуемо сгущалась. Ещё немного, и включат уличные фонари — они у нас невысокие и больше декоративные, с винтажными многоугольными коробочками для лампы. Но освещают нормально. Если не делать чего-то, требующего повышенной зоркости. Например, не вешать надоевшую уже гирлянду.

— Ну, вот, — Лёвка победоносно возвёл руки в стороны, всё ещё стоя на предпоследней лестничной ступеньке. Гирлянда была закреплена. Осталось только включить в розетку.

Вдруг Лёвка пошатнулся. Развёл руками, как птица в полёте и всё-таки ухнулся в сторону.

— Лё-ва! — только и успела крикнуть я, беспомощно наблюдая, как она заваливается вниз.

Он тяжело бухнулся боком прямо в снег около забора. Я через гул в ушах понеслась туда же.

— Лёв! — подбежав, я схватилась за рукав его куртки, опасливо вглядываясь ему в лицо. Лежал Лёвка на боку, да и было темно, так что мне ничего не было видно.

Бесконечно долгую секунду было тихо. А потом Лёвка засмеялся и принялся шебуршиться в снегу. Меня отпустило.

— Ты живой?! –саму резануло, каким высоким получился голос.

— Живой-живой, — весело отозвался Лёвка, усаживаясь передо мной.

Я, как дура, продолжала держать его курточный рукав. В Лёвкиных тёмных волосах с одной стороны застряли комья снега. Лицо было мокрым, а шея — расхристанной — от жара работы он расстегнул молнию.

Хорошо, что папа расчистил снег именно сегодня и именно так — сугробом. Иначе Лёвка бы сейчас не улыбался.

— Блин, эти лестницы… — я послала сощуренный взгляд одной, завалившейся около дома и делающей вид, будто она не при делах. — Точно ничего не ушиб?

— Да не боись, я крепкий, — Лёвка хотел махнуть рукой, но я всё ещё висела у него на рукаве. Тогда он вдруг перехватил мою ладонь и заглянул в глаза: — Испугалась?

Под его внимательным взглядом мне стало неловко.

— Вылезай давай, — я торопливо посмотрела себе под ноги. Вернее, под коленки. — Не расшибся, так простудишься…

Я дёрнулась, чтобы встать, но Лёвкина ладонь удержала меня на месте.

— Тогда будешь меня лечить, — полушёпотом произнёс он. — Будешь же?

Его лицо стало нестерпимо близко. Меня обдало чужим жаром. Или это просто я покраснела?

Мне стало трудно сосредоточиться на его лице — глаза то и дело стремились слиться в один, как у инопланетянина.

— Эй, молодёжь! Вы чего тут?! — от зычного, похожего на раскаты зимнего грома голоса у меня опять зашлось сердце.

Я поторопилась обернуться, ловя в фокус толпу из человек пяти. Во главе толпы стоял невысокий коренастый мужчина в мохнатой шапке и потёртой дублёнке.

Надо же. До Нового года ещё три дня, а гости уже в полном составе. А я в пылу чужих падений даже не услышала, как они подъехали.

Дядя Женя отделился от тёти Иры, по пингвиньи перебирая ногами в нашу сторону. Деловито оттеснил меня и рывком поставил Лёвку на ноги.

— Ничего, до свадьбы заживёт, — крякнул дядя Женя, широкой ручищей отряхивая Лёвку так, что тот зашатался. Несмотря на то, что дядя Женя был Лёвке ниже плеча.

На шум из дома уже вышли мама с папой, и между двумя кланами разлилось булькающе-весёлое приветствие с шумными поцелуями и бесконечными рукопожатиями.

Я несмело посмотрела на Лёвку. Тот помрачнел, исподлобья глядя на образовавшуюся толпу, но, перехватив мой взгляд, напряжённо улыбнулся и кивнул к дому.
Про гирлянду все забывают, и она не включается до самого следующего вечера.

***

Димка усиленно совал мне беспроводной наушник белого цвета — явно неоригинал и подделка. Но если сказать об этом самому Димке, то рискуешь получить приправленную невербальной агрессией и так себе словарным запасом тираду. Так что я молчала, уворачиваясь от наушника. Потому что даже те искривлённые музыкальные раскаты, что сейчас доносились до меня, напрочь отбивали желание знакомиться с музыкальными пристрастиями какого-то-там-юродного брата ближе.

У Димки был старый, с битым экраном айфон, которым он всё время хвастался. И если его сёстры — Катя с Ирой (кстати, по-моему, это странно — называть дочь так же, как мать) — уже наловчились его не замечать (или как-то по другому донесли до него свою позицию), то у меня так не получалось. Вернее, мой лёгкий игнор Димку совершенно не останавливал, а на тяжёлый я не решалась — всё-таки, он гость, да ещё и родственник.

Поэтому, когда Лёвка зашел в гостиную и передал, что мама просит помочь на кухне, я не стала ни секунды заставлять её ждать.

Сегодня, конечно, не канун праздника, но мама любит отрепетировать салаты заранее.

— Чем помочь? — спрашиваю я у светлой маминой макушки, подобранной толстой резинкой.

— Помочь? — мама отвлекается от яиц и переводит на меня удивлённый взгляд. И решает после паузы: — А, крабовые палочки порежь.

Я принимаю тарелку с двойным рядком красно-белого мяса и отношу её на стол — мама-то привыкла резать за разделочным, а мне больше нравится за большим. Так можно угваздать большее кухонное пространство.

Палочки после разморозки склизкие на вид. А стоит мне взять одну в руки, чтобы переложить на доску, как она перегибается пополам.

— У нас ведь другого производителя палки есть? — спрашиваю я у мамы.

— Да, есть.

Хорошо, что эта пачка уйдёт на тренировочный салат.

Пока я мелкими кубиками строгаю рыбу, изображающую краба, из коридора раздаётся бодрая мелодия, напоминающая чем-то военный марш, и мама уносится на её шум, словно она военная служащая. Даже, кажется, нож с собой утаскивает. Мне смешно, как ответственно мама относится к телефонным звонкам.

А потом становится не очень смешно, потому что опустевшая кухня опустевшей не остаётся — сюда заваливается Димка. Краем глаза замечаю, что хотя бы без своего битого айфона. «Целым» глазом стараюсь на него не смотреть — по принципу, если я не вижу зла, то и зло не видит меня.

Меня, может, зло и не видит, а вот крабовые палочки даже очень. И Димку они веселят — гыкая, он хватает одну и принимается трясти её около глаз. Слава богу, не около моих — своих собственных.

— Это чо за импотентики? — Димка смотрит на меня, ожидая, чтобы я оценила остроту. Хотя остротой это можно назвать только в «день-наоборот».

Я, конечно, понимаю, что Димке только недавно исполнилось восемнадцать, и у мальчиков-подростков специфическое чувство юмора, но всё-таки берега знать надо? Вот почему Лёвка в его возрасте никогда не позволял себе подобных шуточек? Ей-богу, слушая подобное, начинаешь неволей задумываться, что ты сделала, чтобы такое слушать.

Я закатываю глаза и продолжаю усиленно строгать.

— Нет, реально, это у парня твоего такой?

Надо было, наверное, всё-таки хохотнуть в первый раз. Возможно, это отбило бы у Димки желание повторять глупость дважды.

Я чувствую, как у меня краснеют уши и не могу сообразить, что ответить.

— А ты много о парнях знаешь? — неожиданно раздаётся у меня за спиной Лёвкин голос. — Или сугубо из личного опыта вспоминаешь?

Тут уж я смеюсь, благодарно косясь на спасителя за моей спиной.

— Серьёзно, Дим, чего ты как маленький? — обретя внешнюю поддержку, я возвращаю себе голос. — Не вздумай за столом такое ляпнуть, а то тётя Ира тебе опять рот пойдёт мылом мыть.

Однажды такое и правда было, когда Димка решил рассказать на семейном сборе матерный стишок. Тот вкус мыла явно помнил, потому что недобро меня сощурился.

— Тебе бы не пошли чего-нибудь мыть, — вяло огрызнулся он и, опасливо взглянув на Лёвку, ретировался с кухни.

Я развернулась ему вслед, победоносно провожая взглядом (легко быть победоносной, когда около тебя стоит дюжий парень). И сразу поплатилась за свою самонадеянность — палец царапнуло глухой болью. Оказывается, я на автомате продолжала строгать несчастные палочки раздора.

— Блин! — зашипела я, видя, как наливается краснотой тонкая полоска на среднем пальце. Пришлось побросать и палки, и нож и мчаться к крану. От соприкосновения с водой кожу защипало, но алая полоска исчезла.

— Дай посмотрю, — Лёвка вытянул мою руку из-под холодной струи.

Я, чувствуя себя бестолковой, дёрнула её обратно.

— Ничего страшного, — торопливо буркнула в ответ.

— А знаешь, как в Японии лечат порезы и царапины? — Лёвка настаивать на осмотре не стал, но заговорщицки блеснул на меня глазами. — Чужой поцелуй очень помогает.

Я не сразу поняла, чего он выжидает, лупеша на меня. А как поняла…

Махнула ему кухонным полотенцем по плечу.

— Блин, ты-то хоть не начинай!

Лёвка, смеясь, отшатнулся и, как ни в чём не бывало, подошёл к столу. Взялся за брошенный мною нож и принялся дальше резать салатный ингредиент. Весьма сносно, надо сказать. А я присела с другой стороны.

Мамины шаги уже возвращались в коридоре, когда я полушепотом, обратилась к Лёвке:

— А ведь мама меня помогать не звала.

Тот бросил на меня острый взгляд, но я уже поднялась и принялась допытывать маму, не нужно ли чего докупить в магазине. Мама, подумав, отправила меня за зелёным горошком. Не знаю, нужен ли он был на самом деле, или ей просто не терпелось отвязаться.

***

Лёвка стал каким-то раздражительным. То и дело доказывал что-то Димке или отмалчивался на ленивые попытки Ирки завести светский разговор. Я же предусмотрительно к нему не лезла.

Пока вечером он не вышел к воротам и долго стоял там, глядя куда-то вдаль и словно имея желание убежать.

Психолог из меня никакой, но я всё равно запехтерилась и вышла к нему.

— Не принимай на свой счёт — они всегда такие, — без обиняков начала я.

— Какие? — он с готовностью перевёл на меня взгляд.

— Надоедливые, — задумалась я.

Лёвка фыркнул.

— Это я надоедливый, а не они, — неожиданно зло выплюнул он.

— Ты? Чем? — удивилась я.

— Припёрся… С боку, с припёку, — кажется, Лёвка говорил не только мне, но и вечерней тишине. — Они — твои… ваши родственники. И они могут тут находиться. А я… пришлый…

— Кто пришлый — ты? Да мне лучше десять таких, как ты, чем эти…

— Это ты сейчас так говоришь, — в его голосе скользнула чистая грусть. — Пока все здоровы и есть…

Меня укололо. Признаться, я успела отодвинуть от себя причину, по которой Лёвка проводит праздники с нами, а не со своей семьёй. А он нет…

— Извини, — прошептала я. И продолжила, на зло себе, громче: — Но и ты здесь есть! И имеешь право здесь быть! И даже должен!

— Почему? — Лёвка вонзил в меня острый взгляд.

— Потому что… — я запнулась. — Ты сын папиного друга.

Лёвкины глаза мигом погасли. А я обиделась на саму себя. Потому что не могу подобрать нужных слов. Потому что пытаюсь что-то изменить, не имея на это никаких прав. Да потому, в конце концов, что привыкла врать самой себе.

Лёвка всегда был симпатичным. В первую очередь, для меня. Я, как только нас познакомили, сразу захотела, чтобы он был моим мужем. А он, видимо, не захотел, чтобы я стала его женой. До сих пор помню его равнодушный взгляд по мне из-под тёмной чёлки. И как потом его заставляли со мной играть. И я даже радовалась.

А теперь не выдержала. Детская обида, неосознанная тогда и накопившаяся, как сопли, внезапно захлестнула меня до самых ушей.

— А ещё ты вечно крутой ЛЕВ, — я чуть ли не по буквам произнесла его имя. — Которого заставляют дружить с бестолковой Янкой! Которая бегает за ним хвостом и над которой можно смеяться! И с которая вечно лезет, хотя ничего и ни в чём не понимает!

Наверное, я была не права, особенно если вспомнить события последних дней. Но говорила это именно мелкая, бестолковая Янка, которая когда-то молчала, а теперь внезапно обрела право голоса.

Я во всю чесала в сторону дома, не слушая окликов со спины. Судя по снежному шуму, Лёвка припустился за мной, но я, давя злобные слёзы, не имела никакого желания с ним разговаривать. Так что на полной космической втопила к дому и, не раздеваясь, взлетела к себе в комнату. Хвала небесам, Лёвка за мной не попёрся. Правда, наследила, и в ночи пришлось отмывать чёрную дорожку подошв.

***

У Димки в телефоне огромная галерея с мемами. Многие не очень смешные, но в сети встречаются, так что я уже минут двадцать листаю разномастные картинки. Димка сидит на подлокотнике моего кресла и сопит над ухом.

— Дай, яркость, побольше сделаю, — он накрывает сзади мою ладонь, будто вместе со мной хочет взять телефон и, и уверенно давит на боковую кнопку. Экран впивается мне в глаза яркими цветами.

— Спасибо, — киваю я и улыбаюсь.

До Нового года ещё пара часов. Долгостоящие блюда приготовлены, нарезки нарезаны, теперь только старшие родичи колдуют на кухне с горячим. А мы — молодёжь — маемся в гостиной под фон телевизора.

Катька безучастно развалилась на диване, листая что-то на экране собственного телефона. А Ирка утащила с ёлки желтую мишуру и обметала её вокруг шеи. Теперь спрашивает у Лёвки, идёт ли ей.

Мне, если честно, в подобном обрамлении Ирка напоминает колбасу — может, дело в чёрном платье-футляре, не скрывающим ни одной складки на её теле. А мишура так — верёвочка поперёк. Но Лёвка вид её одобряет, отчего Ирка лыбится во все тридцать два зуба. Ровесника бы себе нашла — ей-то уже под тридцатку.

С Лёвкой я уже второй день не разговариваю. Сначала не хотела. А потом, когда он сам не выказал желания, убедила себя, что и не надо. Наверное, стоит всё же перед ним извиниться. Но это потом. Он сейчас занят. Лыбится Ирке.

А Ирка вдруг подхватилась и куда-то понеслась.

— А чего тут за видео? — спрашиваю я Димку. — Можно посмотреть?

Он сам щёлкает по экрану, и на нём начинают сменяться какие-то кадры, смысла которых я не улавливаю.

Возвращается Ирка довольно быстро. С разноцветным ящиком торчащих вверх артиллерийских дудок. На самом деле, конечно, петард, но в мощных Иркиных руках они приобретают нечто угрожающее.

— Пошлите запускать фейерверки! — радостно приглашает она.

И Катька, как ни странно, первая подрывается с дивана, бросив на нём свой телефон. Наверное, она скрытая пироманка. Лёвка тоже уходит с ними, и Димка так и сидит на подлокотнике, не спуская с меня взгляда.

Я сунула ему телефон с недосмотренным видео и тоже пошла одеваться.

От петард я стараюсь держаться подальше. Особенно от шипящих, которые только что поджёг Лёвка. И совершенно не возражаю, когда Димка оттягивает меня назад, плотно обхватывая за пояс и крича взрывам в ночном небе что-то одобрительное.

Остальные тоже радуются, Катька даже приплясывает, словно ловит музыкальный ритм. И я тоже начинаю подпрыгивать, на всякий случай держась Димке за плечо. Есть что-то в прямом смысле зажигательное в ночном грохоте и свете.

— Давайте Старый год провожать! — Ирка, как Снегурочка-кудесница, достаёт из-под полы дублёнки бутылку чего-то не слишком крепкого. И Димка тянет меня ей навстречу.

Шампанское на вкус нормальное. И достаточно быстро «даёт по шарам». Так что мне на самом деле становится весело. Я скачу в обнимку с Катькой, крича, что я новогодний заяц. Потом изображаю что-то на манер народного танца с Иркой. И запрыгиваю на спину хорошо так пошатнувшемуся Димке. Только Лёвку я старательно обхожу стороной своим весельем. Потому что подспудно понимаю, что творю какую-то хрень.

Если честно, я уже немного жалею, что «приняла на грудь». Стыдно за своё неоправданное веселье. А Димка, кажется, принял его за настоящее. И теперь как-то настойчиво теснит меня от остальной компании.

От него пахнет потом и алкогольными парами. Не слишком сильно, на самом деле. Но достаточно, чтобы шарахнуться в сторону, когда он настойчиво ко мне потянулся.

— Ты чего? — подозрительно сощурился он.

— Ничего, — ответила я. — В туалет хочу.

— Ну так весь лес тебе туалет! — заржал он.

Меня сразу обдаёт холодом, будто сосудорасширяющее действие шампанского улетучивается из моей крови. И становится разочарованно-стыдно и за то, что скакала с ним, как ненормальная. И за то, что смотрела у него глупые мемасики. И за то, что оказалась подозрительно далеко, около самой лесопарковой посадки.

— Щас тебе, — фыркнула я и, шлёпнув Димку по плечу, отошла.

Стараясь не смотреть на запускающих новую порцию салюта, я поспешила к дому.

Интересно, Лёвка видел? Да конечно видел, не слепой же!

Блин.

С кухни раздаётся шум и аппетитный аромат, а я чувствую себя последней дурой. Разматываюсь от зимней одежды и шлёпаю по лестнице наверх. Снизу раздаётся хлопок и торопливые шаги. Прямиком за мной.

Мне хочется выругаться — неужели этот Димка вообще русского языка не понимает? Раздражённо берусь за дверную ручку ванной — она как раз первая на этаже и дёргаю на себя.

И сразу чувствую увесистый толчок между лопатками.

Я неловко залетела в комнатку и не пропахала стену носом, только потому что успела схватиться за бачок унитаза.

— Да ты вообще охренел что ли? — получается так злобно, что у самой сводит зубы.

Разворачиваюсь. Я уже готова вцепиться этому Диме в лицо. Хоть оторвусь. За всё.

Но передо мной не Дима. От неожиданности я разжимаю сцепленные уже кулаки, но боевую стойку не меняю.

Передо мной возвышается Лёвка. Щёки у него такие красные, что вполне может изображать Деда Мороза без грима. Только глаза горят совсем не праздничным огнём.

— Что ты творишь? — кажется, Лёвка на досуге освоил змеиный язык. По крайней мере, акцент получается точно. — Ладно, на меня ты обижаешься. Но чего ради на этого придурка вешаешься?

От его тона у меня разгорается лицо. Да и не только от тона — мне становится стыдно, от того, что со стороны видно, будто я на кого-то вешаюсь.

— Да какое тебе дело, на кого я там вешаюсь! — я бесславно перехожу в наступление. — Не нужно тебе больше с Янкой мелкой играть! Ясно!

Его лицо так перекосилось, что я до этого оно будто было и нормальным.

— А что, взрослой Янке я уже не нужен? Только мелкой за мной хвостом ходила? А как выросла, так и послала?

Я пристыженно опустила глаза. Признаться, никогда не думала о себе с такого ракурса. Но лет с пятнадцати я действительно могла отпустить в адрес Лёвки какую-нибудь шпильку. И не думала, что ему тоже могло быть обидно.

Повисла неловкая тишина. Разбавленная только размеренным гулом снизу. Я несмело глянула на Лёвку и наткнулась на такой же извиняющийся взгляд.

Но вот что-то угрожающее стало приближаться к нам. С лестницы. Мы с Лёвкой, как по команде, развернули головы. Света в коридоре не было, да и в ванне был очень тусклым. Но для очертаний Ирки на лестнице вполне хватало и светильника снизу.

Лёвка молниеносно схватился за дверную ручку и дёрнул её на себя, отрезая нас от остального дома. Как раз вовремя, потому что Ирка дошла до конца.

— Ян, ты там? — голос Ирки из-за двери прозвучал как ни в чём не бывало.

— Да, — отозвалась я не без волнения.

— А Лёву не видела?

Лёвка замер и сделал мне страшные глаза. Я нарочно потянула время.

— Он же вроде с вами был.

— Ну да, — согласилась Ирка. — Потом, кажется, за тобой ушёл… А Димка сказал у тебя понос?

Лёвка вцепился рукой в лицо, закрывая губы и потрясываясь от смеха. Я закатила ему глаза и не успела ничего ответить.

— Смотри — как Новый год встретишь, так и проведёшь, — хихикнула из-за двери Ирка. — Но ты давай быстрее, скоро уже куранты.

— Ладно, — буркнула я и пихнула Лёвку под рёбра. Потому что хватит уже на меня так издевательски пялиться.

Ирка вроде ушла, но заговорила я всё равно шепотом:

— Будешь ржать — скажу ей, что ты здесь.

— Не надо, — поморщился Лёвка. — Меня уже напрягает её смех.

— А чего тогда её мишуру хвалил?

— Ну, ты же его телефон рассматривала.

Мы снова замолчали.

— Ты извини, что я тебе наговорила, — начала, наконец, я. — Глупо как-то, и по-детски. Просто… ну… — меня вдруг потянуло на откровенность. — Я просто…

Его палец вдруг опустился мне на губы.

— Давай я первым скажу? Ты мне нравишься, и давно. И приехал я, потому что в прошлом году пообещал, что до следующего года тебе признаюсь. И вот, видишь… протянул.

У меня загорелись уши. А рот сам собой растянулся в улыбке. Да и, учитывая последние дни, мне хочется ему верить. В груди у меня щекочет от удовольствия. Я смотрю на Лёвку. Краснота с его лица сошла. Я не знаю, что ответить. Пока какой-то запоздалый пузырик шампанского не ударяет мне в голову.

— А знаешь, что я себе обещала? — как заговорщик, спрашиваю я. И тянусь к его уху, вроде как собираясь что-то шепнуть.

Лёвка наклоняется ко мне, и я обхватываю его за шею. И губами тянусь вовсе не к уху, а к губам.

Они у него твёрдые. Поначалу замирают. А потом, как по команде, размыкаются. И его язык бросается на меня в атаку.

У меня сердце подпрыгивает к горлу, а ноги слабеют. Я прижимаюсь к нему крепче. Чувствую твёрдую грудь. Упругий теплый пресс. И ещё кое-что упругое и твёрдое ниже пояса. Оказывается, это очень приятно — по-настоящему прижиматься к Лёвке.

А Лёвка отскакивает от меня, как ужаленный. Смотрит на меня шальными глазами и не менее шальной улыбкой. Как бы извиняется. Было бы за что…

— А что? — я пожимаю плечами. — Как Новый год встретишь, так его и проведёшь, нет?

И снова льну к Лёвке. Уже забираюсь пальцами под его майку со странным кошаком. Лёвка в первую секунду замирает, а потом подхватывает меня под ягодицы. Сжимает со всей силы. Я ёрзаю руками по его спине. Какая же она крепкая и широкая. Со всеми этими буграми мышц.

Лёвка ловит мои губы. Для этого ему приходится наклониться. За запускаю руку ему в волосы, путаюсь в них и останавливаюсь, чтобы не сделать больно.

Снаружи доносится чей-то весёлый смех. Мы машинально замираем. А потом Лёвка откидывается спиной на стенку и медленно, тягуче сползает по ней. Утягивая меня за собой. Я не сопротивляюсь — зачем бы? Ведь это Лёвка… Мой Лёвка.

Он смотрит мне прямо в глаза. Там, в их тёмной глубине, плещутся по огоньку. Чистому и честному. Такому, как сам Лёвка.

Его губы покрывают мне шею, и хочется прижаться к нему ещё ближе. Закрыть, защитить от всего этого несправедливого мира.

Я обхватываю его лицо руками. И прижимаюсь к губам. Торопливо и осторожно. Потом, поддавшись нарастающему желанию начинают погружаться глубже.

Прижимаюсь, почти наваливаюсь на него — так, что между бёдрами ощущаю его стояк. Ёрзаю на нём, отчего меня обдаёт горячим Лёвкиным дыханием. А его руки цепляются мне за плечи.

— Не уходи, — сдавленно шепчет он.

Но мне всё равно приходится отстраниться. Потому что иначе от джинс мне не избавиться. Потому что хочу быть ещё ближе к нему.

Попу, оставшуюся только в трусах, холодит — у нас не очень хорошее отопление в ванной. Или так кажется, потому что всё остальное тело горит. Особенно спереди, между бёдер. И я льну ближе к Лёвке. Тот тяжело пыхтит, расправляясь с собственной молнией на ширинке.

Наконец, его поблёскивающий стоящий член показывается наружу. Он смотрит чуть влево, и я машинально, касаясь его ладонью, стараюсь его выровнять. У меня, конечно же, ничего не получается. Лёвкина рука торопливо хватает мою ладонь, и прижимает её к стволу.

Его лицо снова покраснело. Губы пересохли — их сушит горячее дыхание. А глаза неотрывно смотрят вниз. Он выглядит очень красиво, на самом-то деле.

Я двигаю рукой по его стволу. Он уже весь влажный, даже лобковые волосы, которые попадаются между пальцами.

Лёвка хватает меня под лопатки и прижимает ближе в себе. Даже чуть приподнимая. И набрасывается с новой порцией поцелуев. Я же, подставляясь под них и пытаясь не задохнутся от нахлынувших чувств, отодвигаю в сторону ластовицу трусов. Между ног уже влажно.

Лёвка помогает мне двинуться глубже к нему. И его головка оказывается у меня между половыми губами. Лёгкое обещание наполненности. Я зажмуриваюсь и делаю движение вперёд. Одновременно с этим Лёвка тихо выдыхает. Я насаживаюсь сильнее. Чувствую, как всё внутри сводит и сильно бухает.

Кажется, я очень долго этого ждала. Потому что глаза начинает саднить. Но слез, хвала небесам так и не появляется — а то ещё Лёвка подумает, что это от боли.

А Лёвка сам начинает двигаться. Его как с цепи срывает. И мне это нравится, несмотря на то, что удержаться в вертикальном положении становится трудновато. Приходится откидываться назад и упираться руками в кафельный пол.

Лёвкино дыхание смешивается с моим. Кричать и стонать нельзя, так что мы можем только глубоко дышать и наслаждаться. Я резко дёргаюсь вперёд и хватаюсь за его макушку. Он не сопротивляется, когда я притягиваю его к своей груди. И прямо через футболку и лифчик сжимает её зубами. Мне едва удаётся сдержать голос.

Я начинаю двигать бёдрами, пытаясь уловить его такт. Кажется, он совпадает с моим сердцебиением. И я просто повинуюсь в ответ.

До меня доносится влажный звук нашего интимного соприкосновения. Я льну в Лёвке, надеясь раствориться в его сильных руках, которыми он так крепко меня держит.

Тут он до боли сжимает мою ягодицу. Кажется, до меня доносится трест ткани. Он замирает. Но внутри себя я всё равно чувствую движение. Его член пульсирует. Лёвка выдыхает мне в шею. Сотрясается судорогой. И внутри меня становится непередаваемо хорошо и влажно.

Его член всё ещё во мне. И всё ещё не потерявший своей твёрдости. И я то ли сознательно, то ли рефлекторно изо всех сил его сжимаю. Давление внутри становится непереносимым. Таким, что я не могу дышать. Пока всё не рассеивается толстым, тяжёлым пульсом и длинным облегчением.

Всё.

Меня, наконец, расслабляет, а по телу отголашивается приятнейшая волна. Я почти падаю на Лёвку, обнимаю его за плечи. Как же хорошо…

Через гул в ушах снизу я слышу шум. Не сразу понимаю, что это такое. А потом до меня доносятся нестройный хор голосов.

«С Новым годом!»

— Ну, вот и встретили, — бормочу я Лёвке в ухо и целую мочку. Даже через одежду я чувствую его сердцебиение.

Он сжимает меня сильнее и закрывает губы поцелуем. Наверное, чтобы меньше болтала. Ладно, я пока не против. Думаю, в этом году у нас будут занятия поинтереснее болтовни.

Ведь как Новый год встретишь…