Лёвочка

На докладчике был голубой шейный платок в крупный горошек цвета фуксии. Красивый платок, подумала Анна. Но это не горошек. Какие-то фигурки? Турецкий огурец? Нет, он скорее круглый. Разбитое сердечко? Фу, пошлятина. Клубничка? Фу. Ёжик из «Смешариков»? Ей понравилась эта мысль и она некоторое время перекатывала её в голове. Ёжик. Йооожык. Да… Человек в платке с Ёжиком херни не скажет!

…И это очень важно понимать, – сказал докладчик. – Теперь давайте поговорим о внутренней фокализации или о «фокализесьон интерн» в терминах французского структуралиста Жерара Женетта. Сальников подсвечивает в зыбкой обыденности романа его подспудную инфернальщину повествования…

Господи, какая же херня, подумала Анна. И чего он этот платок накрутил? После пятидесяти лет мужчины, которым надо лицом торговать, смотрят на себя в зеркало и говорят: «Батюшки, ну и щачло! Не змея полуседая и всезнающая! Это какая-то ящерица паскудная в кожных складках. Не шея, а писюлька стариковская!» И давай себя украшать, волосики через лысинку начёсывать, да в перья в жопу втыкать… Но шейный платок — это да, это первым делом!

– Чего у тебя с лицом? – толкнула её в бок Лариска.

– Нормально у меня с лицом, – сказала Анна.

– Смотришь так, будто он чепуху говорит.

– Дай коньяку, – сказала Анна. – А то я нихера не понимаю.

– Он очень умный мужик, – Лариска достала из сумки бутылочку из-под «Растишки». – Он Юзефович на ютюбе так уделал, на передаче этого самого, как его, что она чуть не заплакала.

Анна сделала осторожный глоток коньяку и вернула бутылочку Лариске. Если мужик такой умный, что даже Юзефович плакала, то нормально его не понимать, не грешно. Коньяк ласково пролился куда-то в душу, красивый смешариковый платок что-то там бубнил, впереди был ресторан и долгие январские выходные, а тут как раз объявили перерыв.

Все сорвались в буфет, а они с Лариской отправились покурить. Про выход на балкон за высокими плотными шторами, знали только самые прожжённые. Заныриваешь в портьеры и оказывашься в коротком коридоре: слева высокие окна, справа бархатная колышущаяся стена, торжественно и странно. Вот за портьерами телефон и зазвонил. Анна вытащила его уже на балконе, пока Лариска подкуривала сразу две сигареты. На экране высветилось имя: «Лёвочка». Ну вот и здрасти, подумала Анна.

– Алё, – сказал Лёвочка. – Алё, кто это?

– А ты кому звонишь, – спросила Анна.

– Ты с кем? – спросила Лариска и Анна замахала на неё рукой.

– Тебе звоню. Но кто ты? – сказал Лёвочка. Он был пьяный в колбасу.

– Лёвочка, ты выпиваешь сейчас? – спросила Анна.

– А то нет, – сказал Лёвочка. – А хули делать.

– И давно?

– А чего ты? Голос совести моей?

– А кто я, Лёвочка?

– А ты… Ты… Ты — Анна, вот кто ты!

«Кто это?» – проартикулировала Лариска одними губами. Анна забрала у неё сигарету и глубоко затянулась. Господи, только этого ей не хватало. В трубке раздавалось какое-то бумканье, словно в комнате работал телевизор с новогодними передачами. И чей-то пьяный голос на заднем плане орал: «Лев, ёб твою мать! Леэээв! Мать твою ёб!»

– Давно бухаешь? – спросила Анна.

– Давно, – сказал Лёвочка удивительно трезвым голосом. – Приезжай. Или всё.

– Слушай, я с подругой. Я на творческом вечере этого, как его. Мы билеты два месяца…

– Я не шучу! – сказал Лёвочка. – Прям вот всё…

И бросил трубку. Баю-баюшки-баю, две недели водку пью, пришёл серенький волчок, режет кольцами лучок… Лариска глотнула коньяку и протянула Анне бутылочку. Он не шутил, да. Он вообще шутить не умел, у него шутильный орган не вырос.

– Милая моя! Кто это был? – сказала Лариска. – Что за синебол такой? От него водкой аж через микрофон несёт!

– Да вот, – сказала Анна. – Есть у меня такой Лёвочка. Ты прости меня, милая. Мне надо уехать.

– Куда уехать? А кот?

– Какой кот?

– Мы в кабак едем потом! В «Чёрный кот»!

– В рыжий!

– Похер!

– Прости, Лариска, прости меня, не могу. Он там…

– Это мужик твой?

– Нет, – сказала Анна чуть помедлив. – Но если я не приеду, то всё.

Лариска многое могла сказать, многое. У неё губы сжались, как у лягушки. Они всегда сжимаются, когда Лариска обижена. У лягушек бывают губы? Такая вот любимая лягушка, которую она, Анна, обидела.

*

Билет до Иркутска стоил семьдесят тысяч, Анна купила его, пока ехала в аэропорт на такси: есть ли пределы жадности авиакомпаний? Нет ей пределов. Или нет им пределов. Одна ли у них жадность на всех или у каждой своя, личная жадность? И ведь не бизнес-класс: сраный эконом в «Победе». Она не стала доплачивать за выбор места, так что летела на среднем кресле, которое не выбрала бы никогда.

Возле иллюминатора сидел огромный парень в спортивной одежде, кавказец. Когда стюардессы ходили по салону и проверяли кто как пристегнулся, Анна обратила внимание на то, что он гладко выбрит. Но через час у него появилась лёгкая щетина, через два уже небольшая борода. А что же будет в Иркутске, господи? Анне нравились бородачи, потому что не было видно что там у них с шеей. А вот у Максима никогда не росла борода, какое-то клочковатое посмешище.

Справа сидела училка неопределённо-пенсионного возраста. А если и не училка, то что-то неотличимое, с раз и навсегда вызубренным пониманием Правильного и Неправильного. Она была в вязаном жилете и в чёрной блузке с бантом. Она сидела с поднятым подбородком и поджатыми губёшками. Очки её блестели. Ей не нравились стюардессы, Анна, бородеющий парень, пилот, воздух и облака: всё было на троечку с огромным минусом, с натяжечкой. Когда они набрали высоту, училка достала из сумочки Максима Горького.

Анна вынула из внутреннего кармана бутылочку из-под «Растишки» и хорошенько глотнула. Училка положила между страниц закладку, посмотрела на Анну и сказала:

– Тут запрещено пить алкоголь. Думаете я не знаю что у вас там? А я знаю.

– Скажите стюардессам, – сказала Анна. – Вызовите и скажите, вон кнопочка. Нас посадят в Перми или в Омске. Меня выведут, а вы проторчите лишних пять часов. Валяйте.

Училка протянула руку и ткнула в кнопку. Анна подумала что ну вот и прилетели. В Перми может и не посадят, но весь мозг сейчас вынесут. Подошла стюардесса и улыбнулась:

– Воды?

– Воды, – сказала училка. – И достаньте, будьте так добры, подушечку из моей ручной клади.

– Конечно, – сказала стюардесса.

– Спасибо, – сказала Анна училке. – Правда, спасибо.

– На вас лица нет, – ответила училка. – Вы бы поспали, чем пить.

– Ага.

Анна думала, что не заснёт, потому что нервы, Лёвочка, училка, которая оказалась ничего себе. Кресла эти пыточные с пластиковыми хомутиками, чтобы нельзя было разложить. Но она уснула, едва закрыв глаза, словно провалилась в прорубь. Во сне она тоже летела в самолёте над какой-то большой и праздничной землёй. Там текли реки, стояли невиданные города, сновали корабли, поезда, дирижабли и самоходные повозки. Всё вместе походило на ожившие картины голландцев, всяких там Брейгелей и Аверкампов, но с некоторой примесью Босха. Или на карту в «Героях меча и магии», только без магии и мечей.

Всё было неплохо, но Анна поняла, что в этом мире она, увы, огромная картофелина. Ну то есть не тупо в картошка с глазками и ручками-палочками, а как если бы её поразил ботанический вирус и клетки перестроились во что-то крахмалистое, в ресторане ей приносят красно-синюю лампу, а из пупка выперли фиолетовые отростки, похожие на кошкины пенисы, плоть сделалась рыхлой и рассыпчатой.

Анна в ужасе проснулась и некоторое время осознавала, что да, никакого прекрасного мира внизу не существует, там только далеко разнесённые в пространстве холодные города, где каждый день люди мучают людей, убивают их, например, до смерти душат, мелкие человеческие обмылки с трёхструнными душами с одной стороны, а нелепый, но добрый Максим лежит в сугробе с чёрным лицом. А теперь вот и Анна стала картофельной, господи, когда же этому предел.

Она открыла глаза. В самолёте было темно, свет выключили, потому что они влетели в поздний вечер. Училка негромко похрапывала в соседнем кресле. Кавказец сосредоточенно ел отварную курицу из зип-пакета.

– Приятного аппетита, – сказала Анна.

– А? – спросил кавказец перестав жевать.

– Приятного аппетита, говорю.

– Благодарю, – сказал кавказец и стряхнул крошки с бороды. – Хотите?

– Нет, спасибо, – вежливо сказала Анна.

– Я не про то. Вот. Шоколадка. Берите, пожалуйста.

– О, мерси. Спасибо.

Она допила коньяк, съела «Сникерс» какого-то крошечного формата и посмотрела на часы. Совершенно невозможно было понять, долго ли осталось лететь. Училка храпела, кавказец питался, стюардесса дремала на откидном стульчике, время от времени улыбаясь. Собаки во сне зайцев гоняют, а она улыбается. Слава богу, что я не картофельная, подумала Анна. Сон успел улетучиться, так что мысль эта была хоть и приятной, но совершенно непонятной.

*

Когда Анна вышла из аэропорта была уже ночь. Над входом грустно помаргивала надпись «С Новым 2022 годом!» хотя было понятно, что праздник уже съеден. Анна вспомнила, что на балконе стоит контейнер с оливье и если она не вернётся хотя бы послезавтра, то всё прокиснет, а там вместо колбасы отварная говядина.

Потом она вспомнила Лариску, которая доказывала, что если в оливье положили говядину вместо колбасы, то это уже всё что угодно, только не оливье. Покладистая Лариска терпела мужа, который похаживал налево, но была строга в вопросах рецептуры. Анну иногда подмывало сказать, что муж, который трахается с девочкой из бухгалтерии — это всё что угодно, только не муж. Но она никогда так не говорила, потому что Лариску с её лягушкиными обидами было жаль.

К аэропорту подъезжали машины и забирали тех, кому надо было в город. Анна посмотрела в телефон и увидела, что «Яндекс такси» уже двадцать минут предлагает ещё немного подождать, но все водители сбрасывают её заказ, хотя вон они, торчат на парковке и курят. Можно до утра так простоять, а ведь холодно, пальто короткое, ноги мёрзнут, Лёва. Она убрала телефон и пошла к таксистам сама. Как сказал Лубнин: если нет Мазая, то сам греби, зая.

– Здрасти, Владимир! – крикнула Анна и широко улыбнулась на ходу. – Да-да, я вам, «белый хэнде четыреста восемьдесят шесть»! Вы мой заказ взяли, а потом отбили. Уф, ну и мороз, дайте зажигалку.

Потрясённый Владимир, одетый в какую-то маскировочную охотничью куртку, достал зажигалку и прикурил Анне сигарету. Она добавила в свой взгляд лучистости. Ещё немного и Владимир сломается, ещё немного…

– А, вам в Чирково надо? – понял Владимир. – Ну нахер, я туда не поеду. Это сто пятьдесят километров, да ещё через этот мост ебучий.

– Сто сорок, – поправил его таксист в красном пуховике. – Да езжай, чего ты? Видишь девушка мёрзнет.

– Три часа туда, потом три часа оттуда! – возмутился Владимир. – И мост! Сам езжай, Рыжий!

– У вас такая машина, что вам любой мост нипочём! – сказала Анна изо всех сил удерживая улыбку. – Я вам тысячу сверху дам, наличными!

– Да я вам сам тысячу дам, только бы туда не ехать, – ответил Владимир.

– Ну а вы, Рыжий? – посмотрела Анна на парня в красном пуховике. – Отвезёте меня? Это же ваш «Форд»?

– Простите, девушка, но я уже смену закончил, я чисто так, с пацанами покурить.

– Сразу видно, что человек вы компанейский и всех тут знаете, – сказала Анна. – Кто бы взялся доехать до Чирково? Дело у меня там важное. Дело жизни и смерти, безо всяких преувеличений.

– Давайте я вас до автовокзала подкину, – сказал Рыжий. – Там ночью пускают, там тепло и буфет: чаю попьёте, буузов покушаете. А в семь утра автобус до Чиркова пойдёт. Или в шесть даже. Я вас бесплатно отвезу, мне по пути.

– Крюгер приехал, – сказал Владимир и плюнул в сугроб.

Неподалёку остановилась старая зелёная «Волга». Её стёкла заиндевели, но водитель расчистил узкую полоску, сквозь которую смотрел на мир выпученными глазами. Рыжий докурил, бросил окурок в урну и пошёл к машине Крюгера.

– А это его имя, Крюгер? – спросила Анна.

– Не, – ответил Владимир. – И не фамилия.

– У него лицо обезображено?

– Рожа как рожа, – сказал Владимир. – Ну просто так повелось: Крюгер. У него баба была, она в феэсбэ работает…

– И поэтому он Крюгер?

– А как это связано? – удивился Владимир.

– Эй! – крикнул Рыжий и энергично помахал рукой. – Девушка! Крюгер вас отвезёт!

В машине было жарко, пахло пылью и ванильным ароматизатором. Анна поняла почему водителя называли Крюгером: он носил шляпу «федора» и сочетание с бесформенным пуховиком цвета голубиного говна смотрелось очень странно, словно человечку лего приделали чужую голову.

Крюгер сразу зарядил десять тысяч, но Анна сказала, что хоть она и из Москвы прилетела, но сама не москвичка, с Саратова она, там жизнь куда беднее чем в Иркутске. В итоге сошлись на пяти тысячах, но только наличными чтобы. Поколесили по городу в поисках работающего банкомата, потому что ну какие в Чирково банкоматы, девушка, там население человек пятьдесят, всё сплошь старички, чего вы там забыли.

Они выехали из города в сторону Ангарска. Временами Анна проваливалась в сон, а Крюгер непрерывно что-то рассказывал, причём голос его просачивался даже в спящий мозг Анны, так что она перестала различать где его рассказ, а где шкодливые виньетки сна.

…и шляпу эту я от одной барышни получил по великой любви. Барышня моя служит в одной организации, не могу сказать какой, сами понимаете. И однажды они работали над бандой колдунов, которая промышляла по Иркутской области: отводили людям глаза, забирали имущество, а потом превращали их в бумажные буковки, можете представить? Ну и взяли за жопу одного бородастого, привели в допросную комнату, двух попов даже вызвали из епархии, потому что сами понимаете, как ещё с этим семенем…

…и друзья в полосочку! Барышня моя из-за стекла за колдуном наблюдала: чёрный, говорит, мужик, неприятный. Не в том смысле чёрный, что негр или там чурка, а вот как шампиньон – сверху белый, а загляни ему под юбочку: пластинки-то чёрные…

…ну и мост, мама дорогая. В том году обещали отремонтировать, и в позатом обещали, а кому он нахер нужен этот мост? Тут максимум охотнички шастают, да я не знаю, колдуны может какие-нибудь…

…аж угольки из кадила высыпались. А этот прям сквозь зеркало смотрит на меня, типа увидел, разглядел! Зрачки большие, как два водоворота, и всасывают! Тут бы всякий обосрался, но…

…за семьдесят тысяч, натуральный камень шлифованный: красиво, но жопа мёрзнет. На следующее утро у барышни моей случился приступ аппендицита из-за этого гарнира. Сколько раз шампиньоны жарили, а тут нате, хрен из-под кровати! Я и «скорую» не ждал, сам её в больницу отвёз, заиньку, а там уже ага, сразу на операционный стол…

…шов, говорит, какой-то странный. Присмотрелась, ан это не просто шов, это буквы еврейские: алеф, мем и тав. Так големов делали, может слышали? И вот когда шовный материал растворится, то что будет? Если первой растворится алеф, то останется слово «мет», а на иврите это что означает? Не знаете? А она знала, потому что…

…пора! Просыпайтесь, говорю. Спите? Вы бы проснулись, мы приехали. Вам тут куда конкретно нужно?

Анна открыла глаза и вытерла платком рот, мамочки, слюней напускала как ребёнок. За окном был круг фонарного света на сугробе. Часы на приборной панели показывали половину второго ночи.

– Слушайте… мы шишигу проезжали без колёс? Из кабины ещё дерево растёт? Газ шестьдесят шестой?

– А! Точно, стоит. Да вон, сто метров за поворотом, – сказал Крюгер.

– Ага. Спасибо. Всё, мы приехали, дальше я сама.

– Я впереди развернусь?

– Не, впереди тупик, жопой сдавайте. Слово «мет» с иврита переводится как «мёртвый».

– А? Чего?

Господи, напугала человека, кругом лес, ночь, деревня дикая, подумала Анна. А ему ещё назад ехать, а там ещё и мост этот ебучий.

– Ох… Простите, я уснула, мне чушь какая-то снилась.

– Перевод я знаю, – сказал Крюгер. – А там прям такой тупик, что не развернуться?

– На «Волге» стопудово не получится, – сказала Анна. – Только жопой.

*

Во дворе, в сугробе, навзничь лежал мужик в ватнике, ситцевых трусах и валенках, так что Анна испугалась что всё, опоздала. Она подошла к мужику, но это был не Лёвочка, это был какой-то другой. Мужик громко и как-то радостно рыгнул, и Анну обдало сложным запахом водки, триалона и уксуса. На холм, заросший белыми деревьями, поднимались красные фонари машины Крюгера. Вот фары высветили водонапорную башню, а вот он перебрался через макушку холма и исчез совсем.

– Мужчина, вы простудитесь в сугробе, – сказала Анна.

– Датынахнупох! – ответил мужчина и почесал в складках ситца.

Анна поднялась на крыльцо и потянула на себя обитую линолеумом дверь. В сенях горела лампочка, но распространяла она не свет, а какой-то сумрак. Там стоял бочонок с квашеной капустой, старый холодильник, летняя резина, пластиковые ящики с пахучими яблоками, связки никому не нужных книг, которые Лёвочка использовал для растопки. На стенах висели засаленные ватники, страшные самодельные шубы, шапки с длинными ушами. В углу стояло ружьё очень дорогого вида, вроде бы не Лёвочкино, но не ситцевого же мужика? Анна толкнула дверь и вошла.

В комнате было жарко натоплено, табачный дым лежал пластами, так что Анна не стала закрывать. За столом сидели явно не первый день, он был заставлен тарелками с мужицкой снедью: небрежно обжаренными кусками мяса, картошки в мундире и красной капусты. Между тарелками стояли банки томатной пасты, майонеза и грибов, пепельницы с ёжиками окурков, водочные и пивные бутылки.

За столом их было двое. Анна едва на них взглянула и поняла, что а чёрт его знает, может она и опоздала.

Лёвочка сидел во главе. В обычном состоянии Лёвочка, как бы он ни выглядел, всегда напоминал пьющего интеллигента, который сбежал из тоталитарной страны на пароходе, спрятавшись между ящиков в трюме. Теперь же это был император, решивший обосноваться в деревне Чирково Иркутской области. В детстве его отправили в солдаты, он прошёл через пот и кровь, он видывал некоторое дерьмо. Строгая, осознающая себя сила: карает, милует. Он скальпель, отделяющий живое от мёртвого, упругое от гнилого. Глаза Лёвочки блистали жидким золотом, прожжёная сигаретами флотская тельняшка облегала дрищеватое тело как риза.

Слева сидел мужик в майке-алкоголичке и в брюках на подтяжках. Брюки были с лампасами. Мужик держал перед собой майонезную баночку с самогоном и восхищённо смотрел на Лёвочку, который, видимо, прямо перед появлением Анны произносил тост. Военный. Или мент. Служивый, короче.

– Здравствуй, Лёвочка огнегривый, – сказала Анна. – Едва-то я успела!

– Опа! – обрадовался Лёвочка и даже вышел из образа императора. – Се — Анна! С-с-дись, Аннушка, у нас как раз переблюда мен! Быков, знакомься!

– Прифафывайса, сефть фсехда усфеесь, – невнятно, будто с кашей во рту поправил Быков.

Точно мент, поняла Анна, осторожно усаживаясь на советский железный ящик из-под молочных бутылок, покрытый каким-то половиком. В пальто было жарко, но повесить его было некуда.

Быков повернулся к Анне и улыбнулся так, что у неё подкатило к горлу: оказалось, что у мужика есть только правая половина лица, а слева какой-то чёрно-красный лагман с осколками костей. А она-то надеялась, что это просто пьянка.

– А в сугробе стало быть Орёл отдыхает? – спросила Анна. – Чей так светел взор незабываемый?

Анна попробовала вспомнить какой у ситцевого мужика был взор, но то ли он лежал с закрытыми глазами, то ли они были бездумны, словно два пупка. Но, в отличии от Быкова, ситцевый мужик явно не был ожившим покойником.

– Орлов, да, – сказал Лёвочка. – Участковый наш. Но это в прошлом, теперь он будет Орлом. Потому что…

И Лёвочка снова завёлся рассказывать о том, как мир человеческий испорчен, как дошёл он до ручки. Нет любви духовной, а есть только пакостное взаимное расчёсывание эго. Нет любви телесной: люди трутся слизистыми оболочками, стараясь при этом сделать другому побольнее. Дружба стала взаимным паразитированием. Материнство… Сыновний долг… Книги… Фильмы… Искусство… Керамика…

Слушать его было очень скучно, потому что ничего нового Лёвочка не говорил, на эти рельсы он становился раз в два-три года. Но Быков смотрел на Лёвочку и кивал на каждую фразу как болванчик, готовый идти, призвать, смести, отринуть и разверзнуть. Когда Лёвочка остановился и открыл рот чтобы выпить, Анна сказала:

– Ты зачем опять покойников тревожишь?

– А? – спросил Лёвочка?

– Фа? спросил Быков.

– Ну вот вы, мужчина, – сказала Анна Быкову, стараясь не смотреть на страшное правое. – Вы же сами себя убили, верно? Надели китель парадный и ствол в рот вставили.

– Анна! – скривился Лёвочка.

– Фа?! – Быков посмотрел на Анну, перевёл взгляд на Лёвочку и вдруг в глазах его возникло какое-то неприятное воспоминание.

– Вы, мужчина, скорее всего сейчас в морге лежите, – сказала Анна. – Да оно и правильно, не дело мёртвым ходить средь живых, что же вы, а?

Быков уронил самогон и схватился за голову. Анне было его немного жаль, но ходить покойникам и в самом деле не стоит. Ведь, он давно уже отмучился, не от хорошей жизни люди себе в рот стреляют, а тут опять запрягли. Он отнял руки от лица, бросил на Лёвочку взгляд полный тоски и любовной страсти, вскочил и выбежал из дома.

Лёвочка остался сидеть, по лицу его разлилась горечь невероятная, опять ему Анна конец света обломала. Пока он бронзовел, Анна сняла пальто и, поколебавшись, повесила на гвоздь, вбитый в стену. Она сходила в сени, взяла оранжевый пластиковый таз с кривой надписью «корп. №1», вернулась в комнату и стала собирать в него посуду со стола.

– Но вы же… – начал Лёвочка горько. – Вы же все… Вы же давно…

– Прогнили, да, – сказала Анна. – Но ты знаешь, не до конца ещё, нет. У меня вот подруга есть, Лариска, так она мужа своего любит до сих пор, хоть он и трётся своими слизистыми с кем попало. Ты скажешь, что она слабая и бесхарактерная? Да ничего подобного! Когда в Приднестровье война случилась, она всю семью оттуда вывезла — грузовик угнала, белую простыню прикрепила и поехала. Девчонка! Двенадцать лет!

– Что же хорошего: война! – сказал Лёвочка.

– Не Лариска же её учинила, – сказала Анна. – А ты и ей жизнь пресечь желаешь!

– Агнцы не подлежат наказанию, – сказал Лёвочка.

– Это ещё кого агнцами считать. По вашим понятиям Лариска самая натуральная коза! Она даже в бога твоего не верит, прикинь. Красится? Да. Аборт делала? Делала. Постов не соблюдает! Но это ладно, ты думаешь муж её — козёл?

– Сама же говоришь, что блудит…

– Блудит. Но знаешь какой он бескорыстный? Всем помогает, кто ни попросит. Этому крышу худую починил, тому сына в институт пристроил. Однажды встретил на улице старушку мёрзнущую, так попросту снял пальто своё и ей отдал! – Анна знала, что главное отвлечь Лёвочку от императивной идеи, тут надо говорить-говорить непрерывно. – Ты скажи мне лучше: а с детьми как быть? Дети чем вам насолили?

– Детей в агнцы, – сказал Лёвочка.

– А если он рогаткой котёнку глаз выбил?

– Козёл!

– А если случайно?

– …

– А вот женщина, положим, грешница, но беременная! Как с такой быть?!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – заорал Лёвочка страшным голосом. – Как всё сложно! Как сложно всё, когда ты приезжаешь! А-а-а-а-а-а!

– Это ничего, – сказала Анна. – Это ничего.

Она поставила полный таз с посудой в раковину, вытерла руки, подошла к Лёвочке, обняла его голову и прижала к своей груди. Ей чудовищно хотелось спать. Если закроет глаза — свалится без чувств.

Лёвочка поплакал немного, потом оторвался от Анны, встал, поплёлся в сени, аккуратно закрыл дверь.

Анна пустила воду и вдруг пошла горяченькая. Починил всё же бойлер, кулёма. Она надела фартук и принялась мыть посуду. Лёвочка хлопнул уличной дверью и захрустел на задний двор. Некоторое время Анна вслушивалась, потом раздался выстрел и звук упавшего тела. Господи, как у него всё сложно, подумала Анна. Она вытащила из пачки последнюю сигарету и закурила, прикрыв один глаз, чтобы дым в него не попадал. Пепел падал в мыльную воду и шипел. Грязное становилось чистым. Когда Анна домывала разнокалиберные вилки, дверь за спиной открылась и послышались шаги босого человека. Анна замерла, обратившись в слух.

– Ну здравствуй, Аннушка, – сказал Максим, её бывший муж, которого восемь лет назад придушили какие-то гопники и бросили мёртвого в сугробе.

*

– Ты кури, кури. В меня уже не лезет, – сказала Анна.

Лёвочка закурил. Они лежали на его кровати в темноте, голые. Анна смотрела одним глазом на его профиль и в каждой скупой чёрточке видела своего Макса. Таков был Лёвочка, мог принять образ любого мужчины, а может и женщины, но это неточно, женщиной она его ещё не видела.

– Всё с Орлова началось, – сказал Лёвочка. – Участковый наш новый. Пришёл познакомиться и проверить как я ружьё в сейфе храню. А какой у меня сейф? Шкаф деревянный. С гвоздиком.

– И вы набухались…

– Сначала он взятку хотел. А уж потом, через полчаса, начали бухать…

Восемь лет назад, весной, когда Лёвочка подсел к ней на лавочку в заброшенном дворе, словно персонаж Булгакова, он ей сказал, что инопланетянин. И попросил любой небольшой предмет, чтобы доказать. Анна дала ему десять рублей и хотела встать и уйти, но Лёвочка подбросил монетку в воздух и она повисла в двадцати сантиметрах от ладони, медленно покачиваясь вокруг своей оси. Анна промокнула платком слезы, потому что она тогда плакала постоянно, будто дура, и спросила: «А как это у тебя получается?»

– И рассказал он мне, что у них в Ангарске огромный раскирдаш – генерал Быков намедни застрелился. Ну и тут, знаешь, прям ассоциация включилась – Бык, то есть вол. Орёл. Ну и я — Лев.

– Вол — это оскопленный бык, – зачем-то сказала Анна.

– Это образ, – ответил Лёвочка и положил руку ей на грудь.

– Не надо, перестань, – сказала Анна. – Я этого не хочу с тобой. Моего Максима нет, заменитель мне не нужен. Ты же не он, а?

– Я же не он, – согласился Лёвочка.

– Ну и лежи спокойно. Слушай! Так Орлов твой не покойник? Он же околеет там!

– Не околеет. Он в деревню пошёл, у него тут баба живёт.

И он ей сказал тогда на лавочке, что Земле скоро настанет конец. Но он, как существо высокогуманное, как очень разумное существо, хочет чтобы любой житель Земли, да вот хоть Анна, дала ему разрешение на полную перезагрузку всего. Обещал, что будет совсем не больно, но очень справедливо. Анна сказала, что для фокуса с десюльником у него дохера завышенные требования. И Лёвочка сказал, что окей, справедливо, после чего быстро достал пистолет и выстрелил себе в рот.

– Не будешь страшный суд устраивать? – строго спросила Анна.

– Ну… Ты же пока против, – ответил Лёвочка. – Ты же с аргументами.

– Про инопланетянина было забавнее, – сказала Анна. – Есть что-то рациональное. А эти твои библейские заморочки, ты меня извини. Ну я понимаю на бытовом уровне, но… Перья всякие, глаз в треугольнике… Ну я не знаю. Вот бог — он какой?

– Да откуда я…

– Но ты же не он?

– Я же не он…

– Но ты же типа от него!

– Типа да. Но там, знаешь, там такое всё, неопределённое. Как в калейдоскоп смотришь, а он весь переливается, но только не стёклушками цветными, а смыслами…

– Стёклушками… Ну а вот если бы я не приехала?

– Приехала бы, – Лёвочка уронил окурок себе на грудь и зашипел. – Это как с магнитом и гвоздём. Само как-то устраивается.

– Ага, само. Знаешь сколько билет стоит?

– Ну хочешь… Хочешь — я тебе не буду звонить?

– Другую найдёшь?

– А хотя бы!

После выстрела в рот Лёвочка превратился не в покойника, не в человека, мучающегося предсмертной болью, нет. Он стал каким-то странным манекеном. Каким-то белым болваном из газетного папье маше. Сплошь покрытый буквами, он дрожал на весеннем ветру, рассыпался мелкими клочками бумаги. И Анна увидела, что рядом с ним даже воздух подрагивает полупрозрачными буквами, словно кто-то написал столько текста, что он стал воздух, плоть, реальность… А потом буквы стали меняться. Их кто-то очень быстро переписывал.

– Найдёшь дуру какую-нибудь обиженную. И она всех нас укокошит. Ну вот ты Вола себе выбрал уже и Оленя.

– Орла.

– Орла. Я сплю уже. А вдруг ты что-то уже натворил, а? Вдруг ты уже сдвинул что-то и мир покатился?

– Вдруг.

– Ну вот. Осторожно надо быть. Нельзя дур…

– Типа — ты самая лучшая? – спросил Лёвочка. – Всех спасёшь?

Но Анна не ответила, Анна уже спала.

*

Именуемый Лёвочкой поднялся с постели и укрыл спящую Анну одеялом. Он вышел на улицу. Снег был засыпан клочками бумаги с буквами всех алфавитов Земли. В сером холмике возле бани ещё различалась нога и штанина Быкова с лампасом, но всё истаивало на глазах.

Какая разница кто он: житель другой звезды, тетраморф, пять Дхьяни-Будд, точка, скользящая по кривой шести измерений? Есть Анна и пока всё работает. Цикл завершается, шестерни входят в сцепление, гусиное пёрышко падает со скоростью, равной скорости свинцовой пули.

Почему-то Анна всё связывает с сугробами и снегом. Это Анна такая? Или это край такой: холодный и рыхлый, укрывающий грязь? Именуемый Лёвочкой вспомнил, как задушил Аннушкиного мужа и положил в снег. А без этого не было бы Аннушки, без этого именуемый Лёвочкой давно превратил бы мир в огненный калейдоскоп смыслов. Снег. Снег. Лучше снег. И пусть всё вертится.