Левша на дому

Смекалка, братцы, это вам не лайфхак заморский. Она наша. Живая.

Была у меня суббота свободная, и полез я на чердак не от хорошей жизни. Мыши там, понимаете ли, устроили не то склад, не то институт. Диссертациями так шуршали, что спать невозможно. Хотя иногда выдавали мысли дельные, но не от них сейчас.

Разгребаю я этот архив пыли прошлого века, и натыкаюсь на мешок. Не мешок, а прямо персонаж из немого кино: матерчатый, потёртый, завязан на такой узел, будто сам себя стыдится. С синим штампом "В.Ш.", знать бы что оно такое, наверняка секрет от тайного 1-го отдела. У всех такой есть, но отнес молчат. Это 2-й отдел ребята простые, он на военкомат работает.

Развязал я его, и высыпались оттуда розетки.

Потоком, как в магазине "Тысяча мелочей". Старые, совдеповские, позднего периода развитого социализма, для скрытой проводки, тяжёлые, фарфоровые. Белые, голубые, розовые. Звонкие. Лежали, прижавшись друг к другу, как пассажиры в общем вагоне.

И сел я тут же на перевёрнутый ящик, одну розетку в руке крутя. И пошла у меня в голове бухгалтерия. Не та, что с актами и печатями, а внутренняя, тихая. Потому что скажу я вам, без оправдательных ведомостей: есть одно дело, а есть — другое. Когда тащат от жадности — это одно. А когда уносят, потому что недодали — уважения, зарплаты, сна и веры в справедливость — это совсем иное.

На бумаге кражей зовётся, а по ощущениям — сальдо сводишь. Сводишь молча этот баланс: переработки вот тут, нервотрёпка тут, начальственное хамство — столбиком.

И если в итоге красное да минусовое, то рука сама, без команды, тянется не к кассе, а к тому, что плохо лежит. К забытым на складе розеткам. Это не подвиг. Это симптом. Как треск в старой проводке: не потому что медь плохая, а потому что нагрузка давно запредельная. И система потом удивляется, отчего у неё всё утекает. Вот вам и "расхититель социалистической собственности". Все такие.

Я, конечно, не агитирую. Просто к слову пришлось: там, где платят по совести, мешки с "компенсацией" как-то не заводятся. А где заводятся — там, выходит, давно воруют не вещи, а людей.

Ладно. Сижу, значит, с этой розеткой, и думаю: и что из тебя теперь делать-то, сестрица? Выкинуть — как-то не по-людски, она ж не виновата, что судьба у неё такая казённая. Отнести назад? Да куда назад-то, того учреждения, может, уж и на карте нет.

И пошла у меня в голове мысль, юркая, как таракан под плинтусом: а не сделать ли из вас, подруженьки, переноски? Не фабричные, пластмассовые, бездушные, а свои, доморощенные, чтоб с душой. Чтоб каждая в домике. Голь, как говорится, на выдумку хитра, а коли руки на месте — так и вовсе мастерство непропитое получается.

Нашёл я дощечек тонких, ещё от деда остались, в режиме "шоб було́ на всякий случай". Стал сколачивать коробочки. По размеру розетки, чтоб ей не тесно и не просторно, а в самый раз, как хорошему работнику в выходной. Каждую — в свой футляр. А можно по две-три в блоке длинном. Или по четыре в квадратном. Эстетика.

Гвоздики брал мелкие, стыдливые, забивал их с почтением. Дерево оно тёплое, живое, не то что этот холодный пластик заморский, только и может, что потом в печке вонять.

А в уголок каждого неонку вкрутил, пущай подсвечивает.

Подключил проводку — не спеша, с чувством, с толком, как сапёр мину обезвреживает. Включил сеть — работает. И свет от неё будто пошел. Не электрический, а какой-то удовлетворительный, как внутреннее спокойствие и гармония.

И пошли у меня по дому эти коробочки. На стенах пристроились, во двор на толстом проводе в трудной резине выползли. Гости приходят, видят чудо.

— Это что у тебя такое?

— А это, — отвечаю с видом простым, но внутри торжествуя, — переноска. Это вот блок. Авторский, штучный.

— И где купил?

— Да нигде. Само выросло, как грибы после дождя.

И ведь верят.

Потому что вид не конвейерный. Вид у них — с историей. С лёгким запахом чердака и социальной несправедливости, обращённой в мою личную пользу.

Но не долго музыка играла. Первая проверка пришла от тёщи. Женщина она, надо сказать, с прибором в голове, точнее любого осциллографа. Зашла, оглядела мое творение.

— Это что за табуретка с дырками? — спрашивает.

— Не табуретка, — поправляю я, — а источник электричества с характером.

— Сам?

— Сам.

Молча берёт утюг и — раз! — воткнула в мою розетку. Без предупреждения. Как в розетку жизни. Я охнул при введении и затаил дыхание: сейчас или заискрит, или признает. Утюг зашипел, запыхтел, да как дал жару!

И ни намёка на протест. Тёща кивнула, одобрительно так.

— Можно, — сказала.

И ушла. А я минут пять стоял, будто мне грамоту вручили. И электросчетчик со мною, тоже замер, обалдевший. Он потом со мною договаривался, куда и когда крутиться, чтоб платить поменьше. Перешёл, так сказать, на сторону трудового народа.

Вторая проверка была философская, от самой жизни. Сижу я ночью, свет неоновый от блока льётся, чай в стакане остывает. Думаю: вот ведь как выходит. Лежали эти розетки мёртвым грузом, никому не нужные, а теперь — пожалуйста: у каждой дело есть, функция, место в мире. Значит, и человек так же. Пока лежит — он мешок с гуано. А включили его в дело — сразу личность.

И только осенило меня это прозрение, как вдруг — трррах! — свет гаснет. Полночь. Тишина.

Я с фонариком, как кладоискатель в подземелье безысходности. Иду к щитку, смотрю — а виноват-то не мой блок. Сосед сверху, сердешный, решил одновременно и стирать, и греться, и судьбу свою испытывать на прочность. Бессонницей мается, вот и грузит. Я аж вздохнул с облегчением: значит, собрано честно. Не подведёт.

Третья проверка была самая страшная — от профессионала. Пришёл электрик счётчик смотреть, чего так мало накручивает. Мужик с лицом, как у законов Кирхгофа, — строгий и неумолимый. Увидел моё творение, взял в руки. Покрутил. Постучал по дереву костяшкой пальца, будто в дверь к здравому смыслу.

— Это что? — спрашивает голосом как из глубин трансформаторной будки. Ex profundis, по-научному, как у Ломоносова.

— Переноска, — бурчу я.

— Не видывал таких.

— Потому что штучная работа.

Он хмыкнул, взял отвёртку и разобрал одну коробочку. Смотрит внутрь, молчит. Молчание затягивалось, и стало мне не по себе. Наконец, поднимает на меня глаза:

— Знаешь… Так раньше делали. Когда думали.

И аккуратно собрал всё обратно. Отдал мне блок не как изделие, а как вещь. С уважением. А со счётчиком договорился, зауважал его жизненную позицию. Всех буржуинов досыта не накормишь, а человеку облегчение. И ушёл.

Ну а дальше история одного конкретного блока, которого я на дачу определил. Неказистый он был, из тёмной дощечки, с одним кривым гвоздём. Но дух в нём был упрямый. И прозвали его на даче "Стариком". За надёжность.

И вот как-то летом гроза разыгралась не на шутку.

Молния где-то рядом шарахнула, и во всём посёлке свет отрубило как ножом. Тьма, тишина, только дождь по крыше. А у меня — горит. Неярко, но горит лампа, воткнутая в "Старика". Соседи, как на зов, потянулись на огонёк. Стоят, смотрят.

— Продай, — говорит один, скупой на слова, но щедрый на желание.

— Не продаётся, — отвечаю. — Он приписан к месту.

— Так сделай ещё! — хором просят.

Глянул я на "Старика", а он будто подмигнул мне своей фарфоровой сердцевиной.

С тех пор и пошли по дачам мои коробочки. Не клоны, а каждая своя. Кто говорит — работает, потому что дерево дышит. Кто — потому что советская надёжность. А я-то знаю: работает, потому что дали шанс тому, что списали в утиль. Потому что собрано не из жадности, а из упрямства и тихой обиды, превращённой в дело.

А мешок тот опустел. Осталась на дне одна-единственная голубоватая розетка. Вынул я её, положил на полку в мастерской. Не трогаю. Пусть лежит. Потому что всякий мастер знает: если уж всё до последнего винтика пустил в дело — значит, ты что-то важное упустил. А пока что-то ждёт своего часа — ты ещё нужен. Электричество, глядишь, и не пропадёт окончательно, пока есть у нас под крышами такие вот запасы. И смекалка, чтоб их в дело обратить.

От автора.

Нет, вы правда думаете, я вам врать буду да ещё с чужих слов? Слова-то они чужие, да своими становятся, коли правдивы да жизненны.

И фото автора.

А железяка эта не железяка, а самый настоящий дюраль, прилетел с ракетой. Не принимают, говорят, военное нельзя, попадёт им, приёмщикам. Тоже ведь люди.

А нейронка сильно вумная, но розетку нарисовать неспособная. Иностранцам не понять наших изделий.

Зато автор немного на себя похож, только рубаха неглаженая, видать с тем тёщиным утюжком не совладал.