Лея. Вплетая желания

«К бытовой магии низшего порядка относятся: придание свежести белью, ускорение закипания самовара, отпугивание моли. Любое из перечисленных действий при систематическом применении обязывает практикующего подать прошение о переводе в разряд магов третьего разряда, за исключением случаев, когда маг является дворянином и не получает с того прибыли».

Выдержка из «Магического Кодекса», приложение № 4 к разделу II, «О классификации бытовой магии».

Тишина в пустом доме бывает разная. Уютная, когда в камине потрескивают дрова, а на кухне возится прислуга. Напряженная, когда в воздухе висит ожидание: за стеной шепотом совещаются, а на столе лежит нераспечатанное письмо с сургучной печатью. Горькая, когда на полу остались вмятины от вынесенной мебели, а в камине остывает зола. За окном мелькают силуэты грузчиков, и ветер приносит запах дыма из соседнего дома.

Я стояла посреди гостиной и смотрела на голые стены. Пол был усыпан мелкими соринками, обрывками веревок, которыми связывали мебель, и круглыми пыльными следами от ножек. Там, где еще утром стояло трюмо, осталось только темное прямоугольное пятно. В углу валялся забытый кем-то клочок газеты. Он шелестел на сквозняке из открытой форточки. С улицы тянуло сыростью и первой апрельской зеленью. Я любила весну. Тепло, солнечные дни, пение птиц всегда дарили какую-то радость, а сегодня… сплошная безнадежность.

Восемнадцать лет отроду, а я снова стояла у разбитого корыта. Еще три года назад у нас был свой дом с садом, где мама любила сидеть с книгой в тени старой яблони. Я помнила, как пахло там клубникой с грядок и мамиными духами, тонкими, с ноткой ландыша. Потом не стало папы, а примерно через два года и мамы… Дом продали за долги, и дядька, троюродный мамин брат, забрал меня к себе. Он числился в губернской канцелярии и взял опеку, как говорил, из родственных чувств. На деле же родственник продал остатки нашего имущества. Через год игра в карты втянула опекуна в новые долги. Он снял эту квартиру, две комнаты с кухней, обставил мебелью, заплатил за три месяца вперед и исчез. Мои документы забрал с собой, пообещав на прощание: «Я скоро, ты только жди».

Три месяца я прожила здесь вместе с наемной прислугой, экономя оставленные им монеты и вслушиваясь в шаги на лестнице. Где-то в глубине души я понимала, что он не вернется, но другого выхода не было. Я жила прежней жизнью, делая вид перед знакомыми, что все в порядке. Только вот… приглашения на балы и различные торжества горько откладывала в сторону. Не по карману стали наряды с пышными юбками. Вскоре пришлось расстаться и с компаньонкой, потому что платить и содержать ее я больше не могла. Моя жизнь превратилась в затворничество. Только утренние прогулки, пока дворяне еще спят, а потом городская читальня, чтение книг у камина, чтобы хоть на какое-то время позабыть про гнетущую реальность. А сегодня пришли описывать мебель за новые долги опекуна — и мне настал конец.

— Барышня, вы тут еще? — из прихожей высунулась голова пристава. Усатое лицо выражало смесь служебного рвения и человеческой жалости. Форма на нем сидела мешковато, пуговицы блестели тусклым казенным блеском, а в петлице болтался карандаш, заточенный с обеих сторон. — Вы бы шли, а? Тут теперь опечатывать будут.

— Сейчас, — мой голос прозвучал хрипло. — Можно мне… портрет? Вон тот, маленький.

Я кивнула на стену, где еще держался на гвоздике портрет мамы. Единственное, что не успели снять кредиторы. Они то ли забыли, то ли побрезговали старой рамой, которая была деревянной, без позолоты, и в углу — трещина. Я когда-то заклеила ее бумажкой.

Пристав покрутил ус, глянул на длинный список в руках, исписанный мелким канцелярским почерком, а в конце стояла казенная печать.

— Нет его в описи. Берите, — махнул рукой пристав. — Только живо.

Я подошла к стене. Пальцы дрожали, когда я снимала портрет. Мама смотрела на меня с холста все так же спокойно, с легкой улыбкой, как и при жизни. На ней было темно-зеленое платье с высоким воротником, а в ушах — маленькие серебряные сережки, которые она так любила и которые теперь были на мне… Я прижала портрет к груди, прикрыв старой маминой шалью, накинутой поверх пальто. Оно было мне немного широким в плечах, но зато теплым. И горько подумала: «Все, что осталось у меня от прежней жизни, — это только воспоминания».

Я уже вышла в коридор, когда услышала звук. Тоненькое, жалобное «мяу» донеслось из гостиной. Сердце ухнуло вниз, а потом забилось быстрее.

Беляш.

Я совсем забыла про него в этой суматохе, в хаосе мыслей, и кинулась обратно, едва не споткнувшись о порог. Колено садануло о косяк, и по ноге разлилась тупая боль, но я даже не охнула.

— Беляш! — позвала я кота. — Кис-кис…

Тишина. Только газета все шелестела на сквозняке. Где-то на улице кричали вороны, и этот крик врывался в открытую форточку вместе с прохладным ветром.

И тут я взглянула на старый камин. Серый чугун в глубоких царапинах и вмятинах. Над каминной полкой остался только криво торчащий гвоздь, где раньше висели часы. В камин уже давно никто не бросал дрова, дом отапливался печкой, но саму топку никогда не заколачивали. Дверца была приоткрыта, и в щели виднелась чернота.

Беляш сидел в золе, белый комок на черном пепле. Его шерсть, всегда такая чистая и пушистая, сейчас оказалась серой от пыли, на боках темнели влажные разводы. Кот смотрел на меня огромными зелеными глазами. В них не было страха — только укоризна. Мол, как ты могла забыть про меня, хозяйка? Я тут уже час сижу, продрог весь.

— Мой Беляшик, — выдохнула я и опустилась на колени прямо в пыль.

Порой я думала, что кот пришел в мою жизнь не случайно. Когда я жила у опекуна, Ардалиона Семеновича Львова, то однажды увидела в парке, где обычно гуляла, среди желтой опавшей листвы белый сжавшийся комочек. Эти зеленые глаза, полные тоски… мое одинокое сердце откликнулось, и я спрятала котенка на груди от холодного осеннего ветра. Ардалиону Семеновичу было все равно, карты волновали его больше.

Я протянула руки, и Беляш шагнул ко мне. Осторожно, перебирая лапами по золе, словно боялся испачкаться. Потом подумал и все-таки прыгнул прямо мне на грудь. Я прижала его к себе, сунула под пальто, оно тут же натянулось, пуговица на груди жалобно хрустнула, но выдержала.

Кот был теплый и пах дымом. И еще чем-то… мятным? Я не придавала этому значения, потому что Беляша порой окутывал травяной аромат, словно он вернулся из леса. Не могла же так пахнуть магия? Животные регистрировались как фамильяры при устойчивой магической связи и признаках разумности. Беляш был формально зарегистрирован как «кот с нулевой степенью дара».

В моем роду силы неоткуда было взяться: ни боевых магов, ни целителей, ни артефакторов. Бытовую магию низшего порядка я не развивала. Матушка всегда говорила: «Это все для крестьян да для купцов, а благородной девушке надобно быть опрятной и прилежной без всякого колдовства». Я тогда не спорила. А теперь… я бы многое отдала за ту самую «крестьянскую» магию, которая помогла бы мне не пропасть.

Беляш не вырывался, только вздохнул тяжело, как человек, и уткнулся носом мне в грудь. Я встала, придерживая кота одной рукой, а портрет зажав подмышкой. В прихожей свободной рукой взяла свою котомку и перекинула ее через плечо. Мы вышли в подъезд. Пристав уже топтался у двери, поигрывая связкой ключей. Они сухо звенели, и этот звук резал уши после тишины пустой квартиры.

— Кота-то хоть заверните, — буркнул он, глядя, как Беляш ерзает под моим пальто. — Апрель, а холод собачий.

Я опустила взгляд на свою котомку. Вещей в ней было немного, все, что я смогла собрать, пока кредиторы таскали стулья. Мои мысли путались, я не знала, куда идти и что делать.

— Ничего, — сказала я больше себе, чем ответила приставу. — Обойдемся.

Я спускалась по лестнице и вздрогнула, когда дверь за мной захлопнулась, а ключ дважды щелкнул в замке. Бывшая квартира, где я прожила три месяца, пока опекун платил, осталась за спиной. Вместе с ней вся моя прошлая жизнь.

На улице я оглянулась на дом — серый, в три этажа, с облупившейся штукатуркой и узкими окнами, из которых кто-то смотрел нам вслед. На втором этаже дернулась занавеска, и я отвернулась.

— Ну что, Беляш, — я посмотрела на кота. Он высунул нос из-под пальто и щурился на бледное апрельское солнце. — Будем выживать.

Кот чихнул. Я восприняла это как согласие.

Мы побрели вдоль улицы Петровской. Ноги сами несли меня вперед, в то время как в голове был сплошной туман. Нет, в городке имелись знакомства… Только как я теперь появлюсь в дворянских кругах? Лучше уж грязная подворотня, чем испытывать унижение. Беляш под пальто тяжело вздохнул, перебирая лапами, чтобы устроиться поудобнее.

Город давно уже проснулся. Где-то за углом скрипели колеса пролетки, торговка с лотком кричала «Калачи, калачи горячи!», и запах свежего хлеба ударил в нос так сильно, что у меня заурчало в животе. Я отвернулась и пошла быстрее. Нельзя было думать о еде, когда в кармане всего восемь рублей.

Я не знала, сколько мы бродили в поисках крыши над головой, час или два. То было слишком дорого, то мне не нравились хозяйка или место, где располагался дом. В гостиницу я не сунулась бы и с деньгами — в моем пальто, перепачканном в золе, с котом подмышкой, меня бы и на порог не пустили. Постоялый двор? Там ночуют проезжие мужики, общие комнаты, шум — не место для одинокой девушки.

Беляш начал беспокоиться. Он повизгивал и тыкался носом мне в шею. Наверняка как и я, хотел есть и пить, и, наверное, спать. Ноги гудели, плечо, на котором висела котомка, затекло, и даже портрет мамы казался тяжелым, как бревно. Мне нужно было место, где я могла не только отдохнуть и поесть, но и подумать над тем, что мне делать дальше. Выхода не было, оставалось искать самую дешевую комнату.

«А там что-нибудь придумаю». Решила я.

В конце Глухой улицы, где дома лепились друг к другу, как грибы в лесу, а мостовая давно не видела ремонта, деревянное крыльцо просело у одного из зданий, перила скрипели под рукой, и пахло здесь щами, кислой капустой и еще чем-то затхлым.

На дверях висела табличка: «Меблированные комнаты А. С. Базарной. Спросить у дворника». Дворника не было, поэтому я просто постучала.

За дверью послышались шаги, потом голоса, потом снова шаги. Наконец дверь приоткрылась на цепочку, и в щель выглянуло лицо — старое, морщинистое, с острым носом и пытливыми глазами.

— Чего надо? — спросила женщина. Голос у нее был прокуренный, низкий, но не злой.

— Комнату, — сказала я. — На неделю.

Она окинула меня взглядом. Я машинально поправила воротник и одернула юбку — привычка, неряшливость в одежде считалась дурным тоном.

Беляш под пальто заворочался, и женщина перевела взгляд на него.

— Ишь, барышня, — протянула она не то с насмешкой, не то с сочувствием. — А кота зачем притащила?

— Он со мной, — я прижала Беляша крепче. — Мы вместе.

Хозяйка хмыкнула, но цепочку сняла и дверь открыла шире.

— Есть свободная комната на втором этаже, пять рублей за неделю.

Я стала считать… У меня всего-то восемь, отдам пять, а дальше как быть? Если ничего не придумаю, то куда пойду? Повезет, если останутся копейки и хватит хотя бы на ночлежку. Я вздрогнула от своих мыслей и еле слышно спросила:

— А подешевле… ничего нет?

— Каморка под лестницей, самая дешевая. За полтора рубля на неделю пущу, — хозяйка нахмурила брови. — Но кот, чтоб мышей ловил. У нас их тут — тьма-тьмущая.

Беляш, словно поняв, о чем речь, высунул голову и уставился на женщину с таким выражением, будто мыши — это не его профиль, но он подумает.

— Будет ловить, — пообещала я, хотя слабо представляла своего ленивого красавца за охотой.

— Заходи, — хозяйка посторонилась, а я отсчитала монеты и положила их в раскрытую ладонь женщины.

— Если хочешь, могу кормить, — бросила она уже в коридоре. — Сама-то я для себя варю, на одного больше — невелика накладка. Щи, каша, хлеб. По-нашему, по-простому. Дополнительно два рубля на неделю, прибавишь?

Я прикинула в уме: остаток выходил четыре с половиной. Мне вполне хватит снимать жилье на еще одну неделю с обедами. «Неплохой вариант», — мелькнула мысль. Сама я готовить почти не умела.

— Согласна, — сказала я. — Спасибо, хм…

Я растерялась, не зная, как обратиться к женщине, когда мы остановились возле двери, как раз под лестницей, ведущей на второй этаж. В доме было тепло и тихо. Я радовалась, что нашла стоящее и недорогое жилье.

— Агафья Борисовна я, а ты зови просто Агафья, — велела хозяйка. — Вечером в шесть приходи на кухню, там и поужинаем.

Агафья не уходила и выжидательно смотрела на меня, пока я не догадалась и не назвала свое имя.

— Лея Ильинична Вересова.

— Барышня, как есть барышня, — хмыкнула хозяйка и ушла.

«Барышня». Слово прозвучало как насмешка. В другом месте, еще пару дней назад, меня бы так назвали из вежливости. Сейчас — из жалости. А по закону я все еще баронесса. Формально имею право на магию без лицензии, могу не кланяться каждому чиновнику. Только попробуй сейчас скажи кому-нибудь, кто ты. Засмеют. Или хуже — примут за сумасшедшую. Дворянство без денег, без дома, без приличного платья — не дворянство. Это я уже поняла.

Каморка под лестницей оказалась такой маленькой, что, лежа на узкой койке, можно было одновременно касаться головой одной стены, а ногами — другой. Напротив стоял табурет, возле небольшого квадратного окна, на подоконнике — стопка старых газет, в углу рукомойникс ведром. Пахло здесь мышами и пылью, но я радовалась и этому. Апрельское солнышко щедро заливало каморку.

Я опустилась на кровать. Пружины жалобно скрипнули, но выдержали. Беляш спрыгнул с рук, обошел комнатку по периметру, фыркнул, но, видимо, признал жилье пригодным. Запрыгнул на подоконник, улегся и принялся умываться.

А я сидела, привалившись к стене, и смотрела на портрет мамы, стоявший на табурете. Что делать дальше? В кармане последние монеты, что Ардалион Семенович оставил. Комнатушка крохотная и холодная, но выбора нет. Нужно что-то придумать, просто сидеть — не выход.

И все же, глядя на мамино лицо с холста и на Беляша, мирно умывающегося на подоконнике, я почувствовала, что отчаяние отступает. Портрет цел. Кот рядом. И руки на месте.

Значит, не все потеряно.

_________________________________________

Дорогие читатели! Обещаю, Лея не отправится спасать мир, демонов и других чудовищ тоже не будет. Только плетение из бумажной лозы (кстати, это увлечение автора) и мелкие неприятности… Или совсем чуть-чуть добавлю больших)) Любовь тоже будет, куда без нее.

Буду благодарна любой поддержке: звездочке, комментарию, награде. Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не пропустить продолжение. График прод: понедельник, среда, пятница.