Лживая джинни

Баффин никогда не смотрит в глаза, выдавая нам очередное задание. Глаза у него непрерывно и беспорядочно перемещаются: с декоративного пресс-папье на настольные часы гномской работы, подаренные коллективом к юбилею, с часов на чернильницу, с чернильницы — на третью пуговицу моего жилета, на немытую чашку, на ворону в окне. Будь в нашем лейтенанте хоть на кончике ногтя магии, он бы и ворох бумаг перелистал взглядом. Как дисциплинированные подчиненные, мы с Дереком Бедфордом, младшим офицером по прозвищу Рохля, следуем направлению мысли начальника. И направлению его взгляда. И в руки себя берем разве что на вороне.

— От зарубежных коллег получена ориентировка, — выдает наконец Баффин. — В наши края ожидается мошенница международного масштаба Аннет де Белльтой, она же Мадлен де Куртенэ, она же Инфэнция дю Брас, она же Эврибадия Челси... она же, — сверяется с записью под манжетой, чем портит все впечатление, — Бельфлер д’Оранж. Дама весьма любопытная. Соседи взять ее не смогли, придется действовать нам.

Перебрасывает нам вскрытый конверт с делом, с отметкой служебной почты. Дерек ловит его: он любит бумаги. Я занимаюсь остальным.

— Чем любопытна оговоренная персона? — спрашивает мой шеф-напарник. — И на какие меры предупреждения нам в отношении нее рассчитывать?

Баффин некоторое время жует воздух.

— Она делает из мухи слона, — говорит он. — В буквальном смысле. Она использует магию словесного преувеличения.

— Каким образом ей это выгодно?

— Бриллианты, — Баффин делается лаконичен. — Спекуляция. Большие камни стоят дороже.

Дерек думает.

— Но она же продает большие камни? То есть, в момент продажи никакого обмана нет.

— Но она не прилагает к увеличению их стоимости никаких усилий. Всего лишь пара слов лжи, а делать состояние на лжи — асоциально. К тому же, — буднично добавляет Баффин, — они вскоре сдуваются. Вы должны найти эту лгунью и арестовать ее. Это все. Свободны. Приступайте.

— По крайней мере не очередной висяк, — говорит Дерек, и я с ним согласен.

* * *

— Баффин как рупор социальной нравственности. Какая прелесть!

Тонкая это штука — социальная нравственность. Каждый готов ее защищать, однако каждый мнит себя ее мерилом. Лично мне для полновесного геморроя до конца дней хватило бы одного общественного порядка.

— Что вообще подходит под определение: делать состояние на лжи?

— Спроси у Альбина Мяты, — советую я. — Он журналист, он умеет.

— Не любишь ты эльфов, Рен, — поддевает меня Дерек.

— Никто не любит эльфов. Но Альбина, по крайней мере, можно терпеть.

— Угу. Он пиво пьет.

— А чем тебе не нравится Баффин? Собственно, каков социум, такова и нравственность, таков же и Баффин как рупор ее.

— А чем тебе не нравится социум?

Я вздыхаю. Мы идем из участка, улицу обглодали дымчатые сумерки, все кажется черно-белым, или скорее черно-серым, посеребренным инеем, и только витрины сияют по обе стороны пути. Близится Ночь Зимнего Солнцестояния, и там, в другом, отделенном стеклом мире граждане покупают подарки. Серебряные шары, серебряная фольга, чуть слышный серебряный звон и шелест упаковочной бумаги — тоже посеребренной. Мир в ожидании чуда, на острых цыпочках, на пуантах. Свет витрин ложится на лицо Рохли и превращает его в маску, серебряную, разумеется, с черными тенями, и выражение этой маски мне незнакомо.

Что мне знакомо, так это рыжая грива, пущенная кольцами по плечам, единственное яркое пятно в царстве оттенков серого. И пар дыхания, окутывающий нас как туман.

— Что может осчастливить эльфа? — спрашивает Рохля. — Эльф ведь и сам чудо, откуда ни взгляни.

Я понимаю, о каком эльфе он ведет речь.

— Как дела у Мардж? Скоро ли ей рожать?

— Хорошо, — отвечает он. — Нет, правда, хорошо. С нею вдруг стало удивительно легко, как будто сразу все изменилось. Будто бы сыскалось что-то недостающее или наоборот, потерялось и забылось то, что мешало. Закрылась дверь в темную комнату или открылась — в светлую.

Я даже не уверен, что он сказал это вслух, потому что вслух он сказал:

— Со дня на день ждем. В самый раз к Празднику.

Боятся — определил я по голосу. То есть Рохля боится один за всех, а Мардж — ни капли, и это тоже его пугает. Мардж, которая не боится — это новая Мардж.

— Все это дело с лживой джинни, — говорит Дерек, — одно сплошное дежа вю. Уже было. Помнишь, как мы ловили Мардж? У нее тоже была особенная способность исчезнуть, сделав несколько шагов. Опасная такая способность, и для кого-то, как всегда, весьма желанная. Держать эту, как ее... Инфляцию дю Брас подле золотого запаса страны, например? Я больше никогда, — он подчеркнул последнее слово паузой, — не применю военно-транспортного дракона против девушки с ребенком на руках.

— Девушки ж будут этим пользоваться, ты готов?

Он пожал плечами.

— Каждый случай — частный. По месту и станем решать.

— Командир, — ответил я на это, — там, где начинаются философские вопросы, там заканчивается нормальная работа отдела и начинается постижение Дао, каковое постижение всегда приводит к тому, что лучше бы и вовсе ничего не делать, а сесть на бережку и пусть Река-Жизнь течет мимо. Нам это вправду надо?

Он фыркнул.

— Ладно, зайдем с другого боку. Что ты знаешь о брюликах, Рен?

* * *

В ювелирном магазине «Россыпь» приказчик-гном подозрительно глянул на артистично небритую рохлину челюсть и латаные рукава. С таким видом — да и с троллем за компанию! — допускаю, ювелирные магазины впору грабить, а не шмонать. Но мы сегодня были зайками. Дерек смиренно попросил о консультации «как представитель Закона», и тогда к нам спустилась хозяйка — убеленная сединами мистрис Фанго, ростом Рохле до локтя. Мы оставили продавца с его витринами, а сами прошли за дамой в ее рабочий кабинет.

В силу специфики своего бизнеса ювелиры с нами весьма приветливы. Личные отношения строятся на мелких услугах. А от личных отношений зависит рвение, если вдруг случится плохое. К тому же, если с нами тут будут недостаточно вежливы, мы можем пойти через дорогу и за угол, в «Старую копь».

Она даже предложила нам шерри.

Сказать по правде, я бы не пошел в «Копь». Они слишком респектабельны, у них дорогая клиентура. У мэтра Брабантуса, держателя «Копи», достаточно веса, чтобы в случае нужды выходить прямо на Баффина, и тогда мы забегаем и без каких-то там отношений. «Россыпь» пока не может себе этого позволить — мистрис Фанго вдова и хочет удержать в руках бизнес мужа.

— Меня интересует, — сказал Дерек, — не было ли в последнее время на рынке вашего товара значительного падения цен или, к примеру, резкого изменения модных тенденций? Новых поставщиков, в том числе — частных? Уверен, вы с вашим опытом не оставили бы без внимания нечто выходящее за рамки... так сказать, обычного производственного процесса.

На тяжелом продолговатом лице гномки возникло выражение, которого я давно ждал. Напряглась и замкнулась. Включился внутренний монолог типа «почему я» и «лишнего бы не сболтнуть». И сиди гадай, какого оно рода, это лишнее: по нашему ли оно уголовному профилю, или же имеются в виду профессиональные секреты, могущие через нас уйти к конкурентам.

Друг мой, знаешь ли ты, что у нашей службы дурная репутация? Мы представители закона, облеченные властью, мы располагаем инсайдерской информацией, и что удержит нас от того, чтобы попытаться обратить ее в деньги? Или, что скорее, расплатиться ею за услуги?

— Много ли вы знаете о бриллиантах, молодой че... инспектор?

— Что это способ, которым богатые мужчины могут быть поняты красивыми женщинами.

— Ну, это не единственный способ, — она усмехнулась. — Потому что, я надеюсь, вы не настолько циничны. И не настолько несчастны.

— Мы сотрудники отдела по расследованию преступлений, совершенных посредством магии, мэм, — мягко заметил мой шеф-напарник.

— Я магическими артефактами не торгую, — заявила мистрис Фанго, уцепившись за слово «магия». — Они, разумеется, дороже, но я не хочу неприятностей на ровном месте. У меня тут только банальные твердые камушки, от которых знаешь, чего ожидать. Чистота и величина камня, и искусство гранильщика — сколько оно стоит, столько и стоит. Остальное — не мой бизнес.

— А чем она так уж плоха, магия на камнях?

Ювелирша снисходительно усмехнулась.

— Одной из обязательных дисциплин нашего ремесла является магический сопромат. Вы, без сомнения, привыкли бездумно пользоваться в быту мелкими заклинаниями, наговоренными на бумажку магами-ремесленниками. Почему они используют именно бумагу — вы в курсе?

— Чем дешевле и недолговечнее материал, тем он восприимчивее к чарам. К тому же мы с вами говорим сейчас о ширпотребчарах, которые по определению должны быть одноразовыми, чтобы покупатель имел в них непреходящую нужду. Это дает производителю постоянный доход. Немудрено, что бумажные ширпотребчары являются главной сферой приложения сил основной массы выпускников Магик-Колледжа. Предмет, на который наговорено долговременное заклятие, называется амулетом, и − хотя такое возможно! — амулет намного более трудоемок в производстве.

— Я слышал также, — рискнул вставить я, — что сила заклятия зависит не только от носителя, но и от природной способности мага.

— Да, не всякий маг управится со всяким материалом. Что же касается камней... — она помедлила. — Маги — я имею в виду сильных магов! — традиционно больше работают не с драгоценными, а с поделочными камнями именно потому, что такие камни намного меньше сопротивляются вмешательству извне. Возьмем, к примеру, бирюзу. Вы, конечно, знаете, — мы переглянулись, — что бирюза обладает собственной весьма сильной способностью отводить сглаз. Но сама по себе бирюза не столь уж редкий, и, прямо скажем, довольно мягкий в обработке минерал. Ее легко колдовать. Нежнейший жемчуг, страдающий от любого внешнего воздействия, включая непосредственный контакт с кожей — замедляет старение. Таковы и прочие камни, наиболее ценимые с точки зрения абсорбции магии: яшма, агат, хризолит, малахит, янтарь, и король литомагии — оникс. С другой стороны, у вас могут возникнуть серьезные трудности, если вы попытаетесь навязать камню свойства, не входящие в его исходный набор.

— А поподробнее про исходный набор?

— Помилуйте, инспектор, про это написаны книги. Сотни книг. Камни — как люди, обладают собственной способностью к магии. Заставить эту способность проявить себя, усилить ее до такой степени, чтобы проявления ее стали заметны — задача для умелого и талантливого литомага. Дело, знаете ли, в кристаллической структуре камня. Внедренная в таковую структуру магия либо разместится сгустками в ячейках кристаллической решетки, либо намотается на ее ребра. Во втором случае возникающая магическая индукция может существенно усилить свойства минерала. Идти поперек свойств камня, навязывая, например, бирюзе влечение к власти, а жемчугу — упорство в достижении цели бессмысленно, а зная, какая может быть отдача, если мастер не преуспеет — просто опасно.

— И вы, — подытожил Рохля, — амулетами не торгуете. Чем же, по-вашему, более ценны или интересны, как вы их назвали, твердые камушки?

— Мне импонирует то, что драгоценные камни магическому воздействию почти не поддаются, и самый устойчивый из них — алмаз. В этом смысле он практически так же неподатлив, как и при физической обработке.

— Как же их тогда обрабатывают?

— Алмазы гранят мелкими, менее ценными алмазами. Соответственно качества натуры литомага, решившего навязать алмазу свою волю, должны быть сравнимы с качествами алмаза. Таких магов мало. Я бы сказала, их почти нет.

— Вот как, — протянул Рохля, как если бы не знал, что сказать. — А существует ли минерал, заколдовать который невозможно в принципе?

— Есть такой, — согласилась наша хозяйка. — Никакие заклятья нельзя наложить на базальт. Он — третья опора мира, как первые две — добро и зло, а абсолютные вещи не меняют своих свойств. Потому они и абсолютны, если вы понимаете, о чем я.

Понимать-то понимаем, но насколько мы далеки с этим от цели...

— Простите, мэм, — вмешался я. — Есть ведь некий род заклятий, который может быть воспринят алмазом, ну и некоторыми другими минералами из высокоценных. Ну не то, чтобы легко, но...

Она медленно опустила тяжелые веки.

— Мне бы хотелось, чтобы вы мне поверили, господа — я считаю этот род заклятий преступным и сожалею о том, что он вообще существует на свете. По каким-то причинам к алмазам они прилипают крепче всего. Снять подобное заклятие невозможно — разве что уничтожив сам камень.

— И что же это?

— Да проклятье же.