Лживый дневник правды

Александра Петровича Смирнова, заведующего складом канцтоваров фирмы «Клип-Папир», в сорок два года настигло не раскаяние, а тоска. Она подкралась, как запах сырости из подвала, и въелась в стены его жизни. Он жил ровно, тихо, предсказуемо — и это предсказуемое «всё» начало его медленно душить.

Всё решилось в один из тех январских вечеров, когда снег за окном превращал мир в белую статику. На экране кто-то ярко и громко учил жить правильно. Александр Петрович щёлкнул телевизор в никуда, надел тапочки и спустился в подъездный магазин «У дома». Купил там чёрную тетрадь. «Дневник» — гласила золотая надпись на обложке, дешёвая и торжественная, как табличка на казённом кабинете. Он почему-то воспринял это как знак.

Дома, отогрев мокрые от снега пальцы о чашку, он открыл первую страницу. Вывел тщательно, с нажимом, будто заполнял важный формуляр:

«1 января. С сегодняшнего дня веду честный дневник. Всё как было. Без прикрас. Это работа над собой».

Подпись. Число. Печать в виде кляксы от ручки. Всё по протоколу.

Правда оказалась скучным и неряшливым собеседником. «Проснулся в восемь. Овсянка с вареньем. Опоздал на семь минут». Читать это было противно. Тогда он позволил себе редактуру. Не ложь — улучшение. Десять приседаний стали двадцатью, овсянка с вареньем — геркулесом на воде. Текст сразу задышал, заиграл перспективой.

Через месяц дневник превратился в биографию человека, которым Александр Петрович мог бы стать. Там он говорил на совещаниях, а не молча кивал. Бегал по утрам, а не сползал с кровати под вой будильника. Вёл с женой душевные беседы, а не утыкался в телефон, пока она мыла посуду.

Жена, Людмила, как-то заглянула через плечо.
— Пять километров в шесть утра? — переспросила она, вытирая руки об фартук. — А я слышала, ты в семь ещё храпел.
— Ты спала, — резко оборвал он, прикрывая страницу ладонью. — Не заметила.
Людмила пожала плечами и ушла. Она давно разучилась замечать многое.

Но чем толще становилась тетрадь, тем громче звучал в нём внутренний шёпот: «Выдумка. Сплошная выдумка». Он стал просыпаться среди ночи от ощущения, что страницы шелестят в темноте.

Перелом случился в марте. Открыв дневник утром, он увидел новую запись. Свой почерк, свой корявый «хвостик» у точки. Но не свои слова:

«4 марта. Признался Люде, что иногда приукрашиваю. Она отнеслась с пониманием».

Кровь отхлынула от лица. Он не признавался. Людмила в соседней комнате напевала что-то под нос. Он зажмурился, открыл — строчки не исчезли.

На следующий день было чётче:

«5 марта. Поднялся в девять. Опоздал на пятнадцать минут. Съел две сосиски в тесте. Записываю, как есть».

Он действительно это сделал. Буква в букву. Как будто кто-то не описывал его день, а диктовал ему сценарий.

— Кто это? — прошипел он, прижав ладонь к холодной коже тетради.
Ответ пришёл утром. Под его вчерашней, дрожащей клятвой «писать только правду» стояло:

«Хорошо. А теперь — будем становиться тем, кого ты придумал».

С этого дня его тело начало жить по чужим, но знакомым правилам. Ноги сами выносили его на пробежку в шесть утра. Голос звучал на совещаниях — чётко, разумно, заимствуя фразы из дневника. Руки мыли посуду. Он наблюдал за этим со стороны, с холодным, растущим изумлением. Попытка сопротивления — наесться на ночь пельменей — закончилась мучительной тошнотой. Тело отвергало старые привычки, как чужеродный вирус.

Визит к психиатру был последним ритуалом отчаяния. Врач, полистав тетрадь, сказал сухо и без интереса: «Диссоциативное состояние. Ваше идеальное «Я» конфликтует с реальным. Частое явление». Он выписал лёгкие таблетки и посоветовал «не зацикливаться».

Дома Александр Петрович разорвал тетрадь. Разорвал на мелкие клочья, сжёг их в железном тазу на балконе и пепел спустил в унитаз. Он смотрел, как чёрные хлопья кружатся в воде, и чувствовал пустоту, похожую на облегчение.

Наутро она лежала на тумбочке. Новая. Такая же. На первой странице аккуратно, его же рукой:

«1 мая. Старая книга сожжена. Начинаем новую. Книгу фактов».

Александр Петрович сел на край кровати, рассмеялся. И понял, что спор окончен.

Теперь он действительно вставал в шесть тридцать. Говорил на совещаниях. Получил повышение. Людмила смотрела на него с облегчением и лёгкой, невысказанной настороженностью. Он был идеален. Точно таким, каким его утвердили.

Каждое утро он читал в дневнике безупречный отчёт о вчерашнем дне. Каждым вечером записывал планы. Иногда, в полной темноте, губы сами собой складывались в шёпот:
— А если я захочу назад?
Из-под крышки тумбочки доносился тихий, сухой звук. То ли шелест бумаги, то ли вздох.

Он больше не спрашивал.

Он смотрел в зеркало на подтянутое, спокойное лицо и пытался вспомнить, когда в последний раз принимал решение сам.
Вспомнить не получалось.
Он улыбнулся — легко, правильно, без усилий.

А дневник на тумбочке уже был открыт. Чистая страница ждала.