Либертин

Годдарт думал, — нет, он был в том совершенно уверен, — что останься он здесь, смерть непременно настигла бы его; не от сверкающего лезвия трезубца, так от связи. Несуществующей, немыслимой и от того столь притягательной, что едва ли ему удавалось этой связи противиться. Челюсть двигалась медленно, почти незаметно, словно Годдарт был не человеком, а жвачным животным, с той лишь разницей, что вместо травы он жевал собственные щеки и язык. Зубы мягко смыкались на нежной коже, челюсти сжимались, оставляя за собой незаметные следы, реже — хорошо знакомый, почти что отрезвляющий металлический привкус.

Десять лет поединков остались за спиной — шестьдесят три боя, отзывающиеся в теле тупой болью мышц и хрустом суставов. Тело выдыхалось, оно устало не только от изнурительных сражений, но и от нескончаемых тренировок на деревянных мечах. Старый ланиста, некогда разглядевший потенциал в малолетнем германце, приказал заниматься с молодняком — передавать опыт, ненавистный самому гладиатору. Годдарту хотелось свободы. И причиной тому было не только лишь измождение.

Уже не первый год Годдарт смотрел. Украдкой поглядывал, когда выдавалась возможность, и мигом опускал глаза в пол, стоило ему показаться, будто внимание оказалось замечено. Не потому, что его одолевало смущение, не потому, что у него перехватывало дыхание, — такие чувства и вовсе были Годдарту недоступны, — а потому, что он знал свое место и не смел бросать вызов устоям. Известный гладиатор. Нет, в первую очередь иноземец, раб. Смотреть на господ Годдарту не дозволялось. Только на ланисту, относящемуся к нему, почти как к сыну. Почти — ведь настоящим сыном был другой, омега, преследуемый шлейфом нежных луговых цветов, напоминавшем о родных полях и лесах, в которые так отчаянно хотелось вернуться, напоминавшем о доме.

Годдарт, любимец публики, вел себя на удивление тихо — долгих лет в Риме оказалось недостаточно, чтобы он принял его. Чувствовал — не вписывается: внешне, духовно, характерно. Статус, некоторая финансовая обеспеченность, наличие знакомых, друзей и все равно в его спину впивались косые взгляды. Империя не позволяла встроиться в жизнь, но и не давала возможности из нее выбраться — палка на двух концах.

Его неприметность в гладиаторских казармах, впрочем, имела под собой и иные мотивы. Истончившаяся от времени, но не утратившая от того глубокого цвета ленточка — шелк приятно щекотал кожу огрубевший ладоней. Годдарт подобрал ее несколько лет назад. Тогда же впервые встретился с лукавым взглядом Александра, того самого сына ланисты, от которого теперь желал бежать, как дикий зверь бежит от огня. Александр, конечно, всего лишь игрался, но безобидная шалость так сильно въелась в голову гладиатора, что он в какой-то мере даже почувствовал растерянность, чувство, до того ему незнакомое.

Тогда он ничего не предпринял. Не предпринял и сейчас.

— Арторий, — Годдарт никогда не позволял себе обращаться к ланисте, как к отцу, пускай тот и не был против. Считал, что произнеси он это вслух, как тут же лишится последней ниточки, связывающей его с настоящим отцом. — Позволите обратиться?

Мужчина кивнул, чуть склонив голову вбок. Подле него, как и обычно, сидел Александр — Годдарт не смел поднимать на него взгляда. Как и всегда, гладиатор держался твердо и решительно: гордо поднятая голова, расправленные широкие плечи, строгие синие глаза.

— Позвольте мне сразиться за свободу, — он внимательно следил за тем, как Арторий меняется в лице. Мельчайшие движения мимических мышц, то как эмоция сменилась в его взгляде. Годдарт вытянулся во весь рост, чуть склоняя голову вниз. — Освободите меня — и мои победы навсегда останутся Вашей славой.

Арторий чуть нахмурился. Такая дерзость была ему явно не по душе: гладиатор должен заслужить свободу, а не просить ее. Но Годдарт просил не об освобождении — ему нужен был шанс на спасение. Даже если этот шанс был призрачным.

— Зачем тебе свобода? — ланиста тяжело выдохнул. — Ты еще лет пять мог бы сражаться на радость публике.

— Десять лет я проливал кровь на арене в честь Вашего имени, — голос Годдарта оставался ровным. Спокойным. Он ведь не врал, просто недоговаривал. — Тело мое уже не то, что раньше. Если мне и суждено умереть от меча, я не хочу, чтобы это произошло ради аплодисментов.

— Слабеешь, значит? — Арторий откинулся на спинку кресла, окидывая германца взглядом. — Я питал на тебя большие надежды, словно тебе покровительствует сам Марс. Увы, столь мимолетны наши жизни. Надеюсь, ты останешься при моем лудусе? Воспитаешь себе замену.

По правде говоря, Годдарт не собирался покидать лудус — лишь хотел избавиться от гнета поединков, нависнувшем над ним, словно грозовые тучи. Хотел избавиться от необходимости пересекаться с Александром. Последний рассматривал его, чуть вскинув брови, но вскоре уже потерял всякий к гладиатору интерес. С глаз долой, из сердца — вон! Годдарт надеялся, что в отдалении от семьи Артория, — не сразу, конечно, — но ему все же удастся перебороть эту ужасную тягу, удастся избавиться от ленты. Может, даже удастся набраться смелости построить собственную семью. Или вернуться домой.

До следующего поединка прошло чуть больше месяца. Очередной праздник, смысл которого Годдарт едва ли мог понять. Люди требовали хлеба и зрелищ, развлечения, о котором будут потом рассказывать своим друзьям — они жаждали азарта и ощущения легкости в головах из-за всплеска адреналина.

Толпа гостей взорвалась криками и аплодисментами, когда германец в доспехах мирмиллона шагнул на песок. В лучах горячего солнца блеснули золотистые нити продольного гребня на шлеме — подарок ланисты в честь полусотни проведенных сражений. Ловкий ретиарий уже кружил вокруг него, взмахивая сетью. Годдарт окинул взглядом трибуны, крепче сжимая рукоять меча. За столько лет, проведенных в сражениях, оружие начало ощущаться продолжением кисти. Острый взгляд сместился на противника. Годдарт не испытывал страха.

Первый выпад. Ретиарий, человек доселе Годдарту неизвестный, бросил сеть и отскочил назад — обычная тактика легкого проныры, слишком уж хорошо германцу известная. Сеть ударилась о щит, с глухим звуком свалившись на землю. Противник хотел было моментально броситься в атаку; острый трезубец сверкнул в небе, Годдарт — внимательно проследил за парой шагов, чуть набирая дистанцию. Очередной выпад, но застать германца врасплох было не столь простой задачей, как на то рассчитывал ретиарий: двинувшись в сторону, он ловко развернулся на месте, ударяя соперника щитом. Последний покачнулся, потерял равновесие, — упор был не на ведущую ногу, Годдарт это сразу заприметил, — покачнулся. Хватило небольшого давления. Ретиарий чуть не свалился в песок, совершил отчаянное движение трезубцем снизу вверх. Послышалось лязганье стали о сталь. Уверенный шаг вперед, Годдарт распахнул и без того выпученные глаза и, на резком выдохе, вонзил меч в плечо противника.

Ретиарий вскрикнул, арена наполнилась возгласами и германец поднял глаза на трибуны. Почти вопросительно. Большие пальцы толпы повернулись вниз, послышалось завывание — они хотели крови. Глаза вновь опустились на ретиария. Не было смысла извиняться, не было смысла испытывать противоречивые чувства. Он сам выбрал свою судьбу. В отличии от Годдарта.

Выдох. Снова глухой звук, снова что-то подняло песчинки в воздух — гладиатор искоса посмотрел на упавший на арену предмет. Деревянный меч. Он задержал дыхание. Резким движением освободил меч из бездыханного тела. Выпрямился, взглядом ища Артория. Последний ему улыбнулся. Улыбнулся как отец, гордящийся своим сыном.

Как такового прощания не было, да и не то, чтобы Годдарт в нем нуждался. Блеск глаз Артория сказал куда больше, чем тот позволил бы себе произнести вслух. Да и прощанием это ни было. Годдарт ведь все равно продолжит на него работать. Таким был уговор. Только он хотел было уйти обратно в казармы, — Арторий позволил ему остаться там до утра, — как послышался знакомый аромат. Запах, от которого хотелось прикрыть глаза, от которого едва не начинала дрожать челюсть, от которого внутренности стягивались в тугой пучок. Невольно он втянул воздух всей грудью. Последний раз, это последний раз. Обернулся. Темные кудри обрамляли нежное лицо, уголки губ дрогнули в улыбке. Германец в удивление вскинул брови. Ладони сжались в кулаки.

Александр забрал у служанок кожаную ленту, украшенную золотыми и серебряными нитями, подошел близко. Слишком близко. Гладиатор, словно лань, услышавшая хруст хвороста, замер на месте, побоявшись даже шелохнуться. От прикосновения нежных пальцев к оголенному бицепсу, от того, как сладкий, — куда слаще обычного! — сводящий с ума запах коснулся его обаяния, Годдарт с трудом удержался от того, чтобы взвыть. Последний раз, уговаривал он себя, это последний раз.

— Благословит тебя Юпитер, — тихо произнес Александр.

Германец не нашел в себе сил ответить — противился своей собственной сущности, не позволяя ни единой мышце дрогнуть, держа себя в такой узде, что будь он лошадью, у него непременно бы сломалась шея. Коротко кивнул, Александр в ответ хихикнул. Вернуться домой. Годдарту нужно вернуться домой.