Лицедей

В камере-четыре, тесной, как гроб, и душной, как преддверие ада, пахло застарелым табаком. Но Виктор Корсаков, мастер заплечных дел (пусть в трудовой и значилось сухое «следователь»), чуял иной запах. Так пахнет стыд.

Напротив, сгорбившись, сидел Антон. Двадцать два года, по сути мальчишка. Он не был злодеем, о нет. Он был продуктом системы, не выдержавшим давления бытия. Где-то там, во тьме внешнего мира, стыла семилетняя Настя, и песок в часах ее жизни сыпался с неумолимостью рока.

— Я не знаю, — шептал Антон, глядя в полированную поверхность стола, словно в черное зеркало. — Я просто гулял.

Корсаков встал. Движения его были текучими, как у фехтовальщика, убирающего клинок в ножны. Он подошел к кулеру.

— Знаешь, Антон, — голос Виктора изменился. Сталь ушла, уступив место бархату, в котором прятался кинжал милосердия. — Там, за дверью — судят. И они уже назначили тебя на роль Чудовища.

Стакан опустился на стол.

— Пей. Губы в кровь искусал.

Парень дернулся, потянулся к воде. Контакт есть. Нить натянулась.

— Они жаждут крови, — продолжил Виктор, присаживаясь сбоку на край стола. Вторжение в круг личного пространства? Да.

— Начальник уже пишет приговор. Пожизненное забвение. Или петля в камере, сплетенная «добрыми» соседями. Знаешь, как это бывает? Толпа не любит тех, кто слабее.

Плечи Антона дрогнули, как струны под смычком.

— Но я смотрю на тебя и не вижу зверя, — Виктор понизил голос до шепота, до той интимной вибрации, которой доверяют исповедь. — Я читал твои соцсети. Стихи. Приют для бездомных псов. Убийцы не марают рук милосердием, Антон. Убийцы не плачут над сбитой кошкой.

Виктор знал: у парня дефицит тепла. Деспотичная мать, вечный поиск одобрения. И сейчас Виктор щедрой рукой наливал ему это одобрение, отравленное сладким ядом надежды.

— Я думаю, это был Рок, слепой случай, — вкрадчиво произнес следователь. — Ты хотел показать ей щенка? Или она, назойливая, как все дети, сама шагнула за грань? Кричала? И ты испугался?

— Я... не хотел... — надломился голос. Глина подалась под пальцами гончара.

— Конечно. Я знаю, — ладонь Виктора легла на плечо. — Ты просто хотел тишины. Чтобы никто не подумал дурного.

— Послушай меня, — Виктор наклонился к самому уху, словно передавал тайное знание. — Единственный твой щит — это я. Но щит не спасет, если мы не исправим содеянное. Сейчас. Пока боги еще не бросили жребий. Если найдем живой — это лишь «оставление в опасности». Условно. Ты вернешься домой. К маме.

Ложь. Блистательная, совершенная в своей законченности ложь. Кармический узел затянется туго, решетка ляжет тенью на годы. Но Виктору нужен был результат. Срочно.

— Я боюсь, — прошептал Антон. Слезы капали в пластик, солоноватая влага отчаяния.

— Мы поедем вместе. Я сам поведу машину.

Виктор чувствовал, как рушится последняя преграда. Он поймал взгляд — расширенные зрачки, мольба утопающего. Антон видел перед собой спасителя. Он не знал, что смотрит в глаза лицедею, который просто сменил маску Палача на личину Отца.

— Старый коллектор... за гаражами на Северной. Люк под шиной. Она там... упала... я не толкал...

***

Девочку нашли спустя сорок минут. Сломанная нога, холод, выпивающий жизнь, но — живая. Когда ее несли, она звала мать. «Живая», — билось в голове. «Смог. Успел».

Отдел гудел. Начальник тряс руку, называл кудесником. Коллеги хлопали по плечам. «Расколол!», «Виртуоз!». Виктор улыбался, кивал, принимал лавры. Он чувствовал привычный хмель победы — вкус власти над чужой душой. Он снова выиграл партию в игре, где ставкой была жизнь.

Он вышел на крыльцо, под черное небо, чтобы вдохнуть дым — горький, как правда. Где-то в каземате сидел Антон, осознавая, что «добрый друг» предал его, что никакого «условно» не будет, что жизнь переломлена о колено. Но это не имело значения. Девочка дышит. Цель оправдывает средства? Или средства пожирают цель?

Виктор сел в машину. Путь домой — путь из одного театра в другой.

Лена не спала. Ждала, как Пенелопа.

— Привет, герой, — улыбка, полная света. — В новостях передали. Ты спас ребенка.

Она обняла его, уткнулась лицом в куртку. Виктор обнял в ответ, вдохнул аромат ее волос — ваниль и покой. И вдруг мысль, холодная, как лезвие катаны, пронзила сознание.

«Она обнимает меня, потому что любит? Или потому что я, мастер иллюзий, создал для нее образ идеального мужа? Сыграл героя так, что сам поверил?»

Он отстранился, заглянул в глаза. Лена смотрела с нежностью.

— Устал? Голоден?

Виктор смотрел на жену — и не видел любимую. Он видел объект. Он, мастер, автоматически читал партитуру лица: уголки губ (истинная радость), мышцы глаз (доверие), наклон головы (симпатия).

Он вспомнил, как завоевывал ее десять лет назад. Не ухаживал — вел оперативную разработку. Изучал, подстраивался, использовал ритм «ближе-дальше», создавал искусственный голод, чтобы потом насытить вниманием. Он срежиссировал эту любовь.

Была ли это Судьба? Или просто успешная вербовка?

— Вить, что с тобой? — Лена коснулась щеки, и в голосе ее зазвенела тревога. — Ты какой-то... чужой.

— Все нормально, — ответил он.

Голос сам, без участия воли, переключился в режим «успокаивающий бархат». Тот самый, которым он два часа назад вскрывал душу Антону.

— Просто тяжелый день. Ты же знаешь, я делаю это ради нас. Ради того, чтобы мир не рухнул.

Техника присоединения к ценностям. Лена успокоилась, кивнула, приняла игру.

— Я знаю. Ты у меня самый лучший.

Поцелуй. Ужин. Быт.

Виктор замер посреди прихожей и посмотрел в зеркало. Оттуда на него смотрел манипулятор.

Где лицо, а где маска? Грань стерлась. Он больше не мог выключить «следователя». Каждое слово, каждый жест теперь проходили через внутреннюю цензуру, через анализ эффективности. Он не мог банально любить — он оценивал качество актерской игры. Он не мог спорить — он подбирал ключи к защите оппонента.

Он спас чужую жизнь, но, кажется, убил свою собственную душу, выпотрошил ее, оставив лишь набор профессиональных отмычек. Он превратил бытие в бесконечный допрос, где все — подозреваемые, а он — единственный кукловод.

Виктор подошел к окну. В темном стекле отразилось лицо. Усталое, мудрое, всепонимающее. Лицо, которому хочется верить.

— Ты — чудовище, — одними губами произнес он, глядя в глаза двойнику.

Отражение понимающе улыбнулось. Оно знало: чудовища — самые эффективные спасители. И самые одинокие твари во Вселенной.