Лицемерие литературной шайки идиотов

ЛИЦЕМЕРИЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ШАЙКИ ИДИОТОВ

Они стояли на моей полке и светили темным светом нетленного искусства, а люди проходили их величие стороной и не видели истинного восстания их душ. Пока настоящие поэты губили себя, пока выплавляли из собственных вен и крови слова, пока губили клетки мозга таблетками и вечными переживаниями, пока гадали, что случится с народом, и убивали себя, ублюдки все еще ни о чем не думали и проходили мимо. Особенно пока поэты и писатели были живы. Но вот когда смерть забирала их души, все лицемерные любители литры, включая издателей, тут же подпрыгивали от счастья и кричали: «Вот это был человек!». Продажи становились башенными, как и тиражи, издатели богатели, народ хавал мертвые тела своих поэтов, подобно зомбированным тварям, восставшим из могил, поедающим единственные живые создания в этом гребаном, грязном мире. Они жрали творческих людей как сладость, их любимой едой был мозг, сердце, душа.

Это можно увидеть везде, от Миллера до Лимонова, от Буковски до Ерофеева. Ерофеева признали великим русским писателем, но когда у него нашли рак и он хотел поехать лечиться в Париж, эти скоты не выпустили его из страны, и он умер. У того же Лимонова политические амбиции в глазах народа перекрыли литературу, хотя вся эта политота, всегда была частью жизни творчества Лимонохвата. Но всем было на это насрать. Он был известен, но гоним. Всякие выродки с радостью звали его в свои шоу, чтобы поругать, чтобы создать информполе, чтобы был агрессивный, провокационный материал. Мол, посмотрите, какой Лимонов плохой. Все вы знаете имена этих жалких трусов, этих падальщиков внимания, засоряющих поток величия. А когда Лимонов умер, «Альпина» начала переиздавать его книги. На «Авито» старые издания стали стоить бешеных денег, а видео в духе: «Это был великий дед!» — заполнили Ютуб. Черт, они даже кино решили по нему сделать, и даже в этом обосрались.

Буковски же всю жизнь жил в говне, страдал, веселился, был честен, но едва ли ящеры из издательств могли это увидеть. Им понадобились десятилетия, прежде чем нагородить Бука хоть какой-то долей заслуженного успеха. Но человек прожил всю жизнь, одну, единственную, в ужасах и грязи, и никто не пытался его спасти, а когда спасение пришло в виде «Открытого города», он уже медленно подходил к старости.

Миллер добился успеха больше остальных в плане денег и известности, но как же долго они его не замечали, и лишь для того, чтобы потом ахуеть от его величия. И то его книги стали доступны массовому читателю только в шестидесятые благодаря контркультурному буму.

Лавкрафт же прожил в дерьмовой квартирке, почти не выезжая из своего городка, живя в сырости, среди крыс, и тьмы, и бедности. А что теперь? Каждая шавка повторяет или дополняет и вдохновляется его величием.

Эдгар Аллан По всю жизнь страдал, страдал за слово, за любовь, за поэзию, потому что не мог жить иначе, но для вас, серой жижи, он был алкашом, скитающимся по улицам, и он тоже УМЕР, предварительно сойдя с ума. А потом вы, общество, возвели его в готический культ.

Ваше лицемерие не знает предела, ваше сердце не бьется в любви перед настоящим, но с радостью зашевелится перед фальшивкой рекламы, перед легендой, перед историей которая исчезла. Вы не созерцаете процесс, вы живете в прошлом.

Когда умрет Леха Никонов, догадайтесь, что эти твари сделают? Когда умрет Алехин, Рябов, как быстро их книги с автографами начнут стоить немыслимых денег? Как быстро издатели схватятся за них, не чураясь отговорками про контркультурность, наркотики и страх? Как быстро их собственный страх перед законом испарится и они решат, что пора? Я думаю, это произойдет быстрее, чем любая карьера любого писателя или поэта в этом мире.

Вы убиваете своих летописцев, убиваете своих бунтарей, своих кумиров, а потом зарабатываете на них деньги. Вы кидаете их в ссылки, в рехабы, в психушки, а потом припадаете их в школах и скупаете их книги. Но когда они жили, все это не имело для вас такого веса и значения. Вам нужен маркетинг, а не автор.

Когда вы приходите на поэтические читки, вы не слушаете, не думаете, не чувствуете, вы смотрите на подачу, на кривлянья, на внешний вид, на крики, дерганность. Вы не видите общей картины, не видите своих масок. Вы как рой саранчи пожираете его буквы и кричите: «Еще! Еще! Давай нам еще!». Огромная, склизкая, розовая масса из далекого космоса, как в фильме «Капля», — это все вы. И вы хотите больше костного мозга своих писак, художников, музыкантов. Вам не доступно сострадание. Вам не ведома боль. Хотя вы в ней утопаете, теряя истинное лицо человека. И это касается не только обычных людей — моралистов, конформистов, но и издателей, читателей, цензоров и политических структур, а также это касается и фальшивых поэтов, любителей спаррингов, споров и непомерного ЧСВ.

Поэты слушают поэтов, поэты хвалят поэтов, поэты ругают поэтов, — душа в такие моменты отсутствует. Ее нет на поэтических читках, ее нет в сердцах толпы, ее нет в литературном мире. Как только речь идет про массу, весь труд теряет вес. И единственное, что нам остается, это надеяться, что у какого-нибудь ублюдка пробило сердце, когда он, один, ночью, открыл томик твоих стихов. Что этот жалкий работяга или, быть может, писака, заплакал один в своей комнате, заляпав твои страницы своим ДНК горя. Только тогда я бы смог собой гордиться. Только это можно считать успехом. Только это имеет вес. И пока фальшивые поэты будут фальшиво страдать и идти по истоптанным тропинкам к маркетинговому величию, истинные творцы слова будут умирать на скамейках обдолбанными и без известности или выпрыгивать в окна. И только потом вы, как масса, начнете плакать. Но это уже не будет иметь значения. Ведь думали вы только о себе, о своем дофамине, о своей несуществующей жизни, которая хочет теперь прикоснуться к трупу величия. Но когда величие жило, вы его потребляли в пищу, как вампиры, но не любили.

Когда я читал «Зеленое письмо Епископа, сложенное вдвое», я рыдал как сука, которую пырнули и изнасиловали сотни мужчин. Моя душа была изранена и полна горя. Мне было ужасно стыдно. Я не мог поверить, что человек такой величины, таких талантов, истинный, истинный человек среди миллионов, умер от рака и встречал смерть без почестей, которые заслужил. Человек, что всю жизнь посвятил борьбе, стоял один на один со смертью и даже и не думал расстраиваться на этот счет. Благо после смерти, почести воздали. Но все ведь мы беспомощны перед желтым бульдозером, все мы будем встречать смерть так. Особенно творческие люди. И нет ни единого шанса, когда речь идет про истинную душу, — обратить это в успех. Ты об этом не думаешь, ты этого не желаешь.

Сейчас в моей квартире сотни окурков и пустых бутылок из-под «Hoegaarden», пустые матрасы «Триган-Д», «Фенибут», «Трамадол». У меня открыто окно, и я иногда смотрю на голубей, что сидят на моем открытом балконе. Они реальнее, чем читатели, реальнее, чем любой человек, кто меня хвалил или ругал. Они безмолвны и неотвратимы, словно божьи глаза, взирающие на мое величие и беспомощность. Словно слуги рая, кайфующие от вида упадка и страданий. Райские дети мира не помогают, они лишь взирают на разложение, смотря фильм о гниение, прямо как вы. И мы оба знаем, дорогой читатель, когда придет время и сил во мне не останется, когда я возьму опасную бритву в руки, когда пущу газ, когда запью блистеры таблов алкашкой, голуби не залетят внутрь дома, не протянут мне ангельские крылья, чтобы поднять, и не скажут мне: «Вставай, тряпка!» Нет. Они будут смотреть, не думая, не спасая, не осуждая, не двигаясь. Прямо как ты. И тогда не останется ничего, кроме как раствориться в грязи, ожидая, когда же всю боль, весь бунт и страдания, ящеры мира сего, упакуют в приятную форму и толкнут это вам. И я надеюсь, вы будете довольны, танцуя на костях, что любили, как Иисуса, которого вы распяли. И забавно ведь выходит, что душа, горящая в аду, так чутко чувствует вашу боль. Но вы, смотрящие в адскую бездну, на горящие трупы преисподней, не способны даже произнести хорошего слова, не способны спуститься в ад со своим писателем, не способны отдаться огню поэзии. И мы умираем одинокими, как коты, уходящие подальше от всех. И нету звонков, и любимых людей, нету СМС, нету писем и стука в дверь. В реальном мире, в моменты, когда спасение нужно больше всего, оно не появляется, и мы умираем, зная об этом. Словно залп фейерверков, озаривших небеса, чтобы вас порадовать, а затем бесследно исчезнуть в небесной тьме.

Когда великие люди живы, их вечно не понимают, вечно не чувствуют, не признают. И как же больно потом, зная, как все восхваляют писателя после смерти, смотреть, как его ненавидели при жизни.

Сейчас, заканчивая этот крик в никуда, я пересматриваю документальный фильм про Хантера Томпсона, и даже там эти ебучие мудилы, сраные сердцееды, умудряются сказать вначале документалки: «Хантер исписался!», «Он потерял вкус!», «Он уже не тот!». Гребаное лицемерие. И кто эти ублюдки такие? Какое право имеют так говорить? Особенно когда после этого будут стоять над пушечным залпом из праха великого журналиста. Так же они сожрали Хемингуэя, так же сожрали Ницше. Печально знать это, но знать это нужно. Только утратив надежды, только отпустив желания успеха, можно получить что-то очень ценное взамен. Я вот обрел душу, и пусть она полыхает адским пламенем, я знаю одно, я был живым, я не хотел коммерции, не хотел денег, не хотел успеха, я хотел и хочу лишь писать. И теперь ты знаешь это, мой дорогой друг. И возможно, это хоть чего-то стоит.

Пока вы спите, ожидая работы, каторги, рабства, я пишу это. Моя сигарета полыхает утренним рассветом, а разум мерцает в потоке северного сияния, тело измучено, а дух горит в аду. И к утру меня ждет такая же каторга, как и тебя. Но я не ложусь спать, я пишу, иногда смотря на дома вдали, на темные окна тех, кто не заметит меня, пока я не растворюсь. И голубиный гул внутри моего потолка не может не подтвердить это. Как и ты, дружище. Как и великая пустота.

Как тьма оставляет свой след,

так солнце выжигает тьму,

и мы исчезаем в пляске букв,

записав ужасную свою судьбу.

Никита Кузнецов, стрекочущий вам,

в 3:33, из голубиной фермы,

на пятом этаже,

1 июня 2025 года.

Чтобы не теряться подписывайтесь на мой телеграм канал там вы увидите мои стихи и мою пьяную рожу: "Литературный абсцесс"