Лицензия

Жёлтый свет настенного фонаря уютно освещает крыльцо загородного дома. Мы сидим на диване, я доверчиво прижимаюсь к нему, желая отдаться ему без остатка. Он заботливо поправляет мягкий плед, в который закутал меня, вытаскивая из постели в ночную прохладу. Он хотел смотреть со мной на звёзды. Я считала это баловством и хотела остаться в постели. Я ошибалась.

Он открывает вино, наливает в красивый бокал на высокой ножке, ждёт, пока я достану руку из-под пледа, стараясь не распахивать его, чтобы сохранить тепло. Я отпиваю из бокала, передаю ему. У нас всего один бокал. Он, кажется, хочет произнести тост, но в этот летний вечер я не желаю слушать пафосных слов и прижимаю палец к его губам. Он смеётся и целует мой палец. Боже, как же он прекрасен, когда смеётся! У него такой глубокий низкий смех, он обнажает зубы, немного запрокидывает назад голову, а у глаз появляются морщинки.

Я выпутываюсь из пледа, прижимаюсь к нему обнажённым телом, укутываю в плед нас обоих. Он крепко обнимает меня, затем гладит согнутым указательным пальцем мою щёку, смотрит мне в глаза, становится серьёзным.

— Сколько, милая? — спрашивает он. — Ты скажешь мне, какой у тебя лимит?

Он спрашивает, сколько безнаказанных убийств я могу совершить — право, дарованное всем жителям нашего мира. Мы все получаем разрешение на устранение людей. Специально обученным людям, которые находят тебя в течение суток после твоего двадцатого дня рождения, ты обязан назвать любое число от ноля до пятидесяти. Ага, вы всё правильно поняли – можно совершенно законно лишить жизни аж пятьдесят человек. Это, блин, много! До хрена, я бы сказала.

Наверное, он ждёт, что я отвечу ему: "Ноль". Поверьте, есть глупцы, которые отказываются от своих прав, и таких немало!

Я не хочу его разочаровывать и произношу:

— Ноль, — невинно хлопаю глазами, глядя на звёзды.

Он чуть отстраняется, смотрит на меня. Я знаю, что я неотразима в этом мягком свете, и я беззастенчиво красуюсь перед ним.

— Ноль — это так... предсказуемо.

— Надеялась остаться с чистыми руками в этом жестоком мире, — говорю я.

— Нет, — он качает головой и снова укладывает меня к себе на грудь, — руки ты точно пачкать не боишься. Ты ревнива, мстительна, эмоциональна.

Я хмурюсь. Он чертовски прав, но не говорить же ему об этом.

— У тебя отменное чувство самоценности, здоровый эгоизм, живой ум, острый язык, – размышляет он. – Ноль? Нет, милая, ты определённо лукавишь. Такие девочки, как ты, всегда имеют козырь в рукаве.

Я загадочно пожимаю плечами и набираю в рот вино.

— А знаешь, милая, — он вплетает пальцы мне в волосы, притягивает мою голову к себе, целует в висок, — я боюсь попасть в твой список

— В какой? — я делаю вид, что не понимаю.

— В расстрельный, конечно же.

— Пока ты, вроде бы, не облажался, — беззаботно говорю я и понимаю, что выдала себя.

Он улыбается:

— Я и не облажаюсь. Это удивительно, но я чувствую, что ты — та самая. И ты никуда от меня не денешься.

— Семь, — сдаюсь я. — Я назвала число семь.

Он кивает, больше ни о чём не спрашивая. Я ничуть не жалею, что открылась ему. Я вдруг неистово желаю быть с ним откровенной, лежать у него на плече, пить с ним вино из одного бокала, кутаться в плед, загадывать желание под падающую звезду и выбирать с ним коляску для наших будущих детей. Чёрт! Куда это меня понесло?

— А какое число назвал ты? — я не требую ответа, но надеюсь на него.

Он обхватывает руками моё лицо, смотрит в глаза, долго, молчит, потом грустно улыбается.

— Нет! — я неистово мотаю головой.

Плед сбивается, по моей коже пробегают мурашки, но не от холода, а от ужаса. Я знаю, что он мне скажет, но не хочу это слышать. Он открывает рот, чтобы ответить на мой вопрос, я взбираюсь к нему на колени, затыкая его рот поцелуем. Он мягко отстраняет меня и поднимает руку, демонстрируя подмышку. Там я вижу то, что пугает меня больше всего на свете — татуировку, знак безлимитчика. Как я не заметила её часом раньше? Он выбрал безграничную свободу, таким, как он, можно убивать не считая.

Меня не волнует, скольких он убил и что при этом чувствовал. Мне плевать, кем были эти люди! Меня волнуют мои чувства. Чувство потери только что обретённого смысла в жизни. Совсем скоро его не станет!

— Ты знаешь, милая, такие, как я, умирают в тридцать пять лет. У нас впереди семь счастливых лет, — говорит он. — Мы всё успеем.

— Семь лет жить обычной жизнью, засыпать и просыпаться вместе, зная точный час твоей смерти?! — кричу я. — А потом остаться одной? Этого ты хочешь для меня? Это пытка!

Я пью вино прямо из горлышка бутылки, не чувствуя его вкус. Он кутает меня в плед.

— Встану пораньше и приготовлю нам завтрак, — говорит он, забирает у меня бутылку, отпивает сам.

Он кажется беззаботным, но я-то знаю, что каждый наш рассвет, каждый завтрак — это неумолимая песчинка в песочных часах.