Личный маг Петра Великого

— Батюшка-барин! Ачуцца, балезнай! Да, ачуцца жа! Ой, да, что за за такое-то деется-то? — донесся мне сквозь сон не старый, но точно испуганный голос.

Открыл глаза — точно! Стоит на коленях рядом со мной лежащим какой-то мужик в каких-то много раз стираных тонких холщовых кальсонах. Сам он был, лет сорока, или может сорока пяти, немного лохмат, волос мокрый, на ухе прилип явно банный березовый лист. Был он так же бородат куцей бороденкой, чист и явно только из бани — паром и березовым веником пахнет. Собственно, вот она, скорей всего, баня на берегу озерца прямо за ним и присутствует, а я, значит, лежу такой обдуваемый свежим ветерком.

Я. Лежу. Обдуваемый. Свежим. Ветерком…

Причем ветерок обдувает мне не только руки и лицо, а всего меня! Это как? Я голый, что ли? Скосил глаза по телу — точно голый. И неправильный…

Нич-ч-чего не понимаю…

Однако, сел. Тело мое здоровей не стало…

— Ох, ты ж батюшко-родимый Сашенька ачуцца! Радость-то! — и тут же мужик крикнул кому-то мне невидимому — Макрошка! Бежи бежом до барыни, неча на мальца бачить, мала ищо!

— Ой, да шо я там ни бачила, дядько Симен? — тут же отозвался тоненький девчачий голосок, потом он же хихикнул и где-то сзади вначале зашуршало, а после сразу и побежало шлепками явно босых ног по чему-то твердому навроде утоптанной земли что ли. Ну, как-будто по тропинке.

А дядька, как она убежала, начал вокруг меня хлопотать, растирать какой-то чистой, но холстиной.

— Мужик! А ты кто, ваще? — спросил я и, честно говоря, очень даже сильно удивился своему голосу. Такой он был… Ну… Тоненький, как у пацаненка. Точнее, даже не тоненький, а молодой-премолодой. Действительно, как у мелкого. Лет может пятнадцати. Это как оно так? Сон про не сон, который сон, но не сон? Так, что ли?

А мужик, казалось, вначале и не понял вопроса. Замер весь и вперился в меня ошалевшим взглядом, а бороденка его аж затряслась будто он вот прямо сейчас возьмет, да и расплачется с досады, что не узнал я его.

— Дык, эта… Дык, я ж дядько твой, батюшко-барин! Нешто не признал? Семен Михайлов я!

— Ну-у-у… — не стал я огорчать мужика сразу и изобразил некоторое непонимание. Которое он вполне мог счесть за результат чего-то такого ему известного от чего я «ачуцца». Но он это «ну-у-у» понял совершенно так, как мне было нужно:

— Приставлен жа я к тебе дядькой матушкой твоей, надежа-барин! Помогать, значица, учить.

— Помог?! — до меня вдруг дошло, что у меня же над ним есть какая-то своя власть, впрочем как и у него надо мной, и потому тон моего вопроса был решителен и настолько строг, что я чуть ли не сам с себя испугался. Правда, голос мой с того суровей не стал.

— Помог, надежа-батюшка! Как есть помог! — мужик аж перекрестился — Ты как мороком хлонулся с жары-то, так я тебя сразу на воздуся-то и вынес. Личико твое холодненькой водицей побрызгал, ты и ачуцца чуть сразу. Так вот!

Картина почему я тут голяком стала ясна. Видать парился в бане и повело-поплохело, а мужик Семен, видимо меня же и паривший, из парной-то вытащил на руках и привел в чувство. В принципе, то все — нормальное явление для хиловатых организмов. А тут и организм богатырством не отличался уж совершенно точно. Так что мужика не помешает похвалить.

— Эт спасибо тебе, дядька Семен! Молодец! Доложу кому следует, порадуешься!

И вот много ли простому человеку надо? Доброе слово, похвала, обещание какой-то, если не благодати, то, хотя бы, радости земной. Даже небольшой! А он вон как обрадовался, как возгордился и оглянулся вокруг, как-будто ищя зрителей и свидетелей моих слов. Никого, однако не было, но почти тут же мы с ним услышали чей-то приближающийся бег, причитания и ойкания.

— А вот и матушка твоя пожаловала, барин-надежа! Сичас все уломится, всетаньки хорошенько будет.

И действительно запыхавшись прибежала довольно симпатичная и в теле женщина и сразу начала хлопотать вокруг меня. Немедленно прикрикнула на смешную рыженькую девчонку, видимо ту самую Макрошку, тут же отогнав ее в сторонку, приказала Семену принести мне штаны и рубаху, ощупала на предмет горячечности мой лоб, осмотрела меня, пытаясь обнаружить ужасные и смертельные раны и, не обнаружив ничего, успокоилась. Села рядом и от волнения пустила слезу.

Сразу стало понятно, что это любящая и заботливая мама того оболтуса нахождение в теле которого мне так необычно снится.

— Мам… Да все нормально чё ты? — попытался я успокоить ее посильней, но неожиданно она восприняла мои слова с еще большим беспокойством. Чисто так по-бабьи как-то поднесла ладонь к рту, отшатнулась, как будто я сказал что-то не то и ужасное и… почему-то заплакала. Семен, вот только-только принесший штаны и услышавши, что я говорил, тоже посмотрел на меня, как на… Да как на идиота посмотрел! Вот чесслово! Только санитаров не хватает!

Так, стоп! А что я такого сказал? «Мам»… «Мама»… Больше ж ничего.

— Я что-то не так сказал, мам? — озвучил я свой вопрос и он опять вызвал реакцию мамы этого тела. Только в этот раз она не отшатнулась, не ойкнула, а, наоборот, вдруг обняла меня и прижала к себе:

— Сыночка! Ты ж меня так давно мамой не называл… Господи! Спасибо тебе Владыко наш ты Вседержец предобрейший! Думала не услышу больше! Господи! Счастье-то какое! Ой, счастье то!

И тут меня торкнуло! Я же в этом сне в теле какого-то явного барчука, которого воспитывают… воспитывали по каким-то, видимо чопорным, правилам и, очевидно, простое и естественное обращение к собственной маме в этих правилах не предусматривалось, а то может и пресекалось. И я, ничего такого не предполагая, взял, да и нарушил все, что можно нарушить. Удивив не только собственную мать этого… как его там? Реципента?… Реципиента, но и дядьку Семена, служившем при этом оболтусе дядькой-воспитателем. Слышал я о таких дядьках и даже помнил что у некоторых наших знаменитостей такие были. У царей — так точно.

Кстати, о царях. Общий облик всех, троих кого я здесь уже наблюдал, антураж вот этот банно-прачечный, прям таки кричал, что вокруг век может восемнадцатый, а то и вовсе семнадцатый. Даже на девятнадцатый не тянет — нет никаких таких… ну, я не знаю… признаков что-ли более поздней цивилизации. Двадцатый век — точно нет, не говоря уже о моем две тыщи двадцать пятом. Ни единого проводочка, ни единого следочка в небе… Первозданность неминучая!

Т.е. здесь царь должен быть… Не Ленин же! А кто тогда? Иван Грозный? Как вариант! Или Петр? Тоже может быть. Или его папаша. А то и дед. Как его там звали? Папашу — Алексей. Раз Петр Алексеевич. А дед… Борис Годунов что ли? Или Рюрик? Тоже не помню по отчеству. Ой, да не все ли равно? Царь там, царь тут, а мы, вообще, здесь!

Вас может удивить чего это я так спокойно отнёсся к случившемуся. Мол попал черти куда и черти в кого и никаких психов и рефлексий. Так ответ простой! А с чего мне рефлексировать, если все это дело мне снится и просто интересно чем закончится? Все нормально! Утром будильник в мобилке зазвенит, мол на работу подъем, пора, давай скорее, и я проснусь.

А пока что интересно. Надо ж досмотреть! Тут все так красочно, натурально, вроде бы как даже с царями-боярами и люди, смотрю, душевные. Одна вон оболтуса мама мне очень понравилась. Как раз бы для моего возраста, если вояву и… Нет, ну это — мама!

Дело, однако, шевелилось и я нацепил холщовые штаны такого же покроя, как и у дядьки Семена. Т.е. все просто, модельные агентства в этом сне мне только снились и надевать приходилось, что дают. Впрочем, штаны оказались довольно удобны и жаль, что не на резинке в поясе, а на завязках.

Макрошку, кстати говоря, Михайлов шикнул, чтоб скрылась за баней. Та перечить не стала и уныкалась, разумеется, снова по-нормальному, по-девчоночьи хихикнув.

— Дойдешь до дому, Сашенька? — подавая мне тоже принесенную Семеном рубаху-косоворотку с вышивкой на воротнике-стоечке, спросила мама. Я, кстати, так и решил ее называть, всерьез предполагая, что сон будет, если не многосерийным, то далеко не коротким. Что-то мне об этом говорило.

— Дойду… Мам, дойду! Куда ж я денусь-то? А денусь, то вон Михалыч рядом.

Семен как-то гордо подобрался и тут же согласился:

— Не звольте беспокоиться, Анна Игнатьевна! Поможу как есть, при случае. Все хорошонечки будет.

— Ну, смотри… Идите уж. Я здесь побуду, скоро приду.

И мы пошли. Я впереди и босиком, а пару-тройку шагов сзади, внимательно за мной приглядывая, шел Михалыч. Впрочем, я еще не знал Михалыч он, или фамилия у него Михайлов. Сейчас выясним. Как раз и дорожка, поднимавшаяся в горку, выпрямилась и можно сделать вид будто я запыхался. Хотя это было совсем не так. Шел я легко, но чувствовал, что этому телу подобное непривычно.

— Дядька Семен! — повернувшись к Михалычу резко и жестко спросил я — Батю твоего как звали! Отвечай быстро!

— Михайло… — оторопев ответил мужик — А-а-а, чего, надежа-барин?

— Вопросы задаю я! Фамилия твоя как?!

— Так Волков жа я, баринушка мой… Нешто позабыл?...

Значит, все-таки, Михалыч, я правильно понял. Тоже неплохо.

— Что видел, когда я в морок хлонулся? Отвечай!

— Да, чё видел… Да, ничё не видел, надежа-барин! — и глаза, при этом, испуганные. Значит, точно что-то было.

— Врешь! — я не спросил, как бы мягко прищуря глаз вопрошая «врешь поди», а буквально припечатал Семена безапелляционным жестким утверждением с прямым взглядом в его глаза, четко давая понять, что все его уловки едва ли не вижу насквозь.

— Прости, надежа-барин! Прости! Спужался! Тень в оконце баньки мелькнула.

— Мелькнула как?! — так же жестко, но стараясь не показать какого-то особого интереса снова припер я Михалыча.

— Будта стоял кто за оконцей, а потом раз и мелькнула. И пропала!

И опять мне нужно объяснить почему я к нему прицепился. Не верю я, что пацан, по сути, выросший в деревне, где мы, собственно и находились, оказался настолько хлипок, что не выдержал пара. Особенно после того, как уже я, выбравшись из обморока, так легко зашёл на пусть не крутую, но и не пологую горку. Тело-то тоже самое, т.е. хоть и слаб статью пацан, но ходить может, да и ноги вон жилистые. Не тренированные спецом, но с ходьбой знакомы хорошо.

Нет, пар-то можно накидать такой, что окочуришься естественным путем, но только вот не будет приставленный к отроку дядька губить того настолько грубо. Его ж самого с того на дыбу вздернут и черта с два отговоришься. Так что тут какие-то и вовсе далеко не линейные тайны, как в мое время говорили «тайны мадридского двора». Интрига тут какая-то.

И я уже начал понимать, что происходящее, скорее всего, вовсе не сон, а самая, что ни на есть, настоящая явь со мной. Слишком все было натурально: ветер обдувавший тело, ощущение холстины-полотенца, ощущение прикосновения мамы, камушков под босыми ногами. Именно они, т. е. камушки, и убедили меня окончательно, что я каким-то образом оказался банальным попаданцем — больновато было по ним идти, а вокруг пахло природой! Во сне же больно не бывает, приятных ощущений, кстати, тоже, да и запахов нет. Во сне видятся только зрительные образы. Приятные или не очень, радостные или грустные, но не более того. Иных ощущений не бывает!

Почему я стал попаданцем — пока вопрос не самый главный. Попал, значит попал. Значит надо не истерить, а выяснять местную сущность и думать, как в нее встроиться, либо из нее же выпутаться и чтобы без потерь. Так я привык в той жизни, когда влипал в разные свои истории (собственно, в этом смысле, вы видите как раз портрет самого автора — прим. авт.). Вот вы наши девяностые поживете, то и не так научитесь раскорячиваться во все стороны, чтобы жить хорошо и комфортно. А причина попадания обнаружится обязательно и, думаю, что довольно скоро. Меня, если честно, больше заботило помер ли я там и меня, значит, «импортировало» сюда, или же пока я здесь, то «там» сплю, и за время моего сна должен «здесь» что-то такое сделать, выполнить неизвестное мне пока задание. От этого очень многое зависело в моих действиях. И, если второй вариант, то как бы не навредить реципиенту Сашке. Он тут явно не причем.

И я, почему-то, действительно больше склонялся к второму варианту. Ну, хотя бы потому, что «там» у меня не было никаких предпосылок окочуриться вот так — раз и готов. Сидел, причем трезвый — литр мягкого пива не в счет — кино смотрел и… распишитесь получите! «Там» я был здоров в свои пятьдесят шесть, крепок соразмерно возрасту и даже с физкультурой дружен, т. е. гантельки тягал, отжимался вполне себе на уровне и бегал еще, т. е. дыхалку контролировать хоть как-то, но умел. Не курил, кстати.

Так что я просто, как только заметил несуразности и несоответствия сну, сразу, что называется, включил режим правильного выживанца, т.е. полного недоверия ко всему окружающему. И увидел здесь пока единственного человека кому я могу доверять полностью и безоговорочно — Анна Игнатьевна, мама этого оболтуса-реципиента. Кстати, надо еще понять куда он сам делся. А то, если пропадет, какая-никакая, но все же ее кровиночка, то более злейшего врага мне, «демону окаянному вселившемуся в душеньку Сашеньку», окажется еще поискать. Проще будет самому на дыбу вместо Михалыча.

Остальные пока доверия тоже не заслужили и особенно вот этот Михалыч, попытавшийся утаить информацию про странную тень в оконце бани. Так что до выяснения в друзьях моих ему не ходить. Вот наберет существенных плюсов в моем понимании, то и посмотрим. В принципе, ему в друзьях-то и не положено вовсе по штату - он слуга, по сути, адъютант меня превосходительства. Так я понял его должность. Но я о доверии, если не поняли, а оно от должности, либо статуса, не зависит. Так вот полного его к Михалычу у меня пока нет.

Макрошка — ну, что можно говорить о девчонке? В которой, кстати говоря, угадывались не пятнадцать, а лет десять, может двенадцать. Обычная довольно симпатичная рыженькая девчушка, с очень живым взглядом, которая со временем мужиками будет крутить как захочет. Если саму не окрутят в это явно жестокое время. Имя ее я пока не узнал, так что пока зовем так, как зовут ее здесь. Но в ней есть главное - она, по сути, ребенок и взрослым и в справедливость пока еще верит. Вот главное для меня - это ее доверие не потерять. Тогда это будет лучший на Земле мой соратник!

— А теперь, свет Михалыч, колись давай, что до того необычного примечал!

— Чавойт делать? — не понял Семен современных мне слов.

— Рассказывай, говорю, все как есть на духу! Как перед батюшкой Гаврилой!

— Коким Говрилой, барин-надежа? Нашаго батюшку Иона зовут жа…

— Это я так… К слову, чтобы глаже звучало. — оправдался я, весьма довольный тем, что выяснил имя еще одного значимого в этой местности человека и тут же рявкнул на Михалыча — Говори давай!!!

Тот вздрогнул и…

— Не примечал я ничо, надежа-барин. Не примечал! Вот те крест!!! — Михалыч истово перекрестился, что уже говорит, о том, что не врет похоже. Если не совсем нетыль бесстыжая.

В этот момент мой взгляд заметил за кустами рыженькую Макрошку. Она, в свою очередь, заметила, что я ее заметил и, как мне показалось, чуть этого испугалась. Выдавать ее перед Михалычем было не к спеху, да и не нужно и, незаметно для него, я заговорщицки успокаивая подмигнул девчонке и приложил палец к губам мол «Молчи! Тихо! Не шуми!». И кажется еще одного сторонника действительно заполучил. Девчонок ведь хлебом не корми, а дай приобщиться к какой-нибудь тайне, а то и вовсе к секретному-рассекрету. И чем секретнее, тем лучше.

— Ну не приметил и ладно. — дал я задний ход, чтобы лишний раз не напрягать дядьку, которого и сам могу много чему поучить в этом мире. Здесь он мне в пацаны годится со своими сорока пяти примерно. Так что уже знаю кого за пивом гонять. Впрочем, это ему и по должности положено, скорее всего... Или не? И интересно есть ли здесь снеток? Плохо, если нет.