Лида. Переезд в город N

Коробки стояли в коридоре третий день. Лида проходила мимо них утром, когда шла ставить чайник, и вечером, когда возвращалась с чайником обратно. На верхней коробке лежал скотч, которым она заклеивала их в Москве. Ножницы она уже нашла — в кармане куртки, которая пахла бензином и долгой дорогой. Куртку повесила на крючок у двери, единственный, который держался. Остальные два лежали на полу вместе с дюбелями. Лида подняла один, повертела в пальцах и положила обратно.

Квартира была съёмная, двухкомнатная, с окнами во двор. Хозяйка сдавала её через знакомых и по телефону сказала: «Там всё есть, только занавески свои повесьте, мои старые». Занавесок Лида не привезла. В Москве на окнах висели рулонные шторы, которые подбирал муж — бывший муж — под цвет стен. Серые на серых. Здесь стены были жёлтые, местами до белизны выгоревшие, и голые окна впускали весь дворовый свет без разбора.

Первое января. Двор за окном был тихий и белый. Снег выпал ночью, пока Лида сидела на кухне этой чужой квартиры и слушала, как за стеной у соседей играет музыка и кто-то кричит «ура» в полночь. Она не кричала. Сидела с чашкой чая, в той же куртке, потому что батареи грели слабо, и смотрела, как цифры на телефоне сменяются с 23:59 на 00:00. Потом допила чай и легла.

Утром она стояла посреди комнаты и считала: три коробки с вещами, две сумки с одеждой, рюкзак. И четыре велосипеда в прихожей, прислонённые к стене друг за другом, как книги на полке. За их доставку она заплатила столько, что можно было купить пятый. Но пятый ей был не нужен — четырёх хватало. Шоссейный, гравийный, городской складной и старый хардтейл, на котором она начинала. Каждый для своей дороги, для своей погоды, для своего молчания.

Она провела ладонью по раме шоссейного. Холодный алюминий, знакомая царапина у нижней трубы — прошлогоднее лето, Дмитровское шоссе, грузовик обдал гравием. Лида помнила каждую царапину на каждом байке, как помнила расположение стеллажей в архитектурном бюро, где проработала шесть лет. Руки запоминали лучше головы.

Телефон на полу, у матраса. Матрас лежал прямо на полу — кровать хозяйка забрала. Лида посмотрела на экран. Четыре сообщения.

Мама: «С Новым годом, доченька. Как доехала?»

Бывший муж: «С наступившим. Как квартира?»

Подруга из бюро: «Лидка, ну ты даёшь. 31-го! Ты нормальная?»

Сестра: голосовое, две минуты четырнадцать секунд.

Лида ответила маме: «Доехала. Всё хорошо. Квартира тёплая». Квартира не была тёплой, но это слово закрывало вопросы. Бывшему мужу: «Спасибо. Квартира нормальная». Подруге не ответила. Голосовое сестры не открыла — потом.

Чайник закипел. Лида достала из сумки свою чашку – единственную, которую взяла из Москвы – белая с маленьким сколом на ручке. Скол появился в первый год в бюро, она тогда мыла чашку в офисной кухне и задела кран. Могла выбросить, купить новую. Не выбросила. Чашка с тех пор стояла на её рабочем столе, потом на кухне в квартире с мужем, потом — в коробке, обёрнутая в футболку, между книгами, по дороге сюда.

Чай пила стоя, у окна. Двор: три дома буквой П, между ними — площадка с горкой и качелями. Качели не двигались. На горке лежал снег. У подъезда напротив стояла машина с открытым багажником, из которого торчала искусственная ёлка, перевязанная верёвкой. Кто-то уже убирал.

Лида подумала: надо купить занавески. Потом подумала: а может, не надо.

Она поставила чашку на подоконник, присела на корточки рядом с коробками и начала открывать первую. Скотч отходил тяжело, тянул за собой верхний слой картона. Внутри: полотенца, два, свёрнутые в рулон. Под ними — настольная лампа, обмотанная пупыркой. Под лампой — папка с документами. Лида достала папку, раскрыла. Диплом архитектора. Трудовая книжка. Свидетельство о расторжении брака — новое, гладкое, с гербовой печатью. Она посмотрела на него, как смотрят на чек после покупки: проверить сумму и убрать.

Убрала. Закрыла папку. Положила на подоконник, рядом с чашкой.

Вторая коробка: книги. Немного — штук двадцать, те, которые не смогла оставить. Справочник по строительным материалам. Два романа, которые она перечитывала. Альбом японской архитектуры, тяжёлый, в суперобложке. Она поставила его на пол, прислонила к стене. На обложке — деревянный дом, простой, с плоской крышей, окружённый зеленью. Дом стоял на фотографии так уверенно, что казалось, он рос из земли, а не был построен. Лида посмотрела на него долго, потом отвернулась.

Третья коробка — кухонная. Нож. Разделочная доска. Солонка. Маленькая сковородка, которую муж — бывший — называл «твоя». Потому что она жарила на ней яичницу по утрам, всегда одинаково: два яйца, без масла, на медленном огне. Он жарил на большой, с маслом и беконом, на сильном. Это не было проблемой. Ничего не было проблемой — в этом и была проблема.

Лида поставила сковородку в шкаф, на нижнюю полку. Шкаф был пустой и пах деревом. Она закрыла дверцу и услышала, как петля скрипнула — тихо, коротко, как будто шкаф сказал «здесь».

К полудню все три коробки были пустые. Лида сложила картон и отнесла к входной двери. Велосипеды стояли на месте. Она протиснулась между гравийным и городским, взяла куртку с крючка. Куртка всё ещё пахла дорогой. Вчерашней. Семьсот километров, если по навигатору. Лида ехала не по навигатору — знала дорогу, выросла здесь. Свернула на объездную, потому что через город праздничные пробки. Машина — арендованная, белая, с царапиной на бампере, которая была до неё. Ехала без музыки. Не потому что не хотела — потому что тишина в машине была другой, дорожной, и эта тишина ей нравилась.

Она вышла из подъезда. Мороз был несильный, градусов пять, но воздух после московского казался другим — без веса, без примеси, как вода из колодца после фильтрованной. Лида стояла у подъезда и дышала. Свежий воздух. Не ритуал, не медитация. Стояла и дышала, потому что воздух был хорошим и его было много.

Магазин она ещё не видела. Помещение нашла на Авито за неделю до отъезда — фотографии плохие, тёмные, но видно было главное: три окна на первом этаже, угловое расположение, отдельный вход. Восемнадцать квадратных метров. Бывший хозяин торговал сантехникой, не потянул аренду. Лида написала, договорились на январь.

Сегодня первое января, и идти туда незачем. Но она пошла – захотела пройти мимо. Узнать, где это, в теле, ногами, не на карте.

Шла пятнадцать минут. Улицы были пустые, праздничные. Город N выглядел, как все провинциальные города первого января: снег, тишина, закрытые магазины с гирляндами, которые никто не выключил. У перекрёстка стояла аптека с зелёным крестом. Дальше — парикмахерская. Дальше — угол дома, три окна, отдельный вход.

Лида остановилась. Окна были грязные, за ними темно. На двери висел замок, тяжёлый, навесной. Крыльцо — две бетонные ступеньки, на нижней лежал окурок, припорошённый снегом. Вывеска снята, остался прямоугольный след на стене, чуть светлее остального.

Она стояла и смотрела. Не оценивала, не планировала. Стояла, как стоят перед пустой комнатой, в которой ещё ничего не расставлено. Когда всё возможно — не потому что ты веришь в возможности, а потому что ничего ещё не стоит на своём месте.

Замок был ржавый. Петли тоже. Она потрогала дверную ручку — железную, круглую, обледеневшую. Рука сразу заныла от холода, и Лида убрала её в карман.

Потом развернулась и пошла обратно.

По дороге зашла в единственный работающий магазин — «Магнит», на углу. Купила хлеб, масло, яйца, пачку чая. На кассе девушка в мишуре сказала: «С Новым годом». Лида ответила: «И вас».

Дома сняла куртку. Повесила на крючок. Крючок выдержал. Поставила пакет на пол в кухне. Достала сковородку из шкафа. Два яйца, без масла, на медленном огне.

Ела стоя, у окна. Во дворе появился мужчина с собакой — маленькой, в красном комбинезоне. Собака обнюхивала снег сосредоточенно, как будто искала потерянную вещь. Мужчина стоял и ждал. Потом собака нашла что-то, замерла, и они оба стояли неподвижно несколько секунд — человек и собака, на белом снегу, в тишине.

Лида доела яичницу. Помыла сковородку. Поставила на место.

Потом открыла голосовое сестры. Два часа четырнадцать минут — нет, две минуты четырнадцать секунд. Сестра говорила быстро, весело, фоном звенели бокалы и чей-то смех. «Лидка, ну ты сумасшедшая, тридцать первого, ну кто так делает, позвони мне, я хочу знать, что ты живая, и что квартира нормальная, и что ты не сидишь одна в темноте, позвони, ладно?»

Лида посмотрела на экран. Нажала: перезвонить. Сестра не ответила — спит, наверное, первое января. Лида написала: «Живая. Квартира нормальная. Не в темноте — окна большие».

Положила телефон. Подошла к велосипедам. Четыре рамы, четыре руля, восемь колёс. Они стояли в прихожей и занимали половину пространства. Между ними и стеной оставался проход шириной в одного человека. Лида протиснулась, провела рукой по рулю городского — складного, маленького, с потёртыми грипсами. На этом она ездила по Москве каждый день. На работу, с работы, в магазин, к маме. Сорок минут в одну сторону, через Садовое, мимо Курского, по набережной. Зимой тоже — шипованная резина, налобный фонарь, дыхание паром.

Здесь она ещё не каталась. Не знала маршрутов, не знала дорог. Не знала, есть ли велодорожки. Скорее всего нет. Это город N, здесь дороги для машин, тротуары для пешеходов, а велосипедисты — странные люди.

Она подумала: завтра. Потом подумала: или послезавтра. Потом подумала: когда руки сами потянутся.

Лида вернулась к окну. Мужчина с собакой ушёл. Двор был снова пустым. Снег лежал ровно, и только следы собаки шли по нему от подъезда до дерева и обратно — аккуратные, маленькие, как пунктир.

Она постояла. Допила чай. Чашка со сколом стояла на подоконнике, рядом с папкой документов и альбомом японской архитектуры. Вещи начинали занимать свои места. Лида не торопила.

Первое января кончалось.