Лифт

Сказки рассказывают детям не о том, что драконы существуют. Дети и так это знают. Сказки рассказывают о том, что драконов можно убить.

/Гилберт Кит Честертон/

Темнота. В темноте вспыхивает экран, мелькают титры, на экране возникает трехмерная модель. Это голубая птица, похожая на большого жирного голубя. Модель вращается, и голос рассказчика бархатно начинает:

– Если вы увидите птицу с нежно-голубым оперением, радужными переливами изящных крыльев и завораживающим голосом – знайте: вот так она и выглядит, птица счастья. И если вам кажется, что это вы охотитесь на нее, а не она на вас… Однако, все по порядку.

На экране мелькают залитые солнцем луга, облака, похожие на зефир, и аккуратные дома с розовыми башенками.

– О приближении птицы счастья можно узнать заранее. Легкое трепетание в воздухе, вызывающее бессмысленную улыбку, простые слова, пронзающие жаром в солнечном сплетении, неясное томление, от которого хочется то ли плакать, то ли петь, то ли всех любить – вот первые симптомы приближения широких взмахов небесно-голубых крыл. Впрочем, широки эти взмахи только вдали: подлетая, птица начинает трепетать и ускользать, как колибри – все время, однако, находясь поблизости.

Экран наполняется голубым мельтешением и синими сполохами.

– Через какое-то время вы, попривыкнув, понимаете, зачем птица то так, то эдак подставляет вам удобную – атласно-голубую, широкую, как перина – спину: «Садись на меня, полетим вместе к Берегам Счастья!» Птица на этом этапе подкупающе-честна. «Я не обещаю, что мы долетим, но ты научишься получать удовольствие от полета!» – говорит она, и устоять перед этим практически невозможно.

Трехмерное изображение птицы оживает, она машет крыльями, надувает горло и издает пронзительно-воркующую трель.

– Голос птицы глубоко проникает в душу, словно врачуя радикальным бальзамом мелкие царапинки и застарелые раны, а будущая цель кажется вполне доступной, радужной, как её крылья, и такой же безопасно-близкой.

«Доверься мне» – шепчет птица, и ее золотистые глаза словно льют мед и молоко прямо в мозг, уже готовый сдаться. Сомнения стайкой испуганных воробьёв уносятся прочь, мозг получает отставку без выходного пособия, и вы решаетесь. «Я всегда смогу слезть», – успокаиваете себя вы, взмывая в небеса на широкой горячей спине.

Изображение на экране иллюстрирует слова рассказчика лоскутными пятнами цветущих полей, плывущими далеко внизу. Ярко светит солнце.

– И действительно! Перед вами открываются дали, ликующе-прекрасные, как в первый день творения. Любая мелочь имеет лишь топографическую ценность на пути к вашей восхитительной цели. Вы плывете в сияющем эфире, как небожитель, и лишь румяные селянки иногда машут вам с земли и что-то неразборчиво кричат. И кажется, неутомимая птица совсем не нуждается в пище, вместе с вами довольствуясь лишь нектаром высокогорных цветов.

Камера приближается к селянкам и показывает крупным планом лицо пожилой женщины. Лицо свежее, как спелое яблоко, но глаза тревожные и жалостливые. Рот приоткрыт в крике, но слов не слышно.

– Тем временем, вы привыкаете к новой высоте, переводите дух, устраиваетесь поудобнее. Но что это? Спина птицы становится как будто уже, а ласковые потоки ветра вдруг обжигают неуютным сквознячком. Птица начинает терять высоту, поворачивает голову и говорит с видимым смущением: «У меня иссякают силы»

«Что я могу сделать для тебя?!», – встревожено подхватываетесь вы.

«О, я не могу сказать…», – шепчет птица, и на глазах её выступают слезы. «Скажи, скажи, милая птица!» «Мне нужен маленький кусочек твоего сердца…» Вы на секунду сжимаетесь от страха, но немедленно вспоминаете сказки и успокаиваетесь: «Она отрыгнет его, когда мы прилетим, и мое сердце снова станет целым». Первый кусочек вы отдаёте с радостью, что приблизили цель – и с гордостью, что помогли волшебной птице.

Экран на секунду становится мутно-красным, словно камеру чем-то забрызгали, но картинка тут же снова сменяется на изумрудные и желтые поля далеко внизу.

– Действительно, взмахи крыльев становятся опять непобедимо-равномерными. И так до следующего кусочка, который птица просит уже вполне уверенно и даже не поворачивая головы. Вы стеснительно вытираете свою кровь с её спины, зажимая открытую рану ладошкой и утешаете себя тем, что «скоро, совсем скоро моё сердце опять будет, как новенькое! – лишь бы долететь».

Картинка снова мутнеет, дрожит. Проясняется не сразу и не до конца, но можно увидеть, что ярких пейзажей внизу уже нет – там все сплошь темно-серое.

– А птица становится всё требовательней, спина всё неудобнее, ветер всё холоднее, рана – всё больше. Теперь не долететь уже нельзя, и вы то содрогаетесь от боли, то грезите о розовых Берегах Счастья, до белизны в костяшках стиснув залитые кровью перья. Наконец, остаётся последний кусочек... Но тут птица говорит: «Мы прилетели» – и начинает снижаться, все быстрее и быстрее.

Мутно-серое заполняет весь экран, камера дрожит и трясется.

– Остаток вашего сердца бьется в радостном предвкушении. Но что это? Нет, не розовые берега счастья, нет – всего лишь голые каменистые склоны виднеются внизу, приближаясь со стремительностью ножа убийцы. Птица резко приземляется, и от толчка вы кубарем скатываетесь с птичьей спины и теряете сознание.

Картинка проясняется и застывает, показывая край голой зазубренной скалы и кусок серого, наглухо пасмурного, неба.

– Когда вы приходите в себя, птица деловито чистит перья неподалеку, клюв её измазан чем-то алым, а в груди у вас – лишь пустота и тишина. «А как же Берега Счастья?», – задыхаясь, шепчете вы. «Я тебе ничего не обещала», - равнодушно клекочет птица. «Верни мне моё сердце, я же умру!»

«Такая большая девочка, а в сказки верит. Селянки тебя предупреждали», – презрительно усмехается птица и встает на крыло, оставляя вас умирать среди таких же, как вы, орнитологов-неудачников с потухшим взором и ледяной рваной раной вместо живого серд…

Слышится детский плач и жалобный голосок восклицает:

– Папа, папа, мне совсем-совсем не нравится эта сказка!

– Стоп-стоп-стоп! Ну не плачь, девочка моя! А ну мотайте назад! Ишь, курица синяя, сердца она захотела! Перетопчешься! Мотайте, я сказал!

Слышится недовольный клекот, картинки мелькают в обратном порядке, птица летит задом наперед, куски сердца возвращаются на свое место.

– Да-да, вот до селянок хотя бы! И вообще – ну их, эти страшные сказки, доченька! Лучше давай перепишем. Камера. Мотор!

Изображение сельских пейзажей с высоты птичьего полета вздрагивает, мерцает, и сменяется веселенькими обоями в светлой просторной спальне. Слышно птичье пронзительное щебетание.