Лихо лесное

– И вот, значится, он мне и говорит хитрёхонько так: «Будь как дома, путник, я ни в чём не откажу». И подмигивает так паскудно: « мол, ни в чём не откажу». А я ведь вижу, что подлец-лесничий явно затеял что-то недоброе. Скалится, семигуз окаянный.
— Ну и что дальше? — толстый, красномордый трактирщик заинтересованно наклонился вперёд.
Молодой человек, что сидел напротив трактирщика, ухмыльнулся и продолжил:
— Я, значится, незаметно так плёточку свою поближе положил. А плётка-волкобойка у меня знатная! В ней свинчатка зашита. Страшная сила в ударе! Считай, что настоящий кистень. А сам, значит, сижу и вида не подаю — мало ли на человека надумываю. А он мне опять: «Я, мол, ни в чем не откажу!» Зудит одно и то же! Ишь, какой белебеня!
— Дяденьки! А покормите нас с сестрой, — разговор парня и трактирщика прервал тоненький голосок. Это был мальчонка лет десяти. Тоненький, светловолосый малый в запылённой рубашонке, простых портках и лаптях. Рядом с ним стояла девушка лет шестнадцати, так же просто, даже, можно сказать, по-бедному одетая. — Странники мы.
— По середам не подаю, — отрубил трактирщик.
— Так сегодня вроде пятница, — задумчиво сказал его собеседник.
— Ну, если пятница, — несколько смутился трактирщик, — то могу дать миску каши.
— Ну, и от меня дай им хоть кваску, капустки да репы. Хлебца корочку — Парень положил на стол пару медяков. — Чего людям голодать, что ли.
Странникам собрали поесть. Трактирщик расщедрился и, кроме обещанной каши, налил и супцу. В кашу не пожадничал, да грибков кинул.
Странники, жарко поблагодарив, уселись на лавку за стол, а трактирщик и его собеседник — молодой кучерявый да черноволосый парень продолжили свой разговор.
— Сестрёнка, поешь хоть что-нибудь! Ну пожалуйста!
- Нет, Родя, я не голодна, ешь сам. Тут совсем немного. Тебе нужно набираться сил на завтрашний день. Ты же понимаешь, нам нужно успеть до заката пройти через лес.
– Сестра, а может быть, мы туда не пойдём? Ну, как-нибудь обойти, ведь можно же, а?
— Нет, Родя. Здесь нет иной дороги. Обойти его тоже никак: лес тянется на сотни вёрст. Здесь по дороге мы сможем пройти, а вот в обход: даже пытаться — гиблое дело: злые там места, опасные. Надо идти.
Мальчик был мрачен.
К брату с сестрой подошёл тот самый парень, что беседовал с трактирщиком. В руке он держал здоровенную кружку с шипящим квасом.
— Здорово, вечеряли! Звать меня Тём. Будем знакомы!
Парень весело улыбнулся, сверкнув белыми зубами.
— Доброго вечера тебе, Тём. Благодарю за помощь. Я — Олёна, а это мой братец, Родя.
Тём присел на лавку рядом с Родей, напротив его сестры.
– Я тут краем уха слышал, что вы собираетесь путь держать завтра через Межевую пущу? И вправду место опасное. И что такое вас туда ведёт? .
— Здравствуй, добрый человек, — сказала девица. — Мы с братом — сироты. Путь держу на родину — к тёте с дядей, последним нашим родственникам. Родители наши померли от моровой хвори, и заповедовали нам идти в город к дяде Ермолаю, мол, не оставит нас, сирот, как-нибудь прокормиться поможет, да приютит хоть на первое время. Он человек небогатый — палач при тамошнем суде, но и не бедствует. Поможет как-то устроиться в городе, да работу найти.
— Так а зачем так далеко идти? Неужто нельзя было остаться при своём доме? Чай, сами, без всяких дядей и разобрались бы.
— Так негде было оставаться! Все почти деревенские погибли от мора, а деревню спалили. Мол, чтоб заразу не плодить. В соседних деревнях тоже: кто болеет, а кто закрылся, дрожит, да пуще смерти боится пришлых людей, что могут заразить. Не принял бы нас никто. Вот и идём, пока дорога ведёт. Деньги мы поиздержали. Да и не было их у нас особо.
— Да, дела! — тряхнул кудрявой головой парень. — А ведь опасные места говорят в этой пуще. Я вот надысь слышал, что купцы пропали, и ещё мужички лесорубы.

— Вот, слышишь, сестра, — вставил мальчонка голосом человека, что вот-вот разрыдается, — нельзя нам никак туда, там нас волки съедят.
— Эх, — парень потрепал его по голове, — если бы волки! Там, говорят, умертвия всякие, страховидлы.
Видя, что мальчонка может разрыдаться, парень сбавил:
— Но я в то не верю. Брешут люди. Знаешь, братец, — нарочито серьёзно обратился он к мальчику, — люди любят пугаться. Потому и выдумывают не пойми чего. Не переживай. Дойдем до города вместе. Я ведь туда же путь держу. Втроем хоть как веселее. Держи нос выше! Если какое умертвие и вправду там есть, то как ни есть, а отобьёмся. А уж волков я не боюсь, мы с ними встречались не раз. И как видишь, я живой.
Тёма перевел взгляд на девушку. Улыбнулся.
— Я заплатил за вас трактирщику: переночуете здесь, у печки на лавке. В доме, в тепле! Отдохнёте хорошенько, а завтра вместе в путь тронемся.
Олёна рассыпалась в благодарностях, а Тём только отмахнулся: «Мол, чего тут? Свои люди, пустяки». Наконец, Олёна пообещала обязательно вернуть деньги, что он за них заплатил, когда найдут в городе место. Тёма только ухмылялся: «Пустое, мол».
Вскоре, повечеряв, немногочисленные посетители разошлись ночевать. Кто побогаче — в комнатки, кто победнее — на лавках, один дядька не хотел разлучаться со своей лошадью, так пошел спать на конюшню, объяснив, что тут, под крышей, ему потолок давит, да и «в воздухе простору нет. А в конюшне и запахи приятнее, природные». Тёма малёхо позубоскалил про природный запах конюшни, и тоже решил идти спать. Странникам, брату с сестрой, трактирщик отвел хорошее место: длинную лавку у печи, а Тёму — в чулане за кухней. Брат с сестрой ушли ночевать, а Тёма решил еще немного посидеть за кружкой кваса, подумать в одиночестве.
Трактирщик хлопотал с веником в опустевшем зале.
Тёма отхлебнул кваску и задумчиво пробормотал:
— Ох, ядреный! Хороший он у тебя! Такой квас я только у инока Феофана пивал! Хороший он дядька, хоть и проказник: всё в белок да зайцев шишками кидается. Забава у него такая. Иногда, бывает, и медведю не спустит. Задорный мужик. Ядрёность — его образ жизни!
Трактирщик закончил с подметаньем и, кряхтя, разогнулся.
— Ох, спина моя! Тём, подлечил бы ты меня, как обычно? Видишь, как меня перекособочило? Аки буква «зю» хожу. Я уже и кирпичом каленым лечил: кого там, только обжог всю поясницу!
— Худеть тебе надо, хозяин. И спине твоей легче будет. Ну, ты меня уважил, так и я тебя уважу — не откажу.
Тёма снял с шеи небольшую, расшитую цветами ладанку. Что-то пробормотал, зажмурившись. Положил руку с ладанкой на спину трактирщика. Слабое голубое свечение изошло из руки Тёмы и как будто впиталось в спину больного.

— Вот! Совсем другое дело. Благодарствую!
— А, пустое! — отмахнулся Тёма. – Ты главное помалкивай.
— Слушай, может, все же продашь диковину? – без особой надежды в голосе прошептал трактирщик.
— Эх, никак не могу, хозяин. Как уже говорил не раз. Опасная штука.
Трактирщик покивал. Видно, он и не питал особой надежды. А Тёма продолжал со странной улыбкой, и не поймёшь, серьёзно он или в шутку:
– Что не так сделаешь, так рога вырастут. И копыта. Раздвоенные. Ни одни лапти не налезут ! И хвост из афедрона вырастет. Неудобно же тебе будет. Штаны под него дырявить - одно разорение.
— И то дело. — вздохнул трактирщик, Тёма тем временем допил квас и собрался идти спать в отведенный ему закут в чулане. — Э! А что там с тем лесничим княжим? Чем закончилось?
Тёма обернулся на пороге чулана , и с ехидной усмешкой ответил:
— Хорошо всё кончилось. Волки его схарчили. Уж очень он, их кормить любил.

***

Две недели назад

— Ты, мой друг, ведь, честно скажи мне, как жил? Паскудно ить жил! Лиходейничал, вдов да сирот корки хлеба, поди, лишал? Брал где не клал. Кровь человечью зазря пускал. Людей серьёзных, знатных, уважаемых беспокоил своими проказами.
Палач щедрой рукой присыпал солью свежие раны узника. Тот не мог даже двинуться, только дрожал, глядя на своего мучителя совершенно красным немигающим глазом. Второй его глаз был совершенно заплывший, и не открывался.
— Проказил, семигуз, окаянный! Молчи, не спорь. Ах! Да ты и не споришь. Тихий. Уж на что молодец, люблю таких, спокойных. Чтобы всё по делу. А то иной вопит, орёт так, что мочи нет. А мне, нешто, за то приплачивают, чтобы я душегубцев слушал? Мне оно и без надобности. А ты хорош. Спокойный. Одобряю.
Палач похлопал узника по плечу.
Раздался слабый всхлип — единственное, на что хватило сил узника.

— Вот был ты вредный, а теперь сплошь полезен: пример для других, что бывает, ежели закон нарушать, да людям знатным стоять поперёк дороги. Смотрят на тебя люди честные и умиляются. Видят, что торжествует правда и справедливость. Вера в закон, в отмщение за грех — она людям сердце греет. Смотрят на воздаяние грешника те, кого ты обидел, и радуются сердцем. Меня, знаешь, иные просят: мол, окажи ему такую милость... Ну, то есть чтобы помер ты поскорее. А я отвечаю, знаешь, эдак поучённо: «Всему свой черёд, мол. Умел проказить — умей и ответ держать». Сколько людей спасёшь ты от кривой дорожки? Посмотрят, как ты на помосте у меня кончаешься, так и забудут черные мыслишки, поопасаются ко мне в гости попасть.
Эх, друг! Душеспасительная у нас с тобою служба! А ты всё молчишь.
Серая крупная соль на дрожащем теле узника напитывалась кровью, становясь алой, словно диковинный самоцвет.

— А соль-то, смотри, какова соль! Ох, хороша. Соберу я эту соль с кровью твоей в сосудец, закрою пробочкой корковой, да воском ту пробочку залью.
Палач нагнулся к рваному уху преступника и прошептал довольно:

— За кровь казненного большие деньги дают. От почечуя, говорят, лечит, да и для колдовства разного, опять же... Прироботок-то мой! У меня ведь семья-то большая: сам — один, жена - другая. Четыре сыночка да дочка-лапочка. Деньги... — палач повёл плечами, как будто извиняясь, — очень нужны. А тут кровь самого Яшки Каина, известного душегубца. Как думаешь, за серебряк продам? Верно, и за два продам, ежели поверят что твоя кровь, а не какой свиньи резаной!

Пыточный дел мастер почесал ухо и пробормотал взволнованно: «Поверят? Как думаешь?»
Узник упрямо молчал.

— Ну, я скажу сперва, что три серебряка цена. А там уж заторгуюсь да сброшу до двух. Три, увы, не дадут — у меня ведь без доказательств, на веру только, что это твоя кровь. Но у меня всегда по-честному! — гордо подбоченился палач. — Товар первосортный: что петля (висельника, ежели обработал), что кровь — все всамделишное, фальшивок не держим.

Пыточных дел мастер довольно потёр руки.

— Так вот, значит, о чем это я говорил? Ах, да! Теперь-то ты пользу приносишь: смотрят на тебя люди добрые и видят кару за преступление. Отмщение, опять же, за свои обиды. Народ-то, Яшка, у нас обидчивый! За кривой взгляд, да дерзкое слово со свету сживают. А ты ведь людей не щадил. Своя рука — воля, своя сабля — свобода. Ох, обижал! — Палач подошёл к пыльной каменной полке с инструментом, и начал чем-то звякать. Узник забил руками в ржавых оковах, но ничего не мог, надёжно зажатый в пыточном ложе. Вскоре палач вернулся с кочергой.

— Подходит, (часто такое бывает) иная какая вдовица. Скромненькая, очи долу, печальная, аки лебедь, одежонка бедная. Просит: мол, уж окажи милость, Ермолаюшка, не попусти обидчику моему! Злодею лютому воздай. Кочергу ему каленую в афедрон засунь, али язык отрежь. За беду мою воздай.
И так, знаешь, скромно сует серебрячок мне. И что ты думаешь? Возьму ли я с неё эти деньги за такое кровавое дело? Что молчишь? Возьму?

Узник молчал, лишь всхлипывал, настороженно, выпученными красными глазами следя за действиями Палача.

— А, и молчи: всё равно ты не знаешь ничего. Не возьму я с неё этих грошей её последних! Что я, если палач, то чувства душевного не имею? Да я ей и так от души помогу. Кровь ведь человечья воздаяния просит.

Палач посмотрел внимательно на узника. Скривился.

— Ах ты, свиной огузок, перехвалил тебя! — Палач ушел, затем вернулся с грязной тряпицей. С отвращением, кривясь, вытер вонючую лужицу. Подцепил тряпку кончиком кочерги.

— У меня тут нельзя! Тут чистота да порядок, я слежу за тем. — Палач подошел к очагу и сбросил тряпку в огонь. К царившим в пыточном подвале запахам железа, горелого жира, плесени и сырости, прибавился еще запах жжёных тряпок.

— Да и сырость мне неполезна: поясницей маюсь, а тут в подвале все каменное да спрелое. Ты еще мне тут сырость добавляешь, паскудник.
Палач переворошил угольки железной кочергой с завитушками. Раздражённо бросил ее на пол у очага. С натугой, покряхтывая, распрямился, достал с закопченной каменной полки щипцы. Собрался было засунуть их в самый жар, в алые, покрытые серым пеплом уголья, но передумал.

— Слушай, мил человек, — палач перешёл на шёпот, — а давай сегодня без щипчиков обойдёмся? Ну так, за хорошее поведение — тебе подарок. От души! Не охота мне возится: время уже позднее. Только никому ни слова, что я тебе такую милость оказал. Тс-с, молчок! — палач заговорщицки подмигнул, улыбнулся — Да и не протянешь ты тогда неделю. Помрёшь. А мне велено, чтобы ты неделю у меня погостил. Цени мою доброту! Узник явно не возражал.

— А у тебя, голубь мой, отсюда один путь — на помост, а оттуда уж в назёмник на перегной. Всё равно польза какая ни есть с тебя, окаянного. — Похлопал узника по голове палач. — Удобреньицем в сад общинный.
Молчишь? Ну молчи, чего тебе ещё сказать!

Скрипнул наружный засов, отодвигаемый нетерпеливой рукой. В дверь трижды ухнули тяжёлым кулаком. Этакий незамысловатый условный стук. Скорее, условный грохот.
Заскрипели петли под тяжестью дубовой двери. В затхлую пыточную ворвался ветерок, и теперь ясно ощутилось, насколько влажный, зловонный, наполненный гарью здесь воздух.
В пыточную, пригнувшись, зашёл высокий, крепкий человек. Одет он был в богато расшитый серебряным шитьём кафтан. Высокие (верховые) сапожки из зеленого сафьяна громко цокали по грязным камням поруба. Движения вошедшего были резкие, торопливые. Ему явно было здесь неуютно. Он снял с себя высокую шапку на медвежьем меху, хотел бросить на стол палача, но, рассмотрев его, брезгливо поморщился и, аккуратно сложив пополам, заложил её за пояс.
Вслед за высоким, в дверь быстрой змейкой прользнул маленький, сгорбленный человечек. Суетливый, красноглазый, со светлыми, слипшимися волосёнками и скудной бородёнкой, он был полной противоположностью своего спутника. Одет он был в какое-то тёмное рубище, а на голове не то бумазейная шапчонка, не то скуфейка, засаленная и вытертая до невозможности.

Дверь за ними захлопнулась, засов встал на место. С его скрежетом оборвался и поток свежего воздуха.
Высокий человек взмахом руки поприветствовал палача.

— Здравствуй, Ермолай!

— И вам не хворать, батюшко Вое...

— Без чинов! — Обрубил посетитель. — Он ли?

Резво подошёл к узнику, и наклонился поближе к пыточному столу, силясь рассмотреть в полутьме его лицо. Двумя пальцами, брезгливо обнажил от рубища шею. При этом он отработанным движением подобрал длинные рукава кафтана, дабы не изгваздать дорогую вещь этакой пакостью.

— Он, ваша милость. Сам Яшка Каин. Весь как есть.
Второй посетитель захихикал:

— Весь что остался. Да того немного.

Большому его шутка не понравилась, и, видя это, низенький пару раз ещё булькнул смехом , да и замолк.

— Эх, Ермолай, уделал ты его знатно. Я ить его не узнал сразу. Лишь по клейму то и удостоверился: на шее у него каторжная метка. Рудничный знак: гора о двух вершинах. Верная примета.

— Всё как есть, — непонятно выразился палач. — Старался по предписанному.

— И что? Каковы его показания?

— Молчит, всё молчит. Как рыба озерная.

Высокий вспыхнул:

— Как молчит? Ты что, на его место захотел? Я тебе покажу — молчит! Э!

— А вам, ваша милость, очень хочется, чтобы он что-то сказал? — вкрадчиво пробормотал его низенький спутник. — Вдруг чего не того скажет? Мало ли окаянец чего, и вправду, ляпнет. Разбойник ведь! К примеру, скажет, что оружие его банде продал уважаемый оружейник. Не с палками же они народ грабили. Взяли где-то воинскую справу. Или, к примеру, скажет, что купец знатный на обозы другого уважаемого купца его надоумил напасть. Или поведает, пустобрех, откуда они в лесу пищу-пропитание брали, кто им туда доставлял припасы, да кто покрывал их проказы. Вот откроет такой поганец рот — и что с этим потом делать? Людей уважаемых к Ермолаю Глуздовичу на правеж тащить?

Человечек с глубоким уважением поклонился палачу:

— Ермолай Глуздович, он у нас , конечно, мастер в своём деле. Я больше скажу - художник! К такому палачу попасть - это честь. Но ведь нельзя же сюда тащить уважаемых людей. Ведь стыд-то какой! Даже если по ним и взаправду клещи плачут.

Человечек взял закопченные, ржавью тронутые пыточные клещи и несколько раз зловеще цокнул ими. Хихикнул.

— А представляете, умору, половину Рублёвской улицы сюда загнать? Да по навету разбойника! Вот смеху-то было бы? Была бы славная забава, клянусь великанами Йотунхейма. И Ермолай Глуздович то как рад бы был! Но, скажу, как ваш советник … Не советую. Хи-хи! Так что пусть лучше молчит.

— Хватит разговоров! — оборвал его Высокий гость. — Пленник подходит тебе? Для твоих... нужд.

Последнее слово Высокий произнёс с заметным отвращением.

— О, да! Совсем то, что надо! Пыточный мастер сделал сам половину работы! Он же почти готовенький! Всё как надо!

Низкий удовлетворённо захихикал и потер руки об руку, напоминая довольную муху, что села на желанную добычу. Руки у советника были сухонькие, с длинными ногтями на тонких пальцах, ну, одно слово — птичьи лапки! На обоих запястьях цокали ореховыми бусинами браслеты-чётки. Все пальцы в причудливых перстеньках да печатках. Камни разноцветные так горят.

— Отлично, забираю его, — мотнул головой, указывая на заключённого, Высокий.

— Как же, ваша милость! Нельзя никак! — взволнованно пробормотал палач. — Ему ж и казнь назначили. Да какую славную — на главной площади, при всем честном народе. Да и вообще, никак это нельзя — порядок есть, чтоб в назём, значит, всякий преступник был...

— А он туда и пойдёт, — хихикнул Низенький. — Много чести ему почётную казнь! Я только с ним немножко поработаю — и всё! В перегной! Хи-хи. Не бойся, безнаказанным не уйдёт.

— Давай-давай, не задерживай! — прикрикнул палачу Высокий. — Сейчас его и заберут мои люди. А спросят, если где узник тебя, то ты там придумай чего. Помер, мол, от апоплексического удара или колик брюшных. Ты уж придумай сам.

В сыром подвале звякнули друг об друга пара золотых — нечастый здесь звук. Затем топот удаляющихся шагов, скрип засова, грохот захлопывающейся двери. Эти звуки подземелье слышать привыкло.

— Эх, беда! — нагнувшись к пыточному ложу, прошептал палач. — Вишь, оно как! Невезёт тебе, братец: пострадал, значит, помучился, а конца достойного и не получил: так чтобы под барабаны, на главной площади отойти. При всём народе. Это, брат, знаешь, почётно! На миру и смерть, говорят, красна. Но мы люди маленькие — куда нам супротив воеводы и его колдуна идти! Ну, ты того не расстраивайся: я один золотой на помин души твоей... пропью.

Палач похлопал узника по плечу, позвякал в ладошках золотыми монетами и продолжил:

— А хорошо, что ты воеводе ничего не сказал, это ты правильно. Не зря говорят: молчание — золото. Я тебя за то ценю и уважаю, что ты молчаливый. Не зря я тебе язык того... отрезал.

***

Тёма, Олёна и Родя тронулись в путь рано. Едва только Солнышко воспряло из-под сырой земли и отправилось странствовать по небу на золоченой ладье на запад, по извечному своему пути. Добряк-трактирщик дал с собой путникам по мешочку с сухарями, корзинку с пирогом капустным да небольшой жбанчик (и не пожалел же посуду!) полюбившегося Тёме квасу.
Шли ходко: до Межевой пущи дорога была общинными полями, а потому хорошая, плотно утоптанная ногами местных крестьян. Они проходили мимо золотых, вот-вот готовых к уборке золотых полей пшеницы, бронзовых ржи, бледно-зеленых, засеянных гречихой, изредка встречались и желтоватые поля горчицы. Иногда встречались темные квадраты полей под паром. В полях попадались небольшие березовые колки. Разноцветье ровных полос, колышущихся на ветру волнами, радовало глаз. Видны были и печально последствия недавнего мора: заросшие поля, оставшиеся без хозяев. Засаженные весной, сейчас, к осени, неухоженные поля заросли сорняками и вызывали своим видом тоску и сожаление. Путники шли, не разговаривая, наслаждаясь отличной погодой последних тёплых дней осени. Через пару часов пути поля кончились, и местность становилась всё более дикой, а хорошая дорога незаметно превратилась в лесную тропку. Деревья становились всё выше, росли они чаще, а березы сменились осинами, тополями, а затем, после четырёх часов пути, высокими елями, соснами, кедрами. Поля и перелески кончились — теперь со всех сторон путников окружили высокие, до небес деревья. Стало заметно темнее и прохладней. Даже трава под ногами изменилась — на место кипрея и клевера пришли крапива, папоротник, а под деревьями высокие хвощи. Все деревья поросли богатыми коврами ярко-зелёного сырого мха. Так, незаметно для себя, Олёна, Родя и их провожатый Тёма оказались в знаменитом древнем лесу: Межевой пуще. Ближе к полудню путники устроили привал. Вместо лавки устроились на упавшем стволе сосны. Тёма, за старшего, разломил пирог, выложил мешочек с сухарями и небольшой кулёк с орешками. Все понемногу отхлебнули квасу. Откуда-то из глубины своей торбы Тёма достал зеленое яблочко и дал Роде.
Передохнув, путники двинулись дальше. Путь был уже другой. Не было лёгкого, теплого, солнцем пахнущего ветра. Гнетущий полумрак и затхлая сырость воздуха как будто даже замедляли путников, а поросшая корнями тропка, что петляла меж деревьев и всё время шла то вверх на очередной холм, то вниз в овраги. Иногда тропу пересекали заросшие камышами холодные ручьи, и тогда приходилось переходить их вброд по колючим камням, снявши лапти.
Видимо, Роде было совсем тоскливо идти, потому он то дергал за руку сестру, то пел какие-то песенки. Впрочем, слова он тут же забывал и замолкал. Сестра не была настроена на разговор. И Родя ускорился, чтобы догнать Тёму, который шел впереди их маленького отряда, шагах в десяти от брата с сестрой.
— Тёма! А мы верно идем, мы не заблудились?
Кучерявый парень, как будто очнулся от размышлений, повернулся к Роде и ответил, не останавливаясь:
— Нет, мы идём как надо: видишь, всё время по тропке. Это та самая, что идёт в город. Тут иной и нету. Не бойся: не заблудишься.
— А ты был тут раньше?
— Бывал. Года два назад, до мора. Тогда здесь было веселее: купцы с повозками ехали, верховых много. По делам разным люд здесь часто ходил. А сейчас, смотри-ка, никого не встретили. Боятся. Дорога на диво заросла за эти пару лет, видно, что не ходят тут почти.
— А чего они боятся?
— Ну, знаешь, тут как: и раньше все баяли, что лес этот непростой, и здесь всякие страховидлы водятся. Леший, мол, народ крутит. Лихо Лесное! У-у-у! — Завыл Тёма нарочитым голосом. Родя вздрогнул. Тёма заулыбался:
— Не бойся, байки все это. Ну какие, к лешим, чудовища в дне пути от города? Сам подумай! Да, глубоко в этом древнем лесу — есть страшные места. И возможно, и вправду кто-то там водится. Но мы-то пройдем по самому краешку леса! А тут, на хоженной тропе, никаких чудищ отродясь не было.
— А что ж тогда народ боится?
— А народ любит бояться. Я же давеча говорил — квасом не пои людей, лишь бы страшную сказку послушать, вот и придумывают невесть что. Но тут знаешь, не всё так просто. Люди, как раз пару лет назад, здесь и прекратили ходить. Тогда же и страшные истории про это место начали припоминать. Причина проста, и нет никакой тайны: хозяйничала тут банда Яшки Каина. Вот и пропадал люд на тропе. Никакой сказочной нечисти не под силу то зло, что может сделать человек. Путники сбивались в большие отряды, чтобы пройти по лесу, нанимали охрану. А потом, уж вы-то знаете сами, по местным деревням прошелся мор. И в эти края никто не хотел идти. Вот и оскудела дорога. Всё очень просто и скучно. Без всяких чудовищ. Хотя Яшка, сдается мне, похуже иного сказочного Змия был.
– А что те разбойники? Не ограбят они нас?
— О да! — рассмеялся Тёма. — Мы знатная добыча! Яхонты-каменья, рубины в полпуда везем, золота телегу да мешочек сухарей — грабь не хочу! Хотя, про сухари-то это правда.
Тёма быстро взглянул на Олену.
– Впрочем, у нас есть то, что разбойникам слаще сухарей, и лучше бы им не попадаться, чтобы греха не вышло. Но , я слышал, что банду эту всю изловили. Воевода постарался, и взяли их всех, с вожаком.
— Значит, теперь-то бояться тут нечего? – Радостно взвизгнул Родя.
— Нечего. — Уверенно сказал Тёма. — Потому и вас не отговаривал, и сам пошёл. Если какая опасность и есть, то это волки или собаки одичалые. Но сейчас, осенью, они не голодают, и на людей не будут нападать.
Путники шли до вечера. Под кронами огромных деревьев стемнело рано, и когда тропу стало видно уже совсем плохо, они остановились на ночевку. Родя и Тёма собрали веток посуше да посмолистее, коры, шишек и развели костер. Тёма разрубил небольшим топориком ствол упавшей сосны на дрова — подкидывать ночью. Затем Олёна и Тёма связали ветви разлапистой ели, соорудив не то навес, не то шалаш. Троим людям поместиться под ним было трудновато, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. На утоптанную траву кинули все мешки, что нашлись в котомках.
Молча повечеряли сухарями и остатками пирога. Кваса уже не было, попили воды из меха, передавая его по кругу, как братину на пиру. Родя с Олёной легли спать рядышком, а Тёма спать не хотел. Он сидел у костра, смотрел на огонь и зачем-то ворошил угли палочкой. В его черных глазах мелькали оранжевые отблески огня. Родя возился, никак не мог уснуть: очень уж колко и неудобно было ему лежать. Он пихал сестру не давая уснуть и ей. Так продолжалось некоторое время.
Вдруг внезапно Тёма вскочил на ноги и уставился в темноту. Девушка с братом поднялись вслед за ним.
— Что там? — дрожащим голосом спросила Олеся.
— Глаза, — выдохнул Тёма почти неслышно. В темноте за деревьями, шагах в двадцати, светились зелёным светом два огонька. Кто-то почти бесшумно подобрался к ним. Были слышны практически неразличимое шуршание шагов. Тёма выхватил из огня горящую палку и, как факел, поднял ее над головой, вглядываясь в темноту.
Глаза исчезли.
Путники сбились в кучу. Они вертели головами, выглядывая опасность. Хруст веток раздался справа от них, значительно ближе — уже шагах в десяти. Родя что-то завыл. Сестра положила руку ему на плечо, боясь, что он не выдержит и побежит неведомо куда в ночной лес, лишь бы подальше отсюда.
Тема переложил горящую палку в левую руку, а в правую взял плеть, которую снял с пояса.
– Нож в котомке! — закричал он.
Олёна поняла его и быстро выхватила из вещей парня нож.
— А мне, мне нож? — захныкал Родя.
Светящиеся глаза опять исчезли. Видимо, чудовище отвернулось или закрыло глаза. Треск ветвей раздался уже за спиной путников, совсем близко. Они резво обернулись и увидели, как из-за дерева, буквально в пяти шагах от них выглядывает ужасающее существо. Большую часть его тела скрывал ствол дерева, но и того, что было видно, хватило бы, чтобы ужаснуть любого. Голова его напоминала человеческую, но с ужасно искривленным лицом, длинными зубами и огромным безгубым ртом. Кожа чудовища была изъязвлена, а глаза светились зеленым светом. На руках его были огромные когти на длинных кривых пальцах. Тело едва прикрывали остатки рваной одежды.
"Это умертвие"!— закричал Тёма. Чудовище рыча бросилось на него.

Тёма ударил его кнутом, раздался свист, и чудовище вздрогнуло: его тело пересекал глубокий след от удара. Тема еще раз ударил, на этот раз по рукам монстра. Свистнул наконечник со свинчаткой, и левая рука чудовища повисла. Его это уже не могло остановить: умертвие прыгнуло на Тёму и свалило его на землю. Прижало ногами его шею и начало бить его по голове своими когтистыми лапами. Тема закричал!
Олёна оказалась не робкого десятка: подскочила и ударила дважды монстра в спину. Вторым ударом она вогнала нож между ребер, где он застрял. Она бессильно дернула рукоять, но высвободить не смогла. Чудовище бросило Тёму и повернулась к девушке. Олёна взвизгнула, когда на неё уставились эти светящиеся глаза. Сбоку подскочил Родя с топором в руке и ударил чудовище по ноге. Монстр потерял равновесие и упал. Тема воспользовался этим, чтобы подняться, и ткнул горящей палкой в спину. Умертвие собралось в комок и, распрямившись, выпрыгнуло вверх, намереваясь обрушиться на парня сверху. Едва-едва ему удалось избежать этого, быстро отпрыгнув влево. Чудище грохнулось оземь. Тема рванул с груди ладанку и что-то прошептал.
Чудовище схватило мальчишку и, закинув его на спину, скрылось в кустах.
— Родя! — Закричала Олёна и без памяти бросилась бежать вслед за умертвием, готовая спасти брата даже ценой своей жизни.
Тёма обогнал ее на бегу.
— Где оно? — закричал Тёма, — где мальчик?
— Оно там, впереди, за теми кустами.
Продравшись сквозь кустарник, преследователи обнаружили небольшой каменистый, поросший колючим кустарником холм. На уровне земли темнел провал.
— Здесь пещера! – закричал Тёма – его логово. Он не мог его далеко утащить!
Олёна, которая немного отстала, когда пробиралась сквозь кустарник без рассуждений бросилась к выходу в пещеру.
– Стой, я первый! – Тёма буквально отпихнул девушку и, выставив вперед горящую головню, ринулся в пещеру.
Внутри было очень темно, а головня почти не давала света. Тёма сжал ладанку, и что-то шепнул. От нее начал исходить бледный голубой свет. В этом свете стали видны каменистые стены и пол пещеры. Увидели они и чудовище. Умертвие сбросило со спины мальчика и нависло над ним.
— А вот фигу тебе, а не ужин! – заорал Тёма и хлестнул чудовище плетью.
Быстрым движением монстр уклонился от удара. Олеся, которая хотела подойти сбоку, не успела среагировать, и её отбросило ударом когтистой лапы.
Тема занёс плеть для следующего удара, но чудовище схватилось за его оружие и резко дёрнуло на себя. Тема выпустил оружие и упал. Умертвие отбросило плеть к стене и подошло к Тёме. Оно наступило ему на руки, сделав невозможным его сопротивление. Довольно урча, монстр склонился над ним, раскрыв пасть с огромными зубами. Язык, как подметил Тёма, у чудовища отсутствовал. «Ну всё, конец», — подумал парень, «схарчит меня на ужин». Чудовищу не повезло: сильный удар сзади сбил его с ног. Это Родя нашёл в себе силы подняться, и огрел умертвие поднятым с земли камнем.
Чудовище тут же вскочило и развернулось к нему. Тёма, не вставая с земли, схватил свою ладанку и бросил ее в спину чудовища. Что-то мелькнуло. Раздался грохот, сверкнула вспышка. Похоже было на удар молнии: чудовище покачнулось и упало.
— Фух! Все целы? Все могут идти? Спросил Тёма.
Спутники уверили его, что могут. Сам Тема, собравшись с силами, кое-как поднялся с земли и осмотрел чудовище.
— Вот мы и победили, — довольно сказал он. — Никогда таких не видел!
— Ты же говорил, — похныкивая, пропищал Родя, что здесь нет никаких чудовищ, никакого Лесного Лиха.
— Я так думал, — сказал Тёма. — Ну, в конце концов, мы все же победили это самое Лихо.
Что это было? — спросила Олена. — Навроде молнии.
Это был мой амулет. Он хранил в себе силы, но теперь, увы, иссяк, потратив последнее на это чудовище. Впрочем, сейчас нам не до этого: нам нужно осмотреться в пещере и найти выход.

В дальнем углу пещеры что-то неярко светилось. Тема подошёл посмотреть, что там, и удивлённо вскрикнул.
Брат с сестрой подошли к нему ближе.
Там у стены в небольшой каменной чаше струился родничок. Вода в нём была удивительного голубого цвета. Как будто в воде плавали миллионы сверкающих голубых искорок. От воды исходило приятное тепло. Самое удивительное было то, что вода светилась сама собой. Свет пульсировал, становясь то ярче, то притухал. Это напоминало не то сердцебиение, не то дыхание.
— Ого! Что это? — закричал Родя.
— Чудо! — промолвила Олега. — Живая вода!
— Вода с силой Первотворения, — поправил Тёма. На него недоуменно уставились две пары глаз. Парень пояснил:

— В давние времена, когданаш мир только создавался, и не было еще законов мироздания, ни времени, ни пространства, ни солнца, ни луны, а все было безвидным однородным, все было наполнено созидающей силой. Верующие в Единого говорят, что это была Его сила, почитатели же старых богов уверены, что это природная сила Матери-Земли. Как бы то ни было, мир, каким он был в самом начале, отличался от сегодняшнего. В нем было гораздо больше силы, она наполняла его, и было возможно то, что сейчас считается чудом. Нерушимые законы природы еще не были начертаны окончательно, и хаос смешивался с порядком. Мир населяли диковинные существа, могучие, невозможные ныне. Лешие, русалки, разные страховидлы — это выродившиеся в бессчетых поколениях потомки тех чудесных созданий. Бывает изредка , что находят небольшие кусочки того древнего первовещества, из которого был сделан мир. Первоматерии, которая стоит на самой грани между веществом и энергией. Даже у мелкой пылинки такой первоматерии силы больше, чем в целой молнии. Там, где есть даже небольшое количество её, случаются удивительные вещи. Искажается пространство, и время идёт другим ходом. Там обитают диковинные существа что подпитываются силой первоматерии. Мы нашли источник, в воде которого она растворена. Вероятно, где-то в глубине этого места, под скалой, осталось с первых дней творения некая его часть, что вымывается из глубины водой источника.

Не вздумайте трогать её — это смертельно. Такая вода — отличный инструмент для любого колдуна, но это невероятно опасная вещь! При недолжном использовании этот источник может уничтожить всю пущу и на столетия сделать эту землю опасной. Впрочем, я знаю, как с ним обращаться: небольшая крупинка первоматерии и была зашита в ту ладанку. Несколько лет я пользовался ей, а последняя её сила была потрачена на это умертвие.
Спутники Тёмы долго молчали, глядя на источник.
Наконец, Олёна нарушила молчание.
— Тёма, а ты вообще кто есть?
— Человек, понятное дело. Кто же еще.
— Я про то, кто ты, чем ты занимаешься?
Родя, подпрыгивая от восторга, завопил:
— Ну конечно, он Ловчий. Охотится на чудовищ, людей спасает!
Тёме явно было неловко:
— Нет, ну что ты! Нет, конечно, я просто странствую по свету. Ничем таким не занимаюсь. Там подработаю, там помогу — вот и копеечка.
— Ага, верю, — ехидно сказал Родя. Сестра ткнула его в бок пальцем. — Ой! И диковина у тебя в ладанке была случайно. И колдовством ты не владеешь. И плетью ты так в пастухах научился владеть.
Тёма крутанул на пальце черный локон, ухмыльнулся.
— Вот не поверишь — всё так и есть. Владеть плетью я научился в детстве, когда в подпасках ходил у нашего пастуха. Диковина мне попалась и вправду случайно, а что она такое и как ей пользоваться, научился в своих странствиях от старых людей. А по роду занятий...
Тёма глубоко вдохнул, как будто перед тем, как нырнуть в глубину.
— Я — сказочник.
— Чего? — засмеялся Родя. — Врешь.
Тёма помотал головой.
— Единым клянусь. Я сказитель. А путешествую я для того, чтобы увидеть мир, каков он есть. Чтобы встретиться с разными людьми. С героями и мудрецами, с мастеровыми и простаками. Самое ценное в мире — это знания. И я набираюсь этих знаний. О былых временах и странах. Правителях и нищих, о зверях и птицах, странных обычаях и нездешних блюдах. То, что потом станет мной рассказанной историей. Это может быть былина или сказка, весть из других стран, легенда древних времён, повесть о добродетелях или пороках.
Вдохновившись, Тёма говорил все быстрее и быстрее, но остановился, услышав слова Олёны:
— Не похож.
— Чего?!
— Сказители они такие, — Олёна, подыскивая слова, неопределённо развела руками, — старые. С бородой.
И с гуслями! — вставил Родя.
Да, или с лирами, — продолжила Олёна. — А у тебя даже балалайки нет.
И даже бубна, — ехидно заметил Родя.

И запел старую песенку-дразнилку: «самый страшный из людей — это сказочник-злодей».
Тёма надулся.
— На кой леший мне бубен, я ж не шаман. А дать в бубен я и так могу. Да и гусли мне без надобности: я играть не умею.
— Аааа, понятно! – ехидным голосом протянул Родя.
— Я потом научусь, — отмахнулся Тёма. — Это неважно. Главное — иметь что рассказать. А это всё: лютни, гусли, бубны, барабаны — пустяки, дело житейское.
А сегодня у меня появилась новая история. Назову ее так: «Повесть о лихе лесном, колодце волшебном, сказителе удалом, деве прекрасной да юноше вредном».
— Слишком длинно, — заметил Родя, — заснут твои слушатели от одного только названия. И о каком это ты там вредном юноше хочешь рассказывать? Хватит и простого: «Лихо лесное».
Что будем делать с волшебным источником? — спросила Олёна.
— О, это дело! Оставлять его тут так, чтобы его мог найти случайный человек, нельзя. Это может быть очень опасно. Но главное — другое. Тот, кто приставил умертвие охранять источник.
Да. Вероятно, было так: скорее всего, источник нашли сами бандиты Яшки Каина. Вряд ли хоть кто-то среди них понимал, что именно они нашли, но то, что это ценность, чувствовали. Потому и построили этот сарай вокруг родника. Просто чтобы он был не на виду. Возможно, главарь прятал его от остальных бандитов. Вероятно, знающий человек был среди тех, кто поймал банду — людей воеводы. Кто-то достаточно могущественный, чтобы создать это чудовище как стража.
— Разве такое вообще можно создать? – Удивилась Олёна.
В ответ на это Тёма ногой повернул голову убитого монстра так, чтобы был виден выжженный клеймом знак: гора о двух вершинах, знак каторжников.
— Он был человеком. Вероятно, один из бандитов, промышлявших в этих местах. Его поставили охранять до времени этот источник, но запах живой крови, — Тёма посмотрел со значением в глаза Олёны, — выманил его из убежища.
— И что же нам делать? — Спросила девушка.
Спрятать источник так, чтобы до него было не добраться. Но немного воды нам самим пригодится.
Тема набрал воды из источника в опустевший жбан из-под ядреного кваса, любезно подаренного трактирщиком.
Путники вышли из пещеры. Брат и сестра отошли шагов на двадцать, и Тёма, приложив руку к камню скалы, что-то прошептал. Жбан с волшебной водой первотворения засиял мягким голубым сиянием. Скала задрожала. Тема подхватил драгоценный жбан и резво побежал к своим спутникам. За его спиной схлопывалась пещера, погребая под камнями сокровенный источник.
***
Ерофею Глуздовичу некогда было бездельничать. Это только со стороны, неразумным простецам кажется, что работа дознавателя проста и сводится к клещам да топорам. О! Знали бы они, сколько сил тратит палач на уборку, починку вечно сломанных инструментов (кто бы выдал денег на новые!). Но больше всего сил Ерофей Глуздович, почтенный дознаватель городского суда, тратил на отчеты! О, как ненавидел палач эти проклятущие куски бересты и пергамента! Дай ему волю, и оказались бы все они у него на дыбе! Пытал бы он их не по указу суда, а от чистого сердца, по святому душевному порыву. Но, увы, отчеты были ему неподвластны. Вот и приходилось ему самому мучиться. Знали бы узники, как именно их страдания были отомщены!
В подземелье со скрипом отворилась дверь, и, цокая подбитыми сапожками, порывисто вошёл давешний посетитель.
Вслед за гостем вошли двое гридней, которые тащили кого-то упирающегося и отчаянно вопящего.
Палач вскочил и поклонился:
— Здравствуй, батюшка воевода.
— Без чинов, — обрубил гость, — я по делу. Привел тебе постояльца.
— О! Знакомые все лица, — удивлённо протянул дознаватель.
— Да. Знакомые. Подготовь-ка моего бывшего советника к встрече с его вонючими предками.
Звякнули золотые монеты в ладони палача.
— И, знаешь ли, говорят, что молчание — золото. Позаботься о том, чтобы мой бывший советник не был болтлив.