Лики Богов. Часть III Война за трон

Снежинки крошечными звёздами падали с розовеющего неба, стелились по земле редкой сединой. Обугленная башня обезглавленным трупом высилась над выжженным полем. Опоясывая пепелище Кийского острога, являл белёсые зубы свежий сруб. Сидя на коленях, запрокинув голову, Богодея смотрела на обожжённое рассветом небо. Взор её устремлялся вглубь сварги, читая события прошлого. Перекошенные от боли лица тархтар и ариман, изрубленные тела людей и коней. Треском объятых пламенем стен, воем рыкарей, истошными криками раненых звучала песнь Сирин. Запахи крови и дыма рвали горло, перекрывали дыхание. Боль десятков воинов впивалась в сознание жрицы, узлом скручивалась в груди. Богодея жадно вдохнула стылый воздух, устремила мысли к Богам, моля о помощи. Но снежинки продолжали хаотично витать, пеплом покрывая отравленную землю, а Боги оставались глухи.

За спиной суетились ариманы, лопоча что-то на своём. Отвоёванный у тархтар острог стал им временным убежищем, кое старательно укреплялось уцелевшими воинами. Они возводили новые стены, накидывали на шатры шкуры, пытаясь спастись от ледяного ветра. Копошились в остроге, занятые каждый своим делом, словно муравьи в муравейнике. Копошились, думая, что защищают себя этими стенами, лучниками в бойницах, порохом в бочках. Они не видели дух высоченного воина, что ходит меж них и питается током жизней. Богодея узрела его в первую же ночь, кою провела в остроге. То сын Перуна, сомнений быть не могло. Воин улыбался жрице, словно знал её всю жизнь, а после подходил к ариманам и пил их силу. Богодея понимала, что сей воин сам пожелал остаться меж миров и доходить недожитые годы, дабы хоть как-то ослабить врага. Хоть на чуточку.

Богодея сжала расшитый золотом ворот, зашипела от гнева. Слеза скатилась по щеке, оставляя на коже блестящий след.

«Хватит убиваться, Богодея, — насмешливый голос ввинчивался в создание, отравлял его. — Я сотни лет прожил в таком же отчаянии, теперь твой черёд.Прими же свою участь. Смирись».

Жрица, не моргая, смотрела на небо. Рваные серые облака нечёсаными космами, тонюсенькими усами и плешивой бородкой застыли на угрюмом лике сварги. Незрячий глаз, беззубый рот – колдун смотрел на неё сквозь божественный эфир и ухмылялся злорадно.

«Как тебе моё ложе? Не ноют ли твои дряхлые кости?» — подумала жрица.

«Знаешь ли, вполне приятно купаться в эфире, — оскалился лик. — Кости ломит, но за последние сорок лет я к тому привык».

«Зачем ты мучаешь тех людей? Они могучие воины, не будь трусом, сразись с ними в честном бою».

Смех сорвался раскатом грома, заставив лошадей встать на дыбы. Ариманы засуетились, заметались по лагерю. Никто не ждал грозы в начале зимы.

«Глупая женщина, — хохотал колдун, распугивая птиц. — Они могучие воины, честно я их не одолею! Нечестно тоже… Богиня смерти закрыла мне вход в своё царство. Но ничего, я смогу пить силы этих воинов через межмирье. Долго, но это мне даже на руку».

Богодея коснулась губ похолодевшими пальцами. Налетевший ветер исказил лик колдуна, отчего он казался ещё более уродливым.

— Ты выжидаешь пока та дева понесёт да родит чадо, кое станет твоим сосудом? — шепнула жрица в подушечки пальцев.

«Знаешь почему ты стоишь на коленях, роняя слёзы, а я обретаю божественную силу? Почему ты – потомок белых Богов унижена и сломлена, а я – потомок земных людей, из жалости взятых Богами в учение, вершу высший суд над всем сущим?».

Богодея молчала, не сводя взора с неба.

«Я долго пробыл в явном мире. Я прожил сотни жизней и понял, что устройство миров, рождение и смерть – это всё лишь игры для Богов. Но даже Боги для своих игр придумывают правила. Поняв эти правила, усвоив их, можно играть с Богами наравне. Главное понять, где и как применить их. Я обхитрил Богиню судьбы и убил могучего воина. Подобный ему не родится ещё сотню лет. А может и больше… Я вдохнул в твоё спящее тело скверну силы, тебе не присущей, – я обхитрил Богиню Жизни. Я обхитрю Небесного Кузнеца и подчиню себе силу людей. Заставлю Бога Войны напитать меня невиданной мощью. Я изменю других жрецов и перерожусь в новом могучем теле. Я стану равен Богам. Я стану верховным Богом и всё сущее покориться мне. Не будет боле страданий и смрада людской скверны… Ты и подобные тебе не способны пойти против Богов. Вы слепо следуете их воле, соблюдая заповеди. Так оставайся моим слугой! И смотри на то, как подает к моим ногам мир».

— Лун, — прошептала она. — Ты лишь разрушишь свой дух. Одумайся. Тебе не стать Богом.

Ледяной ветер хлестнул по щекам, вцепился в волосы, но Богодея осталась неподвижной. Серые облака под натиском ветра сбились в бесформенные лоскутья и лик колдуна исчез.

«Не стой истуканом, женщина! — голос Лунвэя сдавливал виски. — Поспеши исполнить мою волю. Слуга тебя уже ждёт».

Богодея повернула голову и увидела генерала Муна. Он смиренно ждал её пробуждения, а может попросту боялся подойти ближе и поторопить.

«Что тебе нужно, человек?» — спросила жрица, проникнув в сознание Муна.

«Ваш конь готов, госпожа, — отозвался в мыслях генерал. — Мы можем выступать».

Богодея поднялась с колен, следуя за Муном. Воины спешно тушили костры, кони позвякивали упряжью. Аримийское войско ждало жеста генерала. Шлемы блестели в скудном солнечном свете, развивались красные кисти на ветру. С противным скрипом распахнулись створки врат, зазвучали боевые рога. Боджинг подвёл к жрице воронова коня, поклонился. Богодея запрыгнула в седло, оголив белые ноги до колен. Но никто из воинов не смел смотреть на её точёный стан. Каждый боялся этой смертоносной красоты. Генерал подал знак и войско тронулось в путь. На Перунову крепость.

***

Родослава передёрнула плечами, сильнее закуталась в волчью шкуру. Плотный мех грел спину, а воспоминания о предыдущем владельце терзали душу. Эту шкуру передал ей сын. Она принадлежала Родославиному рыкарю – Рарогу, коий спас Маруна от смертельного удара. Марун хранил эту шкуру в память о друге, а сегодня передал матери, дабы Рарог хранил и её. Рода снова передёрнула плечами, сжала поводья. Лес утопал в тиши, облысевшие деревья тянули к небу костлявые руки, безмолвно моля о чём-то. Высоко в небе кружил Каркун. Чёрный в серой сварге, он словно пытался дозваться до предков. О чём же он хотел спросить пращуров? О чём хотел рассказать? Видят ли они своих потомков, али глухи да слепы? Рода покосилась на брата, едущего рядом, – она не хотела скакать с ним в Кинсай. Богатырша чувствовала худое – её место не подле князя, а в рядах дружинников. Но Демир настоял на сопровождении сестры.

— Не дуйся ты так, Родушка, — ухмыльнулся Демир. — Аки пить дать, лопнешь.

— Не трогай меня, Демир, — прошипела Рода, уставившись в спину едущего перед ней Ждана.

— Баровит справится, не тревожься…

— Справится он, как же, — прошипела Рода. — Он с девкой своей справиться не может. Сызнова полаялись, взгляд друг от друга воротят.

— То молодость, — улыбнулся Демир, потянувшись в седле.

Родослава тяжело вздохнула, посмотрела на брата.

— Колдун пьёт силу твою да Волота, а Умилу не трогает. Отчего?

Брат пожал плечами.

— Сколько времени ему понадобиться, дабы выпить вас досуха?

— Не ведаю, Родушка, — отмахнулся брат.

— Не ведает он, — богатырша теряла самообладание. Слишком многое было непонятно, слишком многое пугало. — Тогда почто ты меня в Кинсай тащишь?

— Истислав велел всем воеводам прибыть…

— Я не воевода, — перебила Родослава. — Почитай все наворопники мои, омуженки да рыкари под Кийским острогом полегли... Не сберегла их. Позор то на седины мои, коий токмо кровью смыть можно. Теперича я простой воин в дружине твоей.

— Раз простой воин, то исполняй указ, — строго осёк Демир. — Едь подле меня. Желательно молча.

Ждан натянул поводья, поднял руку, повелевая товарищам остановиться. Закрыв глаза, вслушался в неслышимое, вслушался в свои мысли, ища в них чужие.

— Что там? — шепнула Рода.

— Думы слышу, — не открывая глаз, ответил витязь. — Да не понимаю смысла. Человек пять-семь.

— Наворопники? — предположил Демир. — Может, мимо пройдём?

— Они не так далеко, — покачал головой Ждан.

— Нас семеро – проще их перебить, чем красться, — ухмыльнулась Родослава, отстёгивая с пояса топор.

Ждан спешился, обнажил меч. Лучники уложили стрелы на тетивы, оставаясь в сёдлах. Демир ждал. Лес казался безмолвным и необитаемым. Ни единого звука, ни малейшего шороха. Оставаясь неподвижными, дружинники всматривались в серые стволы. Время шло, но ничего не происходило.

— Видно, ты напутал что-то, Ждан, — пробурчал один из лучников.

Витязь покрутился на месте, прислушался.

— Может так оно, — кивнул он.

— Тогда идём дальше? — пробасил Демир, не спеша убирать меч в ножны.

Ждан задумался, вновь вслушался – в мыслях крутилось что-то чужое, но что именно витязь разобрать не мог. Решив, что и впрямь ошибается, Ждан махнул рукой:

— Идём.

Двое лучников спешились, вернув стрелы в тулы. Обнажив мечи, они приблизились к поросшей трапе, отодвигая сухие ветви. Всадники выслали коней вперёд, но Рода преградила им путь, вслушиваясь в размеренное шуршание опавшей листвы. Она ждала чего-то, сжимая древко топора. И лес ожил. Из-за корявых ветвей и спутанных кустарников вырвались стрелы, засвистели в воздухе. Демир выставил щит, защищая себя и сестру. Стальные наконечники впились в плечи первого лучника. Застонав, он ухватился за древко стрелы, вырвал из тела. Второй лучник закрыл его щитом, ища взглядом недруга. Ждан ринулся в направлении выпущенных стрел, укрываясь щитом.

— Стой, дурень! — рыкнула богатырша.

Перепрыгивая поваленные деревья, Ждан бежал на притаившегося врага. Стрелы глухо бились о щит, из-за спины витязя вырывались ответные. Ждан с разбега прыгнул в поросль, ломая кусты. Рыча, опустил меч на чью-то смоляную голову. Незнакомец вскрикнул и тут же смолк, а из-за его спины вылетело копьё, впилось в тело витязя, разжимая кольца кольчуги. Противник навалился на копьё, вдавливая в плоть. Ждан сжал древко копья, всматриваясь в угольные глаза разведчика. Боль медленно парализовывала левую руку, Ждан наотмашь ударил незнакомца мечом. Мужчина отскочил, пытаясь уйти от удара, но лезвие меча успело отсечь ему кисть. Под истошный вопль из поросли вышли пятеро воинов.

— Ариманы, — прошипел Ждан, сжимая древко.

Лучник бежал к Ждану со всех ног, попутно выпуская стрелы. Витязь пытался отбиться от ариман, его левая рука болталась плетью. Стрелы стучали по аримийским щитам и стволам деревьев. Ариманы то разбегались, то нападали все разом. Отбросив лук, воин вытянул из ножен сакс, встал к Ждану спиной к спине.

— Как же так, друже? — гаркнул лучник. — Ты ж говорил, что их пятеро.

— Ошибся малость, — прохрипел Ждан, утирая кровь с лица.

Один из ариман сорвал с пояса рог, дунул в него что есть сил. Скудная сухая листва покачнулась, сорвалась с кустов бурым облаком. Ещё пятеро ариман выскочили из засады, раскручивая цепи.

— Малость?! — взвизгнул лучник, отбив цепь.

Ждан ринулся на аримана, выбил из его руки меч, но повторно замахнуться не смог – груз цепи ударился о кровоточащую рану, вызывая шквал боли. В глазах потемнело, ноги подкосились. Ждан видел, как ариман подбирает меч и делает шаг навстречу. Собственный меч вмиг прибавил в весе, боль сотрясала всё тело, ледяной пот стекал по вискам. Что-то чёрное и большое пронеслось мимо него и смяло аримана, будто пустой мешок. Лошадиное ржание оглушило витязя, топот копыт сотряс землю и она вмиг ушла из-под ног. Лучник подхватил Ждана под руку, помог подняться. Сознание медленно пробивалось через пелену боли – Родослава рубила топорами ариман. Вороной конь танцевал под ней, топча раненых. Волчья шкура переливалась серебром на спине богатырши, белые клыки тянулись к бровям. Её оскал и яростный блеск глаз вселяли страх даже в соратников. Демир же напротив был спокоен и холоден. Он выбивал мечом вражеские клинки, рубил разведчикам головы, ни один мускул на его лице не выдавал ни гнева, ни жалости.

Цепь обвила могучую руку Демира, вторая – обмотала меч. Воевода крепче сжал рукоять, не давая врагу завладеть своим оружием. Не упуская случай, один из ариман оттолкнулся от бедра товарища, в прыжке выставил дао, метясь в грудь Демира.Поднявшись в стремени, Рода метнула топор в голову врага. Со сдавленным хрипом он рухнул к ногам Демира.Подоспевшие лучники поразили стрелами натянувших цепи разведчиков. Воевода высвободился из пут, выслал коня на ариман.

Ждан, опираясь на товарища, отбивался от вражеского клинка. От потери крови кружилась голова, в глазах всё плыло. Ариман крутился волчком, подпрыгивал и припадал к земле.

«Вертлявая сволочь» — подумал витязь, отбивая вражеский выпад.

Силы иссякали, а «сволочь» крутился и прыгал, как заведённый. Ждан пытался собраться для решающего удара, всё сильнее наваливаясь на плечо друга. Тот хрипел, стараясь удержать Ждана и при этом отбить атаки своего противника. Витязь скользящим ударом блокировал дао, выбросил клинок в «сволочь», но удар получился вялым и лишь позабавил противника. Ухмыльнувшись, ариман подался к Ждану и резко ушёл в сторону, выбрасывая снизу-вверх дао. Не распознав обманного движения, Ждан атаковал пустоту. Смерть была уже близко, дрожала на острие дао. Но чёрная птица пикировала на голову аримана, захлопала крыльями и взмыла вверх. Минутный испуг прервал атаку противника, замедлил движения. Ждан оттолкнулся от плеча товарища, вкладывая остаток сил в удар. Его меч медленно вошёл в тело «сволочи». Ариман захрипел, оседая.

— Спасибо, Каркун, — прошептал Ждан, опускаясь напротив врага.

— Каркун му-у-у-драя птица, — ответил ворон, перебирая когтистыми лапами на вытянутой руке богатырши.

Подле её коня лежали трупы аримийских разведчиков, лучники добивали раненых. Утирая об рукав меч, Демир окинул взором дружинников – трое ранены, но жить будут, а вот Ждан до Кинсая вряд ли дотянет.

— Родушка, подсоби сынкам, — попросил он, спешиваясь.

Отпустив Каркуна в небо, Родослава соскользнула с коня, отвязала седельную сумку. Пузырьки с отварами глухо звякнули в её недрах.

— А надо ли? — зло ухмыльнулась богатырша. — За глупость свою кровушкой поплатились не раз, а толку всё нет.

— Эх, Рода, — покачал головой Демир, вынимая из тела лучника стрелу.

Родослава подошла к Ждану, сжала его подбородок, заглядывая в глаза.

— Видно, придётся мне взяться за твое учение. Дар есть, а ума использовать его нет.

В нос ударил терпкий запах трав, от отвара рана зашлась жгучей болью. Ждан смотрел в нечеловечески светлые глаза, тело била дрожь, а сознание уплывало. Витязь подумал о жене и чаде, что вот-вот должно появиться на свет. Это была последняя осознанная мысль, дальше лишь темнота и бред.

***

Едва в Перуновой крепости пропели петухи, как бабы с вёдрами потянулись к озеру. Тонкими нитями вился дымок над печными трубами, чуть слышно позвякивали ножны дружинников, обходящих крепость. Миряне, почувствовав себя в безопасности, отвыкнув от мысли о набеге ариман, начинали рваться за стены к привычной им жизни. Воевода никого не держал – дело ихнее. Баровит уважал решения учителя, ловил каждое слово и всеми силами старался ему соответствовать. Посему не держал крикливых мужиков и баб, пропускал набитые добром телеги – пусть идут. Разве что жаль детей, коих недальновидные родители тянули за собой в неизвестность. Однако из мирян были и те, что предпочитали скучать под защитой дружинников, чем испытывать судьбу, пытаясь добраться до Кинсая. Жестом велев затворить ворота, Баровит направился к смотровой башне. Не было слышно шагов, не видно кого-либо в узком проходе, но витязь чувствовал чьё-то стремительное приближение. Не прошло и минуты, как из башни вышел Марун. Наворопник недобро взглянул на Баровита, зашагал к вратам.

— Здравствуй, брат, — громко поприветствовал Баровит. — Куда ж ты так спешишь, что даже словом добрым меня не удостоил?

— Брат? — переспросил Марун, не скрывая раздражения. Не желая выставлять семейные ссоры на обозрение дружинников, он подошёл к Баровиту. Смотря в глаза, заговорил тихо, но твердо: — Ловко ты устроился, Зорька. Когда хочешь – сын семьи нашей, а когда не хочешь – зять. Так не может быть… не должно.

— Марун, — понизив голос, Баровит сжал плечо наворопника. — Мы о том уж говорили – я есть сын своих родителей, я не отказался от свого рода.

Марун резко повёл плечом, освобождаясь от тяжести ладони.

— Тот род выбросил тебя, аки щенка да знать не хотел, покамест в кошеле твоём серебро не звякнуло. Тебе оказана честь великая стать частью семьи богатырской. Тебя взрастили в этой семье, дали знания, дали любовь да кров. А ты отрёкся от нас. Перебежал к своим скотникам, дабы Умилу в жёны выклянчить.

Баровит тяжело вздохнул. Брат был непреклонен в своих суждениях и убедить его в ином казалось невозможно. Эхо донесло шаги из башни, а вскоре из неё вышел Волот. Посмотрел на братьев, нахмурил брови. Подойдя к ним, обнял за плечи.

— Хорош, малой, дуться на старшого. Всё, аки надобно он делает. Мы, аки были братьями, так таковыми остались.

— Неужто? — ухмыльнулся Марун. — Нет, Волот, аки раньше не осталось. Знай, Баровит, теперича ты мне не брат…

— Пусть так, — перебил Баровит. — Неровен час, ариманы огнём постучатся в наши стены. Не желаю смерть принять, зная что ты обиду на меня затаил. Прости, коли я делами своими в очах твоих пал. Знай, что для меня ты всегда братом был да остаёшься им поныне.

Баровит примиряюще похлопал по ладони Волота, освобождаясь от объятия, и канул в темноте башенного коридора. Марун оставался неподвижен.

— Зло ты его судишь, малой, — прохрипел Волот.

— Отчего же?

— Что же ты Калину сестрой не назвал да не взял над ней заботу, аки брат названный? — витязь прищурился, словно смотрел младшему в душу. Марун ощутил, как по спине скользнул холодок, но виду не подал, продолжал молчать. — Калина тебе на любовь не отвечала, как мне ведомо.

Кровь закипала от гнева и стыда, но Марун оставался неподвижен и нем, лишь сверля Волота взглядом.

— Тебя оно не остановило, — продолжал витязь. — Ты желал Калину в жёны. Желал настолько сильно, что упросил мать вымолить у Богов благословение. Отчего ж тебе можно, а Баровиту нет? Умила любит его. Показать то, аки любая другая девка, она не может, да всё же любовь её искренняя.

— Не замечал в тебе умения в души зрить, — ухмыльнулся Марун. — Какую же жертву ты принёс, дабы быть способным понять других?

Проследив взгляд Волота, Марун увидел выходящую из дружинного дома Радмилу и ковыляющего за ней Ратмира. Парень старался не показывать боли, но поступь его была неуверенной, указывая на незажившие раны. Радмила улыбалась, поддерживая его за локоть. Марун взглянул на Волота – желваки витязя сжались, взгляд стал тяжёлым. Волот с трудом отвернулся от Радмилы, уставился на налучье Маруна.

— Куда ж ты собрался, малой?

— В навороп, — ответил Марун. — Пробегусь малость.

— Один не ходи, — Волот похлопал брата по плечу и вернулся в башню.

Марун сжал лямку налучей. Он не собирался идти один. До всех этих разговоров он хотел дойти до сестры и Радмилы. Пока кружили редкие снежинки, а морозец не был столь зол, наворопник решил обойти окрестности, поискать следы вражеских лазутчиков. Стряхнув с вороных кудрей снежинки, Марун зашагал к сестре.

***

Уже не такие жаркие как летом, но всё же ласковые лучи солнца оглаживали головы цветов, танцевали на спелых плодах, золотили вино в кубках. Кушания была прекрасна и гостеприимна. Казалось, в этом граде не может быть бед. Заремир сжал каменное ограждения балкона, зачарованный развернувшейся перед ним панорамой. Девы носили кувшины с водой, грациозно покачивая бёдрами. Дивные птицы расхаживали по саду, укрываясь в тени раскидистых деревьев. За спиной Заремира в просторном зале что-то бурно обсуждали Яромир и Тагур. Самобытность каждой из Тархтарий, их независимость друг от друга и кого-либо другого – почему это так волнует старшего брата? Заремир не понимал. Да и не пытался понять. Заремира волновали лишь воинская слава и золото, кое она дарует. Всё остальное мало заботило молодого князя. Хотелось спуститься к дружине, кликнуть верного друга и шурина Асилу да поскакать обратно в Тмутаракань к красавице жене. Заремир зевнул, почесал вороную бороду. Скучно.

Словно услышав его мысли, люд во дворе заголосил. Заметались, заохали девки. Дружинники высыпали из гридни, хватаясь за мечи.

— Тагур! — пробасил Заремир. — Смута во владениях твоих. Народ шумит.

Тагур стремительно вышел на балкон, всмотрелся в царящую суету. Люди толпились возле полуживого мужика, жадно осушающего поднесённый кувшин.

— Идём, посмотрим, что за смута, — пробурчал в усы Тагур.

Едва князья спустились во двор, как толпа расступилась. Кто-то из дружинников уже бежал по крепостным стенам, выглядывал из бойниц. Асила – старший дружинник Заремира – поднял с земли изнеможенного мужика, придержал за локоть. Тагуру не пришлось спрашивать, гость заговорил, едва поймав на себе взгляд князя.

— Господин, — хриплый голос звучал тихо, славянская речь ему давалась сложно. — Меня зовут Биржан, я сын Азы. По пути в Кушанию нам встретилась маленькая девочка. Она сказала, что у Пронзающей Стрелы на её семью напали ариманы… Они убили всех. Ей помог бежать брат.

Тёмные глаза Тагура недобро прищурились. Мужчина не походил на обманщика. Серый затёртый шапан, в руке смятая тюбетейка, за поясом нож с обычной костяной рукоятью – простой скотовод, решивший переждать зиму в более тёплой части большой страны.

— Пронзающая Стрела? Где это? — голос Яромира отвлёк князя от раздумий.

— Далеко, — скрипнув зубами, ответил Тагур. — В трёх-четырёх днях от земель Катая.

Улыбка сошла с лица Яромира, морщины прорезали лоб. Киевский князь всмотрелся в глаза пастуха – исхудавший, обезвоженный – он явно загнал коня, а после бежал сам. Страх отражался в его глазах, дыхание сбивалось, руки тряслись.

— Отдохни в моём доме, Биржан, — велел Тагур. — Ты принёс дурную весть. Да всё ж, кто предупреждён, тот не пропадёт. Благодарю тебя, сын Азы.

Тагур повернулся к Яромиру, жестом велел ему с братом следовать в палаты.

— Неужто Ерга пал? — прошипел Яромир. — От Истислава вестей не было.

— Не было, — подтвердил Тагур.

— Так, может, ему наша помощь без надобности, — ухмыльнулся Заремир.

— Али его гонца ариманы убили, — предположил брат.

Остановившись, Тагур повернулся к гостям.

— Оно неважно. Важно то, что по моим землям ариманы ходят, убивают мой люд… Ариман мало не бывает, они налетают, аки туча воронов да обгладываю всё до костей.

Яромир улыбнулся, положил руку на плечо друга.

— Мы подсобим тебе, Тагур. Не зря же наша дружина твой хлеб ест.

Заремир скрестил на груди руки, лукавая улыбка исказила смуглое лицо – где война, там и нажива.

***

Молот монотонно отбивал сталь. Печной жар лизал спину кузнеца, словно пытался притупить боль оставленных ариманами ран. Вакула не хотел быть бременем для своих спасителей, посему усердно работал, не жалея себя. Работы было много – то кольчугу подлатать, то броню выровнять или укрепить, то щит железом оббить. Рядом с шитьём устроились тёща и дочка Лушенька. Девочка до сей поры оставалась безмолвной, но начала улыбаться, что грело отцу душу. Луша потянулась, покрутила кучерявой головой, смотря по сторонам. Увидав ковыляющего Ратмира, широко улыбнулась. Она выпрямилась и со всех ног бросилась к дружиннику. Её отделяли пара шагов от бледного юноши, но ловкая лучница перехватила девочку.

— Полегче, Лушенька, — улыбнулась Радмила, сжимая ребёнка в объятиях. — Ратмир слаб ещё, так зашибёшь ненароком.

Девочка кивнула, высвободилась из рук лучницы, подошла к Ратмиру, сжала его ладонь.

— Здравствуй, красавица, — заговорил он, погладив кудрявую голову ребёнка. — А мы к тятьке твому.

Кузнец отложил молот, поправил лямку кожаного фартука. Он был рад видеть Ратмира живым и относительно здоровым. Оживилась и тёща, запричитала, направляясь к дружиннику. Лукаво улыбнувшись, Радмила оставила друга лепечушей бабке и девочке, сама же подошла к кузнецу.

— Здорово, Вакула. Смотрю, ты рук не покладаешь, трудишься.

— А как же? — фыркнул в усы кузнец. — Коли без дела сидеть стану, так сила из рук уйдёт.

— Что ж, — улыбнулась лучница, снимая с руки широкий кожаный ремень. — Подсоби тогда, друже. Глянь-ка на моих «пчёлок».

Радмила вытащила из потайных кормашек ремня метательные ножи, выложила на наковальню.

— Сможешь сделать мне таких три? А то в бою затеряла, не нашла.

Кузнец взял один из ножей, покрутил, рассматривая с интересом. Нож по форме напоминал каплю. Острая часть заточена, а округлая имела отверстие под палец, дабы было легче эту диковинку из кормашка вынуть.

— Занятная вещица. Впервые вижу такую.

— То я придумала. Пчёлки мои, — улыбнулась Радмила. — Так что, сможешь выковать такие же?

— Отчего ж не потрудиться? Сделаю, — кивнул Вакула.

Ратмир подошёл к подруге, посмотрел на «пчёлок».

— О, мне бы такие, — ухмыльнулся он, взяв одну.

Подкинув нож, метнул в деревянный столб и пожалел о том разом – боль пробила спину, перекрыв дыхание. Ратмир пошатнулся, поморщился. Лучница сжала плечи друга, помогла присесть на пень.

— Рано тебе за ножи хвататься, — пробурчала Радмила. — Токмо вставать начал.

Луша принесла ковш с водой, протянула дружиннику. Покачав головой, кузнец подошёл к столбу, с усилием вынул «пчёлку». При своих малых размерах нож вошёл в дерево достаточно глубоко, что приятно удивило Вакулу. Рассматривая вещицу, кузнец не сразу заметил нового посетителя. А когда поднял глаза – застыл в изумлении. Перед ним стояла его покойная жена, покручивая в руках корзинку с яблоками. Расшитая кичка закрывала лоб, а красная сорока кутала плечи, на висках поблескивали бусинки височных колец. Россыпь мелких веснушек украшала аккуратный носик, словно его огладило солнышко. Пушистые ресницы очерчивали глубоко посаженные глаза.

«Дарена» — имя жены крутилось на языке, но кузнец не мог его вымолвить. Думая, что сходит с ума, рассматривал милые черты.

— Здравствуй, Вакула, — заговорило видение. — Что-то ты бледен. Здоров ли?

Вакула проморгался, вновь посмотрел на женщину. Что-то в ней было не то, голос был другим.

— Вакула, — позвала женщина, коснувшись его плеча.

Кузнец продолжал смотреть на неё, чувствуя тепло рук. Кто же эта женщина, столь похожая на Дарену? На молодую его жену из печального прошлого.

— Калинка, здорово, — голос Радмилы вернул кузнеца в явь.

— Калина? — выдохнул Вакула, не веря глазам.

В кольчуге и шлеме, с тянущейся до бёдер рыжей косой она не казалась ему похожей на Дарену. Но сейчас в простом платье и сороке Калина походила на жену Вакулы, словно родная сестрица.

— Ты здоров, умелец? — повторила Калинка.

— Да, — кивнул Вакула, возвращаясь к своему молоту, — притомился малость.

— Я Лушеньке яблок принесла.

Бабка-Людмила поспешила принять подарочек.

— Ой, благодарствуем тебе, доченька. А мы тут за рукоделием с Лушенькой времечко коротаем. Желаешь с нами?

— Матушка, я попросить тебя о помощи пришла, — Калине не хотелось выслушивать любезности старухи, оттого перешла сразу к делу: — Скоро морозы лютые ударят, надобно запастись на всю крепость. Я всех баб собираю в палатах княжих, надобно потрудиться.

— Конечно, дитятко, мы с Лушей подсобим.

— Радмила, подсобишь? — спросила Калина лучницу.

Радмила пожала плечами, указала рукой на приближающихся Маруна с Умилой.

— Не знаю. У мужа спроси. Что-то подсказывает мне, что сюда он по мою душеньку явился.

Ратмир рассмеялся и тут же скривился от боли. Раны от стрел заживали медленно, постоянно кровили и лишали сил. А ведь так хотелось в навороп или на коня да в чисто поле. Хотелось подвигов и славы. Да таких, чтобы брат позавидовал.

— Не рановато с постели вылез? — строгий низкий голос отозвался холодком по спине.

Ратмир повернулся к Умиле, улыбнулся виновато.

— Дружка моя, мочи нет на лавке лежать да отвары горькие хлебать. А с Радмилкой я совсем малость погулял, ты не гневись.

Радмила утвердительно кивнула, уперев руки в бока. Перевела взор на Маруна и еда сдержала смешок. Он смотрел на свою новоиспечённую жену, как завороженный. А она, заливаясь краской, отводила взгляд. Было меж ними что-то тайное, чего никто не мог знать. И Радмиле было приятно за тем наблюдать.

Калина чувствовала на себе взгляд мужа. Всё происходящее казалось сном. Свадьба случилась как-то слишком быстро. Обряд пролетел как одно мгновение, и вот она стоит посреди избы в исподней рубахе, не зная что делать. Ей было стыдно и страшно. Калина знала, что должно было произойти в их первую ночь, но не могла сделать и шага. Она не испытывала к Маруну любви, да и вовсе ничего не чувствовала, кроме боли от смерти брата. Но теперь она Маруну жена. Дрожащей рукой Калина развязала шнурок рубахи, подошла к Маруну. Но он накрыл её руку своей, поправил съехавший с плеча ворот рубахи.

«Не надо спешить. Я понимаю, что на сердце твоём. Ещё успеется,» — его слова крутились в голове Калины, заставляя щёки пылать.

— Радмила, — бархатный голос Маруна звучал тихо, — ты идёшь с нами.

— Как знала, — фыркнула лучница. — За луком в гридню схожу. У врат встретимся. Умилка, подсобишь?

— Сама управишься, — отмахнулась омуженка. — А я покамест Ратмира лекарям ворочу.

Дружинник вздохнул – его прогулка длилась недолго. Тяжело поднявшись, он опёрся о руку подруги и поковылял к лазарету.

Калина сжала расшитый пояс, нерешительно подошла к мужу.

— Марун, — голос её дрогнул. Отчего-то пред ним было боязно и стыдно. — Когда ждать тебя? К ужину?

— Того не ведаю, душенька, — улыбнулся Марун, коснувшись её щеки. — Далече не пойдём. Коли не встретим никого, то к вечеру воротимся.

Калина встревоженно посмотрела на мужа, страх вновь заворочался в груди. Кого они могли встретить в лесах у крепости? В лучшем случае Велиборовых дружинников с вестями, в худшем – ариман. А с каждым боем Мара уносила близких Калины в Ирий. Оттого становилось жутко. Может она и не любит Маруна, но он ней не чужой.

— Будь осторожен, прошу тебя, — прошептала Калинка, сжав руку мужа.

— Не тревожься, — улыбнулся Марун, поцеловав её лоб.

***

Неистовое пламя пожирало деревянную стену, ограждающую стойбище. Оглушительный взрыв поглотил стоны раненых, столб ярких искр устремился в ночное небо. Очередной взятый посёлок – Юинг улыбнулся. Один лоскут земли за другим отходили Империи дракона. Глава тайной службы его Величества не знал поражений. Да и кто мог дать достойный отпор? Кочевые племена? Земледельцы? Юинг ловил себя на мысли, что ему становится скучно.

Всадники чёрными тенями мелькали на фоне ослепляющего пламени, ликуя, выпускали стрелы. Ариманам уже мало кто сопротивлялся – никого не осталось. Мужи из последних сил пытались не пустить ариман к прячущимся в домах семьям, рыча, вращали мечи, выпускали стрелы.

— Мой господин, — поклонившись Юингу, заговорил командир отряда, — подождите ещё немного, наши воины перережут этих дикарей.

— Зачем разбрасываться воинами, Хао? — криво улыбнулся Юинг. — У нас ещё остался порох. Взорвите их... всех.

Командир поклонился, поспешил выполнять приказ. Юинг вновь погружался в мысли, наблюдая за прожорливым пламенем, слушая треск брёвен. В слиянии голосов, криков и взрывов он находил нечто высокое, словно то был напеваемый монахами священный текст. Словно всё происходящее погружало его в транс.

— Господин, — хриплый голос выдернул главу тайной службы из размышлений, вернул в скучную реальность.

— Что ещё! — прорычал Юинг, резко развернувшись в седле.

Какого же было удивление главы, когда перед его взором предстал измученный Хонг на столь же измученной лошади.

— Что ты здесь делаешь? — прошептал Юинг. — Ты должен быть в Елжге.

Хонг лишь кивнул в ответ, нервно пропихивая руку под панцирь. Вскоре он извлёк свиток, передал главе.

— Некая госпожа прибыла к нам тайно в крепость. У неё перстень императорской династии. И она передала вам это... Она вас ждёт.

Юинг нетерпеливо сорвал печать, развернул свиток и побледнел, едва успев пробежаться глазами по иероглифам:

«Бали Юинг, мой дорогой брат, хочу лицезреть тебя как можно скорее. Пришло время воссоединить нашу семью и всю империю. Жду тебя в крепости с чужим названием».

— Когда эта госпожа приехала? — спокойным голосом, подавляя волнение спросил Юинг.

— Четыре дня назад, — прохрипел Хонг. — Я сразу же отправился за вами.

— Оставайся здесь, — велел глава. — Хао! Подай мне вторую лошадь.

***

Войско медленно пробиралось по лесным тропам. Воины вели лошадей под уздцы. В сгущающемся мраке тонули тени. Едва слышно позвякивала сбруя. Генерал Мун жестом остановил шествие, прислушался. Дважды прокричала птица – тайный знак. Мун ждал. Двое разведчиков вышли к нему, неслышно ступая.

— Что? — пробасил генерал.

— Мы в двух часах от крепости. Подходить ближе опасно.

— Привал, — приказал генерал. — Через час продолжим путь.

— Ночью? — младший Мун подошёл к отцу, шепнул: — Не опасно? Заблудимся.

— Не заблудимся, — похлопав сына по плечу, генерал улыбнулся. — Нападём на крепость ночью.

Воины благодарно кутались в покрывала, опускались за запорошенную траву. Генерал бросил на землю медвежью шкуру, опустился на плотный мех. Старые ноги гудели, теряя былую силу. Мун растёр мышцы, растянулся на шкуре. Темнеющее небо предстало перед ним и в тот же миг померкло в чёрных нечеловеческих глазах. Мун подскочил, отчего спина неприятно кольнула. Сы стояла подле него, внимательно рассматривая.

«Вы напугали меня, госпожа» — подумал генерал, успокаивая дыхание.

«Ты сказал, что хочешь, чтобы я убила женщину силы, подобной моей, — в голове генерал возник женский голос. — Но я не чувствую её в той крепости».

«Тогда заберите как можно больше тархтарских воинов».

Сы медленно повернулась к генералу спиной. Всматриваясь в темноту леса, сделала шаг к тропе. Неспешно удаляясь, она затерялась в пестроте деревьев.

— Господин, — шепнул разведчик, на четвереньках подползая к генералу. — Хуапигуй уходит. Вы её не остановите?

— Она нас встретит там, — прохрипел Мун, опускаясь на шкуру.