Ликвидатор

Лето 1986 года не должно было быть таким. В свои двадцать четыре года Алексей Петров мечтал о спокойной жизни, о строительстве новых домов, о семье, о рыбалке на родной Волге. Он был инженером-строителем, полным юношеского энтузиазма и веры в светлое будущее. Но звонок из военкомата в конце апреля изменил всё. «Командировка. Важная государственная задача. Детали на месте». Слово «Чернобыль» тогда ещё не вызывало паники, лишь смутное беспокойство, связанное с недавними новостями о «небольшой аварии на атомной станции».

Поезд на Киев был полон таких же молодых ребят, как и Алексей, а также мужчин постарше, инженеров, шахтёров, военных. В глазах большинства читалась настороженность, но и безоговорочная готовность выполнить приказ. Никто толком не понимал, куда едет и что предстоит делать. Лишь когда поезд миновал Киев и устремился на север, к Припяти, в вагонах стали раздаваться обрывки фраз, от которых кровь стыла в жилах: «реактор взорвался», «радиация», «невидимый убийца».

Прибытие в палаточный лагерь под Чернобылем стало шоком. Воздух казался наэлектризованным, не из-за грозы, а из-за напряжения, витавшего повсюду. Сотни людей в разномастной форме — военные, гражданские специалисты, пожарные — сновали среди палаток, техники, бесконечных рядов дозиметров. Земля здесь была усеяна окурками и пустыми бутылками, а над головой висело зловещее, но абсолютно чистое, безоблачное небо. Тишину периодически нарушал гул вертолётов, пролетавших над головой, и редкий, глухой рокот, доносившийся издалека. Это был тот самый звук, от которого у всех сжималось сердце.

«Значит так, мужики, – объявил им комендант, пожилой полковник с усталыми глазами, – вы – ликвидаторы. Ваша задача – обезопасить территорию. Работы много, она опасная, но необходимая. От вас зависит будущее нашей страны. Есть вопросы?» Вопросов было много, но никто не задал ни одного. Что спрашивать у человека, который сам, кажется, едва держится?

Первые дни были сущим адом. Алексея и его бригаду направили на дезактивацию заражённой территории. Они смывали радиоактивную пыль с крыш зданий, спиливали деревья, чья листва пожелтела не от осени, а от невидимого яда, снимали верхний слой почвы. Работали в простейших респираторах «Лепесток» и брезентовых костюмах, которые мало спасали от проникающей радиации. Дозиметры пищали почти постоянно, их показания росли с пугающей скоростью. Нормы облучения, о которых им говорили на инструктаже, давно были превышены, а работа всё продолжалась.

Алексей помнил первую неделю как в тумане. Едкий металлический привкус во рту, головная боль, постоянная слабость. Но самым страшным было не это, а панический страх перед невидимым врагом. Радиацию нельзя было потрогать, увидеть, услышать или почувствовать сразу. Она проникала внутрь, медленно, неотвратимо, разрушая клетки, сея семена будущих болезней. Каждый раз, когда дозиметр начинал трещать особенно громко, Алексей чувствовал, как холодок пробегает по спине.

Однажды их бригада получила приказ – расчистить кровлю энергоблока №3, примыкающего к разрушенному четвертому. Вертолёты сбрасывали на крышу песок и свинец, но большая часть радиоактивных обломков, графита и осколков топлива оставалась на своих местах. Оттуда дозиметры зашкаливали. Это была работа для роботов, но роботы в условиях сверхвысоких полей выходили из строя. Оставались люди.

«Парни, у нас есть ровно 90 секунд, – сказал бригадир Иван, крепкий мужик с седыми висками, – бегом туда, скидываем максимально, что можем, и бегом обратно. Шахтёры под реактором работают, мы должны сверху не меньше сделать. За нами – страна!»

Сердце Алексея колотилось как сумасшедшее. Он натянул на себя самый толстый свинцовый фартук, какой смог найти, и схватил лопату. Через несколько минут они уже бежали по разрушенной крыше. Под ногами хрустели обломки бетона и графита, воздух был густым от пыли. Дозиметры не просто пищали – они визжали, как раненые звери. Показатели были настолько запредельными, что Иван просто махнул рукой на их контроль – бесполезно. Алексей видел, как сквозь дыры в кровле мерцает что-то зловеще-голубое. Обломки активной зоны. Он зачерпывал лопатой куски графита, бросал их вниз, в воронку, стараясь работать быстрее, чем когда-либо в жизни. Каждая секунда казалась вечностью. Одышка, привкус крови на губах, головокружение. Он упал, споткнувшись об арматуру, и в этот момент его рука коснулась чего-то горячего, покрытого пылью. Сразу же появилась жгучая боль. Инстинкт самосохранения заставил его вскочить. «Время!» – закричал Иван. Они бежали обратно, задыхаясь, спотыкаясь, падая, но продолжая двигаться.

Когда они вернулись, обессиленные, с трясущимися руками, врачи уже ждали. Экспресс-обследование показало огромные дозы облучения. На руке Алексея, там, где он коснулся обломка, уже начало появляться красное пятно. Это был ожог. «Повезло, парень, что быстро убрал руку», – сказал врач, качая головой. – «Иначе было бы гораздо хуже». В ту ночь Алексей долго не мог уснуть, глядя в чёрное небо, освещаемое далёким заревом над реактором. Он думал о своих родителях, о девушке, которую оставил дома. Он понимал, что жизнь никогда не будет прежней.

Дни сменяли недели. Алексей продолжал работать, но уже не с тем юношеским задором, а с холодной решимостью. Он видел, как менялись его товарищи. Некоторые уезжали по состоянию здоровья, их лица были бледны, а движения вялы. Другие оставались, становясь жёстче, циничнее. Они видели слишком много, пережили слишком многое, чтобы оставаться прежними. Единственное, что их объединяло, это невероятное чувство братства, которое возникало только в условиях крайней опасности и общего дела. Они были единым организмом, обречённым, но не сломленным.

В редкие минуты отдыха Алексей читал письма из дома, слушал радио, где бодро рапортовали об успехах на «атомном фронте», или просто смотрел на звёзды, пытаясь представить, как выглядит нормальный мир за пределами этой зоны отчуждения. Он скучал по запаху травы после дождя, по шуму листьев, по смеху детей. Здесь, в Чернобыле, природа будто замерла, притихла, ожидая, когда уйдёт этот невидимый монстр.

Его смена подошла к концу через два месяца. Два месяца ада, которые растянулись на целую жизнь. Он вернулся домой с дозой облучения, в несколько раз превышающей допустимую, с постоянной слабостью, с выпавшими кое-где волосами и с тем самым металлическим привкусом во рту. Но главное, он вернулся с глубокими морщинами вокруг глаз и с молчанием, которое поселилось в его душе.

Встреча с семьёй была горько-сладкой. Его обнимали, плакали, но в их глазах он видел немой вопрос и страх. Они знали, что он вернулся другим. И он это чувствовал. Обычная жизнь казалась нереальной. Шум города раздражал, яркий свет слепил, а запахи казались слишком резкими. Ночами его мучили кошмары: горящий реактор, визг дозиметров, лица товарищей, увозимых на скорой помощи.

Годы шли. Алексей получил инвалидность, как и тысячи других ликвидаторов. Он боролся с болезнями, которые медленно, но верно подтачивали его организм. Он видел, как уходят его товарищи, один за другим, жертвы той «небольшой аварии». Но он никогда не жалел о своём выборе.

Однажды, много лет спустя, уже будучи пожилым человеком, Алексей приехал в Киев. Он сидел в парке, наблюдая за играющими детьми. В его глазах отражалась глубокая печаль, но и тихая гордость. Он был одним из тех, кто встал на пути невидимого врага. Он заплатил высокую цену, но он и его товарищи спасли мир от гораздо худшей катастрофы. Их имена, возможно, не всегда упоминаются в учебниках истории, но их жертва остаётся немым напоминанием о цене мира и о несломленном духе человека, который способен противостоять самым страшным угрозам. Невидимый враг оставил на нём свой след, но не смог сломить его дух. И это была его главная победа.