Лилит (Пожиратель)

Рассвет в храме Семи Скрижалей всегда проходит под звон колоколов, они начинают ровно в пять утра, и от этого грохота, кажется, дрожат даже каменные стены.

— ЛИЛИТ! А ну вернись, проклятая девчонка!

Несусь по холодному каменному коридору, путаясь в подоле своей дурацкой рясы. Сандалии хлопают по полу, эхо разносится под высокими сводами, и я буквально чувствую, как этот звук будит всех сестер в радиусе нескольких миль.

Сестра Марта — та, что орёт у меня за спиной, — самая старая монахиня в храме. Ей лет сто, наверное, или даже двести. Она передвигается со скоростью разъяренного медведя, и я точно знаю: если она меня догонит, я буду драить пол в трапезной до следующего рассвета. Голыми руками, без воды и тряпок.

— Я все расскажу настоятельнице! — вопит она. — Ты опять ходила в город!? Рыбой за милю несет!

Это неправда. От меня пахнет пирожками с луком, и это лучший запах на свете. Я специально купила два штуки у старухи на ночном рынке в Нижнем городе, пока луна пряталась за облаками и стража смотрела в другую сторону. Один я съела сразу, пока тетка с пьяными глазами не заметила, что я без монет. Второй — спрятала за пазуху.

— Это ладан! — кричу на бегу, не оборачиваясь. — Я благоухаю святостью!

— Ты благоухаешь грехом! Немедленно остановись, паршивка!

Сворачиваю за угол и чуть не врезаюсь в статую бога Теней. Тут все темные углы украшены скульптурами, и в темноте они выглядят так, будто сейчас оживут и схватят тебя за горло. Раньше я их боялась. Теперь знаю, что за четвертой статуей направо есть лестница, которая ведет в хозяйственный двор, а оттуда — к забору и...

— Попалась!

Чьи-то пальцы вцепляются в рукав. Я дергаюсь, ткань трещит, она вечно рвется, потому что старая, и мне удается выскользнуть, оставляя в чужой руке клок серого тряпья. Передо мной стоит послушница Мила. Толстая, красномордая, главная крыса храма. Она преграждает путь, расставив руки, и смотрит на меня так, будто я лично украла все свечи из алтаря.

— Куда собралась? — ухмыляется она. — Сестра Марта теперь точно тебя накажет.

— Мила! Добрая, хорошая, ненаглядная Мила, — тараторю, оглядываясь через плечо. — Пропусти, а? Я тебе расскажу, кто из служек в кого влюблен.

Её глаз дергается. Мила определенно колеблется, но страх перед Мартой пока сильнее. Тяжелое дыхание Марты приближается. Сейчас она вывернет, и мне конец. Делаю вид, что разворачиваюсь обратно, а сама смотрю на окно слева. Оно узкое, но я пролезала и в такие. Один прыжок — и я на подоконнике, второй — падаю в кусты роз. Розы, кстати, настоятельница посадила. Терпеть их не могу. Шипы острые, царапают руки. Снова порву рясу, но…

— Не смей! — визжит Мила, догадавшись.

Но я уже лезу.

— Лилит, чтоб тебя боги покарали! — это голос Марты. Она вылетает из-за угла, размахивая четками, как цепью.

— И не надейся! — кричу, зажмуриваюсь и прыгаю в розы.

Шипы впиваются в ладони, в ноги, в спину. Больно, но пирожок цел. Я выкатываюсь из кустов, вся в листьях и крови, с новой дырой на рясе, теперь их пять, кажется, и бегу к забору. Рассвет разгорается. Небо над крышами храма розовеет, скоро братья-монахи пойдут открывать ворота. Надо успеть проскользнуть в свою келью до того, как зазвонят.

Если меня поймают сейчас — мало не покажется. Вчерашний побег в город они простят, может быть. Но побег из храма утром, после побега ночью — это уже бунт. Перемахиваю через забор в том месте, где доски подгнили, и падаю в переулок. Запах мочи и дохлой кошки врезается в нос, красота. Из-под рясы достаю пирожок. Он немного помялся, но еще теплый.

— Вкуснятина, — почти мурчу, улыбаясь. Кусаю пирожок, пока в храме за спиной начинают звонить колокола. Боги, кажется, уже привыкли, что я опаздываю.

Дожевываю пирожок в три укуса, чуть не давлюсь, потому что колокола уже замолчали. А это значит — ровно пять утра. Молитва. Все сестры уже должны быть в малом зале. И я должна быть там. Опоздание на молитву — это хуже, чем побег в город. Побег кажется легкой шалостью, а вот опоздание — неуважение к богам.

— Чтоб вас, — шепчу, заталкивая в рот последний кусок и вытирая жирные пальцы о рясу. Теперь на ней еще и пятно. Отлично, просто великолепно.

Переулок пуст. В это время здесь только крысы и те, кому совсем некуда идти. Вон, под навесом из досок кто-то спит, укрывшись рваной дерюгой. Храпит так, что вороны с забора шарахаются. Я быстро оглядываю себя: ряса порвана в трех местах, на рукаве не хватает клока, который остался у Милы, подол в грязи, на руках кровь от шипов.

— Красавица, — фыркаю себе под нос. — Прямо невеста!

Лезу обратно через забор, в том же месте, где подгнившие доски. Тут главное — не шуметь. Сад, куда я падаю, принадлежит настоятельнице. Если она выглянет в окно и увидит, как я перемахиваю через ограду, мне конец. Настоятельница может запереть в подвале, а от ее взгляда хочется провалиться сквозь землю, честное слово.

Пригибаюсь, пробираюсь вдоль стены, прячась за кустами смородины. Розы остались позади, но ладони саднит, и я зализываю одну царапину, на ходу сплевывая горькую кровь.

Главное — попасть в келью до того, как сестра Марта обыщет храм. Она точно придет по мою душу. Сначала в дормиторий, где спят послушницы, потом в трапезную, потом в хозяйственные помещения. У меня есть минут десять, не больше.

Ныряю в дверь, которая ведет в прачечную. Сестры-прачки приходят только в шесть, так что здесь безопасно. Пробираюсь между огромных чанов, стараясь не задеть ни одного таза, и выскальзываю в коридор. Слишком тихо. Это плохо. Если тихо — значит, все уже на молитве или все уже ищут меня. И то и другое одинаково плохо.

Крадусь по коридору, прижимаясь к стене. Мои сандалии, которые минуту назад хлопали так, что будили мертвых, сейчас в руках. Босиком легче. Камень холодный, но это даже приятно после беготни.

Остается последний поворот. За ним — лестница, ведущая в дормиторий. Моя келья на втором этаже, самая маленькая и самая неудобная, потому что рядом с уборной и вечно пахнет сыростью. Но сейчас это лучшее место на свете.

Выглядываю из-за угла.

— Ах ты ж...

Сестра Марта стоит прямо посередине коридора, сложив руки на груди, и смотрит в сторону лестницы спиной ко мне. Умно, очень умно.

Разворачиваюсь и лезу в подвал.

Подвал — это вообще-то запретное место для послушниц. Там хранятся старые церковные книги, которые никто не читает, сломанные статуи, которые жалко выбросить, и, говорят, крысы размером с кошку. Я не проверяла, но слухи ходят страшные. Зато из подвала есть лестница прямо на кухню. А с кухни — черный ход к дормиторию.

Темнота в подвале — хоть глаз выколи. Я шарю рукой по стене, пытаясь нащупать опору. Пальцы натыкаются на паутину, морщусь и отряхиваю руку о рясу.

— Да чтоб тебя, — шепчу, когда нога соскальзывает со ступеньки и я чуть не лечу вниз. Спотыкаюсь, взмахиваю руками, ловлю равновесие и замираю. Где-то капает вода. Кап. Кап. Кап. Застываю, сердце колотится, как у загнанного кролика.

— Эй? — шепчу в темноту. — Тут кто есть?

Делаю шаг назад. Пятка наступает на что-то мягкое. Визг — пронзительный, тонкий — разрывает тишину. Крыса! Я подпрыгиваю на месте, сдерживая крик, и лечу вниз, потому что теряю равновесие окончательно.

Кубарем качусь по лестнице, успевая подумать только: Глупая смерть. Глупая, позорная смерть в подвале, от крысы. Локти, колени, спина — все горит огнем. Врезаюсь во что-то деревянное, останавливаюсь и лежу, пытаясь вспомнить, как дышать.

— Пронесло, — выдыхаю наконец.

Шорох, который я слышала, исчез. Или мне показалось. В темноте вообще много чего кажется. Надо вставать, сестра Марта, наверное, уже обыскала лестницу и пошла проверять кельи. У меня почти не осталось времени.

Поднимаюсь, потирая ушибленный локоть. Под ногами что-то хрустит. Наклоняюсь, шарю рукой по полу и нащупываю... бумагу. Старую, пыльную, с обломанными печатями. Какие-то свитки. Много свитков. Я влетела прямо в стопку старых книг и бумаг, сваленных у стены.

— Простите, — шепчу книгам, будто они могут обидеться.

Тонкая полоска света прорезает темноту — это дверь на кухню открывается. Кто-то идет сюда? Вжимаюсь в угол, замираю, стараясь стать частью стены.

Шаги приближаются. Тяжелые, размеренные. Не сестра Марта, у нее шаги быстрые, злые. Это кто-то другой. Мужчина? В храме мужчины бывают редко, только братья-монахи и изредка священники из главного собора.

— Кто здесь? — голос низкий, спокойный.

Молчу, зажимаю рот рукой и задерживаю дыхание. Свет ползет по стенам, выхватывает из темноты полки с хламом, сломанные статуи, паутину. Почти добирается до меня.

— Странно, — бормочет голос. — Показалось что ли.

Свет уходит. Дверь закрывается. Наконец выдыхаю. Сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно в главном соборе. Выждав минуту, выбираюсь из укрытия. Надо убираться отсюда.

Кухня пуста. Уже почти рассвело, скоро придут повара готовить завтрак. Я проскальзываю мимо огромных печей, столов, где разделывают мясо, ведер с водой.

Врываюсь в свою келью, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Крошечная комнатка. Узкая кровать, жесткий матрас, распятие на стене, маленькое окно с решеткой. На полу — мой единственный табурет, на котором лежит запасная ряса. Та, что на мне, похожа на тряпку, которой вытирают пол в трапезной.

Быстро стаскиваю ее через голову, комкаю и засовываю под кровать. Запасную натягиваю дрожащими руками. Пуговицы не слушаются, пальцы трясутся. Холодная вода из кувшина — плеснула на лицо, смыла кровь с ладоней. Причесаться? Некогда.

Колокола звонят снова — это призыв к завтраку после молитвы. На молитву опоздала точно. Но если успею к завтраку, может, пронесет.

Выскакиваю в коридор, несусь в трапезную, на бегу завязывая пояс. Влетаю в зал, запыхавшаяся, красная, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

Сестры уже сидят за длинными деревянными столами. Кто-то читает молитву перед едой. Кто-то уже тянется к хлебу. Десятки голов поворачиваются ко мне. Сестра Марта смотрит так, что хочется провалиться сквозь каменный пол прямо в подвал, к крысам и книгам.

— Лилит, — голос у нее тихий, вязкий, как патока. — Какая радость. Ты почтила нас своим присутствием.

— Простите, сестра, — выдыхаю, стараясь, чтобы голос звучал смиренно. — Я... молилась в келье. Усердно. Очень усердно. Так увлеклась, что не услышала колоколов.

Кто-то из послушниц фыркает. Мила, сидящая через три человека от меня, злорадно улыбается. Она уже рассказала, что я выскочила в окно, вижу это по ее лицу.

— После завтрака, — говорит Марта, не сводя с меня глаз, — приходи ко мне, поговорим о твоем усердии в молитвах.

— Да, сестра.

Сажусь на свободное место, чувствуя спиной десятки взглядов. Рядом кто-то толкает мне кусок хлеба. Поворачиваю голову.

Сестра Агнесса. Молодая, светловолосая, с добрыми серыми глазами. Она смотрит на меня с легкой улыбкой и чуть заметно качает головой — мол, ну что ж ты, опять? Под столом, незаметно для других, кладет свою ладонь на мою руку.

— Ешь, — шепчет. — Потом поговорим.

Хлеб черствый, вода теплая, похлебка жидкая. Но сегодня это лучший завтрак в моей жизни, потому что я жива, меня не поймали с поличным, и сестра Агнесса рядом. А под кроватью в моей келье, в кармане грязной рясы, которую я туда засунула, лежит маленький пергамент, прилипший к подкладке. Надо будет глянуть, что на нем.

Завтрак тянется бесконечно. Ковыряю похлебку ложкой, делая вид, что мне ужасно интересно изучать разбухшие кусочки репы на дне миски. На самом деле тяну время, потому что чем дольше я здесь сижу, тем позже наступит момент, когда придется встать и пойти к сестре Марте.

Мила напротив то и дело стреляет в меня взглядами, полными такого злорадства, аж тошнит. Ей бы самой за меня порадоваться — я отвлекла внимание Марты, и теперь целую неделю Мила может спать спокойно, воровать печенье на кухне и строить глазки молодому конюху, который привозит дрова. Но нет, она сидит и упивается моим будущим наказанием.

— Ешь давай, — тихо говорит Агнесса, сидящая рядом. — А то остынет совсем.

— Кусок в горло не лезет.

— Не выражайся и ешь.

— Да-да, — соглашаюсь и все-таки заталкиваю в рот ложку. Жидкость безвкусная, но горячая.

Когда завтрак заканчивается, все сестры поднимаются, читают благодарственную молитву и расходятся по послушаниям. Я медлю, надеясь, что Марта забудет или случится чудо, или земля разверзнется и поглотит трапезную прямо сейчас, вместе со всеми.

Но ничего подобного не происходит.

— Лилит, — голос Марты режет воздух. — За мной.

Встаю. Агнесса сжимает мою руку на прощание.

— Прошу, не перечь сестре, — шепчет она, отпуская руку.

Киваю.

Келья сестры Марты находится в самом конце коридора, рядом с лестницей на колокольню. Место выбрано не случайно — чтобы все слышали, как звонят колокола, и как кричат на провинившихся послушниц. Я там была уже раз сто. Дорогу знаю с закрытыми глазами.

Марта идет впереди, ее широкая спина заслоняет проход. Самое страшное, что она молчи Если бы она ругалась на ходу, было бы легче. А так — тишина, только шуршание ряс по каменному полу да эхо шагов.

В келье у нее холодно, как в склепе. Окно всегда открыто, даже зимой — Марта считает, что холод закаляет дух и приближает к богам. Сама она, конечно, закаленная — ходит в тонкой рясе и не мерзнет. А я стою у порога и чувствую, как мурашки бегут по спине.

— Закрой дверь, — говорит Марта, усаживаясь на единственный табурет. Садиться мне не предлагает, но таких почестей я и не жду.

Закрываю и опускаю глаза в пол. Если смотреть на Марту во время отчитывания — это вызов. Если смотреть в пол — покаянное смирение. Я уже выучила все правила.

— Подойди.

Делаю три шага перед. Пальцы сами собой теребят край рясы — дурная привычка, от которой Агнесса пытается меня отучить.

Марта молчит, взгляд тяжелый, липкий, будто меня рассматривают не как человека, а как нашкодившую кошку, которую вроде и выгнать жалко, но и терпеть ее выходки невозможно.

— Подними голову.

Марта смотрит на меня в упор. Лицо морщинистое, как печеное яблоко, глаза маленькие, колючие, на виске дергается жилка.

— Где ты была сегодня ночью?

— В келье, сестра. Молилась.

— Лилит! Не смей врать мне!

Один только звук моего имени из ее уст звучит устрашающе.

— Я спрашиваю еще раз. Где. Ты. Была.

Молчу. Что я могу сказать? Правду? Что лазила в Нижний город, потому что там вкусная еда? Или потому что там можно купить горячий пирожок и почувствовать себя живой, а не мумией в каменном мешке? Марта этого не поймет.

— На рынке, — говорю тихо.

— Громче.

— На рынке, сестра. В Нижнем городе.

Марта медленно кивает. Будто именно этого ответа и ждала. Будто я подтвердила ее самые страшные подозрения.

— Значит, на рынке. Где торгуют ворованным, где пьют, где блудницы стоят на каждом углу. Ты понимаешь, что с тобой могло случиться?

— Со мной ничего не случилось.

— В ЭТОТ раз.

Марта подается вперед. Табурет скрипит жалобно, будто тоже боится.

— А что будет в следующий? Поймают стражники? Изнасилуют в подворотне? Зарeжут за медяк, которого у тебя все равно нет? Ты об этом думаешь, когда лезешь через забор?

Молчу. Обидно, что в ее словах есть правда. Я не думаю об этом обычно, а только о том, как бы улизнуть, как бы проскочить, как бы не попасться. А то, что меня могут поймать... ну, поймают и поймают.

— Я знаю о чем ты думаешь, — говорит Марта. — Опять старая карга читает нотации, отстала бы ты от меня. Я права?

Вздрагиваю. Откуда она знает?

— Все проблемные думают одинаково, — усмехается Марта. — Возомнила себя бессмертной? Думаешь, что ничего не случится, успеешь наиграться, нагуляться, надышаться свободой, а потом — потом обязательно одумаешься, придешь к богам, и так все простят. Так?

Молчу.

— Лилит. Жизнь — это не игрушки. Ты думаешь, я всегда была старой каргой в рясе? — она вдруг встает, подходит к окну, смотрит куда-то вдаль. — Я тоже была молодой. Тоже думала, что успею взять от жизни все. А потом пришла война, и я осталась одна. Совсем одна. И боги не пришли спасать мою семью. И никто не пришел. Потому что я молилась неправильно? Или потому что боги не слышат тех, кто играет в свободу, пока вокруг гибнут люди?

Я не знаю, что на это ответить. Впервые в голосе Марты я слышу не злость, не раздражение, а что-то другое. Боль?

Она резко оборачивается.

— Помни, что у тебя нет никого, кроме храма. Ни отца, ни матери, ни дома, куда ты можешь вернуться. Если с тобой что-то случится в Нижнем городе — кто будет искать тебя? Кто заплатит стражникам, чтобы они пошевелились? Кто опознает твое тело, если его найдут в канаве?

Каждое слово падает на меня, как камень. Она права, до совершеннолетия я могу быть здесь, а потом и вышвырнуть могут за все прихоти.

— Ты здесь только потому, что сестры когда-то сжалились над младенцем в корзине. Ты могла сдохнуть в приюте для подкидышей, где дети мрут как мухи. Но мы тебя взяли. Мы тебя кормили, учили. И ты платишь нам тем, что рискуешь своей жизнью каждую ночь?

— Я не...

— Молчать!

Марта подходит ко мне вплотную. От нее пахнет ладаном, как от старой книги, которую давно не открывали.

— Сними рясу.

— Что?

— Сними, я сказала.

Мнусь. Не потому что стыдно — мы все тут девчонки, чего стесняться. Но под рясой у меня штаны, в которых лазила по городу. Если Марта их увидит — это еще одна провинность.

— Живее.

Вздыхаю и стягиваю рясу через голову. Остаюсь в нижней рубашке и штанах. Рубашка тонкая, почти просвечивает, но это хотя бы не нагота. Руки в ссадинах, которые я замазала грязью, теперь видно. И на ногах синяки.

Марта обходит меня кругом, разглядывает, как лошадь на ярмарке.

— Опять исцарапалась, — бормочет она. — А если шрамы останутся? Кто такую замуж возьмет, а?

Она отходит к сундуку, открывает его, копается внутри. Достает какую-то баночку.

— Дай руку.

Протягиваю левую. Марта берет ее, смотрит на шрам, который у меня с детства. Марта проводит пальцем по шраму, но ничего не говорит. Открывает баночку, мажет ссадины чем-то пахучим. Щиплет, но терпимо.

— Думаешь, я тебя ненавижу? — спрашивает вдруг.

— Нет… наверное…

— Дура, — беззлобно говорит Марта. — Если бы я тебя ненавидела, я бы плюнула и забыла. Пусть бы ты лазила, где хочешь, пусть бы с тобой случилось что угодно. Но я тут сижу, в который раз, и пытаюсь вбить в твою пустую голову хоть немного ума. Потому что... — она осекается, отворачивается. — Потому что кто-то же должен сделать это.

Смотрю на ее сгорбленную спину и впервые понимаю, что сестра Марта — просто человек. Старый, уставший, потерявший всех, кто был ей дорог. И теперь она вцепилась в нас, послушниц, как в последнее, что у нее есть. Мы ей не дочери, но она пытается нас уберечь. Только умеет она это делать вот так — криком и наказаниями.

— Месяц, — говорит Марта, не оборачиваясь.

— Что?

— Месяц ты не выходишь за пределы храма. Вообще. Ни в город, ни во двор, кроме хозяйственных работ. После вечерней молитвы идешь в келью и сидишь там. Будешь переписывать Священное Писание. Все три тома. К утру следующего месяца сдашь мне.

— Три тома?! — вырывается у меня. — Это же сотни страниц! Я за год не перепишу!

— Значит, будешь переписывать год. Или пока не поймешь, что послушание — это не наказание, а путь к богам.

Разворачиваюсь, хочу сказать что-то злое, обидное, чтобы она поняла, как это несправедливо. Но встречаюсь взглядом с Мартой и... не могу.

— Иди, — говорит она. — Оденься и иди. И помни: еще один побег — и я лично запру тебя в подвале на две недели.

Натягиваю рясу дрожащими руками. У двери оборачиваюсь.

— Сестра Марта?

— Что еще?

— А что случилось с вашей семьей? На войне?

Марта молчит, так долго, что я теряю надежду на ответ.

— Их сожгли, — говорит наконец. — Когда маги прорвали оборону. Дом загорелся. Я успела выбежать. А они — нет.

Маги. Опять маги. Церковь говорит, что они прокляты. Но в рассказе Марты я слышу другое — жестокую, страшную войну, где горят дома и гибнут люди, и не важно, кто ты — маг или простой человек.

— Мне жаль, — говорю тихо.

— Иди уже, — отворачивается Марта. — И не попадайся мне на глаза до вечера. А то передумаю насчет месяца.

Выскальзываю за дверь, прикрываю ее бесшумно и долго стою в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. Внутри все перемешалось. И злость на Марту, и обида, и почему-то жалость. И еще странное чувство, будто я только что увидела этого человека впервые. Не надзирательницу, не злую старуху, а просто женщину, у которой когда-то была семья.

— Лилит?

Вздрагиваю. Агнесса стоит в конце коридора, смотрит встревоженно.

— Сильно отругали? — спрашивает, подходя ближе.

— Нет, — улыбаюсь отрицательно качая головой. — Но придется переписывать Писание.

Агнесса охает, сочувственно качает головой.

— Пойдем, я тебя чаем напою. У меня в келье есть немного меда, сестра-экономка поделилась. Заодно расскажешь, как там в городе.

Мы идем по коридору, и я думаю: как странно устроен этот храм. В нем есть Марта, которая кричит, потому что боится за нас. И есть Агнесса, которая поит чаем и лечит ссадины. И есть я, которая не знает, кем была бы, если бы не оказалась в корзине у ворот.