Линкор

Глава о линкоре «Новый Орел», его капитане Сергее Сергеевиче Веленском, о старшем унтер-офицере боцмане Головине Викторе Ивановиче.

А так же об Иване Берестневе, настоящее имя которого Иван Зацепин, воре по кличке Валет, он же Зацеп, проникшем на корабль по подложным документам как палубный матрос 1-ой роты, о Митрофане Кузьмиче Худякове, фельдфебеле, палубном старшине 2-ой роты, о Пикове Николае Кузьмиче, унтер-офицере, кондукторе сигнальщиков, о Григории Тиколаеве, сигнальщике 1 статьи, некогда носившем имя Егор Николаев и кличку Воркот.

О Макаре Завьюжном, вольноопределяющийся, принятом на корабль как старший писарь, бывшем студенте Казанского университета, и о Гордине Николае Саввиче, фельдфебеле, старшине палубных матросов 1-ой роты.

Старый корабль набирал ход. Было грустно наблюдать, как он тяжело взбирается на волну. Ветер разгулялся не на шутку и если бы не приказ, капитан поостерегся бы выводить в море латанную-перелатанную громадину.

Нет! Линкор еще рано списывать на металлолом. Не так он и стар. Годочков пять может поплавать. Веленский любил свой корабль. Придя впервые на причал Кронштадтского порта молоденьким гардемарином, Сергей Сергеевич раз и навсегда отдал сердце стальным красавцам. А «Новый Орел» в ту пору гордо именовавшийся броненосным крейсером впервые увидел тридцатилетним лейтенантом. Тогда крейсер ходил с наследником престола на борту и сиял свежей краской. Солнечные блики играли на бронзовых деталях и золоченых гербах, короткие мачты украшали белоснежные паруса, и весь корабль был праздничный и светлый. Не сразу артиллерийский офицер вошел в экипаж того красавца — такую честь надо заслужить. И он служил, меняя корабли — не мог морской офицер ходить в одном экипаже больше трех лет. Этот год у капитана на «Новом Орле» последний.

Первый раз поднялся Сергей Сергеевич на мостик «Нового Орла» вахтенным офицером и командиром артиллерийского плутонга[1]. А потом была война… и опять другие корабли.

Старый капитан порылся в памяти: выходит, с того лета, когда он впервые увидел крейсер, прошло уже почти двадцать пять лет. А теперь и одному из первых броненосцев переименованному в линкор и лейтенанту ставшему капитаном первого ранга пора на пенсию. Только если ему доживать последние годы в уютном домике в поместье дочери, то его линейному кораблю… Снимут пушки, корпус распилят и — в переплавку. Не годится «Новый Орел» для современной войны. А она, похоже, не за горами. Рано или поздно корабли выводят из состава флота. А капитанов отправляют на пенсию. И то и другое неизбежно.

Хотя, если подумать, у господ из Морского Генерального Штаба могут быть насчет «старичков» совсем другие планы. Обстановка складывается так, что следующая война вот-вот начнется. Готовить молодых офицеров к боевым действиям надо? Надо!

На Черном море его корабль служил для подготовки обслуги пушек, кроме того обучали артиллеристов и штурманов совместной работе. А на Балтике… тоже что-нибудь Морское ведомство придумает.

Противник силен. Как-никак воевать-то предстоит с Германией… ну, может быть, еще Англия влезет. Британский лев своего не упустит. А значит, основной театр военных действий флота — Балтийское и Северное моря. Никак не Черное. От Турции ожидать чего-то серьезного не приходится. Вот и выходит, что приказ перегнать «Новый Орел» из Севастополя в Кронштадт не на пустом месте придуман. Учебное судно — а именно такая роль вот уже несколько лет как выбрана для старого корабля — должно ходить поближе к месту подготовки моряков. А в Санкт-Петербурге сейчас, из-за прекращения приема в Севастопольские гардемаринские классы, сосредоточена вся подготовка морских специалистов от Кондукторских Рот[2] до Морской Академии. Где же быть учебному судну как не там? Ну, времени поразмышлять не эту тему у старого капитана будет довольно, путь не близкий. А вот в последние дни в Севастополе его даже для сна не хватало.

— Сергей Сергеич, — боцман на правах старого друга, да и понимал он, что сейчас уставное обращение не ко времени, тронул капитана за рукав, — вы бы прилегли, вид у вас неважнецкий, как бы сердце не прихватило.

— Да нет, Витя. Я в порядке. Просто перенервничал на причале. Тяжело треть команды с корабля списывать.

— И не говорите! Я когда с ребятками прощался, тоже не выдержал — слезу пустил. Как они на новых местах приживутся… Особенно старички, молодежи-то полегче будет.

Молодым, и правда, легче. Они еще не прикипели к кораблю, не завели дружеских связей. Пообтешутся на новом месте, порядки примут и начнут служить, как здесь служили. Капитан надеялся, что сумел приучить своих людей к дисциплине. Половина списанных с боцманской точки зрения — еще дети. Гардемарины и кадеты Морского Корпуса занимали на корабле унтер-офицерские и некоторые кондукторские должности, служили матросами и юнгами на протяжении всей компании. Особенно много было артиллеристов. А теперь почти все они уходили…

Кто-то на другие корабли здесь, в Севастополе. А некоторые поедут через всю страну на Тихий океан. Будут приписаны к другим экипажам. Может, и его «Бравый» станет для кого-то из них местом службы, слухи доходили, что его модернизация почти закончена.

Пальцы капитана сжались на леере, как будто хотели переломить стальную проволоку. «Бравый» выжил в том сражении, а вот другие корабли…

Первый же его корабль — «Пересвет» плавает теперь под чужим флагом.

Кое-кто из курсантов вернется в Санкт-Петербург морем. Путь вокруг Европы долог, на поезде гораздо быстрее. Остались лишь те, без кого корабль обойтись не мог. А из тех оставшихся только некоторых старшин можно было причислить к опытным. Примерно половину кондукторов Веленский просто не дал списать. Молодежь без опытного пригляду он к технике допускать не собирался. Пусть некоторые гардемарины и ожидали производства в мичмана — рановато им еще… «у штурвала становиться». Несмотря на все приказы. Поэтому и боролся капитан за каждого. Об этом с тем же боцманом много раз говорено и просчитано, и к Эбельгарду он ходил ругаться не единожды. Даже три раза в Морской Генеральный Штаб телеграммы посылал.

Именно поэтому некоторых старослужащих — тех, что нужно было бы списать, ему все же оставили. Далеко не всех, о ком просил. И только до прибытия в столицу. Кроме того в последние дни творилось нечто совсем непонятное. Приказы о перемещениях с корабля на берег и обратно следовали один за другим, причем некоторые отменяли или дублировали предыдущие. Только перед самой отшвартовкой капитан понял, что остался без главного штурмана и всех артиллерийских офицеров. Но хоть какие-то штурмана у него все же были.

А артиллеристов… вымели всех подчистую. Веленский спрятал горькую усмешку — не нужны теперь его кораблю артиллеристы. Основные механизмы заблокированы, орудия зачехлены, а то и забиты, да и снаряды… на борту четыре заряда главного калибра и с десяток среднего. О мелочи и говорить нечего, что осталось с последних стрельб… то и осталось.

Одно хорошо: припасы, которые ревизор загрузил в трюмы в расчете на полную команду, никто на берег возвращать не приказал. Но и тут может случиться всякое. Особенно в первый день похода.

— Иваныч, проследи, чтобы обед всем достался, а то знаешь ведь, новенькие еще неизвестно к какой вахте приписаны, а старенькие…

Капитан прервал фразу, но боцман понял и так. Бросил руку к бескозырке и отправился выполнять поручение. Не приказ. Их отношения сильно отличались от обычных отношений капитана с младшими чинами, и служили они вместе уже второй десяток. А может, и больше. Столкнула их судьба еще в первой кампании. А после Порт-Артура Веленский старался приписать Головина к своей команде при каждом изменении места службы. Так и следовал за ним бывший вестовой, даже учились они одновременно, только будущий капитан — в Морской Академии, а его друг — в Кондукторской Роте.

Старший боцман давно ушел, а капитан, положив руки на планшир[3], скользил взглядом по подернутому туманной дымкой удаляющемуся берегу и вспоминал всех, с кем свела его судьба за время службы и кто уже никогда не ступит на палубу. И тех, кто может встать на его место.

За краем горизонта давно скрылась Северная Коса, мигнул искоркой отраженного солнца и уплыл за корму Херсонесский маяк, а капитан все стоял на шканцах, вдыхая запахи соленых брызг и гниющих водорослей, да изредка еще доносимые с берега ароматы цветущих кустарников и жарящихся шашлыков. Или ему это только хотелось унюхать. В наборе запахов нет-нет и проскальзывал аромат чайных роз, что так любила его жена. Плохо, когда моряка никто не ждет на берегу. Дочка… да, дочка — любимая, долгожданная, единственная отрада, но у нее своя семья … и своя жизнь, в которой не так уж много места для старика-отца.

Но прочь печальные мысли. Расставание с берегом всегда нагоняет черт-те-что. А впереди море, поход и жизнь. Не рыть же себе могилу в неполных пятьдесят пять. Надо следовать заданным курсом. Для такого опытного моряка, как он, и на берегу найдется работа.

Плаванье обещало быть спокойным, можно посвятить время воспоминаниям и построению планов на будущее. Уже без моря и без этого корабля.

Капитану показалось, что линкор тоже вздохнул, ловя запахи, приносимые ветром. Корабль прощался с гаванью, которая стала его домом. Что будет дальше? Не в его силах выбирать судьбу, но он тоже надеялся еще послужить.

*****

Еще одни глаза провожали уплывающий за корму берег, а нос ловил запахи. Только не роз, а готовящегося обеда. Иван Зацепин, больше известный среди воровской братии как Валет, сегодня остался без завтрака и если учесть, что и ужин накануне был совсем легким, то живот готовился прилипнуть к позвоночнику. Бурлило там изрядно. Да еще качка. Но привередничать не приходилось. Хорошо, что Кузьмич не побрезговал, принял подношение. Жандармы и судебный исполнитель остались на берегу. С глухарем. А он плывет на этой посудине за границу. Правда, вся прибыль с последнего дела ушла на новые бумаги. Но это того стоило, а деньги… пустым Зацепин с корабля уходить не собирался.

— Матрос, чего на берег пялишься? — грубый окрик и рука, разворачивающая его от уплывающего в прошлое Севастополя, напомнили, что до заграницы еще далеко. — Ты в какой команде?

— Не могу знать! – подобравшись и зыркнув глазами по сторонам, выкрикнул Валет. Как учили.

— Из новеньких?

— Так точно! — Иван попытался распрямить сутулую спину, но получилось плохо, привыкли мышцы к совсем другим позам.

— Имя, фамилия, номер? — спрашивающий мужик в темном мундире — явно какое-то начальство — был настырен. Ему не понравилось отсутствие занятия у матроса. «Надо было швабру взять и по палубе поелозить, — запоздало спохватился Иван, — предупреждал же Кузьмич».

— Иван… Берестнёв, двести шестьдесят второй, — Валет понадеялся, что заминке перед фамилией значения не придадут. Некоторые, из деревенских, и слова-то такого не ведали. А он только вчера ее заимел. Вместо прежней, каждому жандарму на Орловщине, а теперь и в Севастополе известной. Хорошо хоть имя не надо переучивать.

Мужик свирепо сдвинул брови и закричал:

— Ходяков, господин фельдфебель, забирайте новенького. Негоже матросу в момент отплытия без дела быть.

Лохматый мужик в сдвинутой на одно ухо бескозырке, в котором Валет едва узнал Кузьмича — видел-то прежде того один раз и без формы — выскочил из-за странной изогнутой трубы и, окинув Ивана недовольным взглядом, козырнул темномундирномуи приказал:

— Иди за мной.

— А… — начал Иван, намереваясь спросить: какого… хрена он должен выполнять распоряжения этого типа, когда ему ясно было сказано, что будет он служить при этом… как его… камбузе?

— Разговорчики! — впившись в него жестким взглядом, прикрикнул лохматый. — Аканья в деревне остались. Бегом на бак[4]— якорную цепь разложить для просушки.

Хорошо — он рукой махнул в нужную сторону. Что это за бак, Валет не знал, по жесту приказывающего сообразил, куда бежать, и рванул… куда показали. Там два мужика крутили что-то вроде колодезного ворота.

Он не заметил, что один из сигнальщиков, дежуривший у висящего на стенке палубной надстройки колокола, проводил его удивленным взглядом.

Григорий Тиколаев, некогда известный по всему северному берегу Черного моря как Воркот, узнал в сутулом неуклюжем матросе-новичке, на которого обратил внимание его начальник, бывшего подельника и очень удивился. Но не обрадовался. Возобновлять прежнее знакомство ему совсем не хотелось.

*****

Макар Завьюжный с тоской смотрел на уплывающий за горизонт берег.

Нет! Это он уплывал. А берег-то оставался на месте. И дернул его черт согласиться на предложение Сухопарова! Исполняющий обязанности начальника жандармского управления Севастополя был краток и категоричен. Приказ: пойдешь служит на корабль старшим писарем — возражений не допускал. А он хотел этой осенью возобновить обучение в Казанском университете. Практики-то у него хватало. Не срослось…

Так вышло, что два года назад его вовлекли в противоправную деятельность. Он сразу и не понял, как такое получилось. Просто старшая сестра друга попросила занести небольшой сверток к… как она сказала, к подруге. Только никакой подруги Елены Макар там не увидел. Сверток забрал мужик. Через неделю просьба повторилась. Только мужик был другой, да и дом… не тот, что в первый раз. Третью просьбу… Сначала Макар решил отказаться. Но любопытство взыграло. Он согласился, отошел от дома друга два квартала, спрятался под низкой аркой доходного дома и осторожненько вскрыл пакет. В нем оказалось воззвание к рабочим, отпечатанное на тонкой серой бумаге плохим, едва читаемым шрифтом. Текст на всех ста листочках был одинаков и призывал к забастовке ради повышения оплаты труда и снижения штрафов. Запечатав пакет как было, Макар понес его знакомому жандарму. Тот был другом отца еще со студенческих времен и Макар понадеялся, что он объяснит, что делать дальше. Жандарм посмотрел и велел нести, куда сказано. Но проследить за домом и выяснить, не проследует ли пакет куда еще. Он проследовал. А Макар задумался.

В гимназии бунтарские настроения не обошли его стороной, но после обстоятельной беседы с отцом Макар уже четко представлял, чего хочет. Потому предложение друга отца было принято пусть не с радостью, но с пониманием. Когда через два месяца, сдав экзамены за третий курс, Макар получил предложение на время прервать обучение и поработать сотрудником наружного наблюдения, он почти не сомневался. Вся эта пропаганда свержения существующей власти строилась на разрушении того что есть, предложить что-то дельное взамен никто не удосужился. Даже в той первой листовке, которую он прочел, кроме призыва просто прекратить работу и выдвинуть требования, ничего не было. Но решение спорных вопросов — всегда компромисс. О том, как накормить волков, чтобы уцелели все овцы, никто не задумался. Макар задумался. И перед экзаменами читал много… всякого разного он читал. В том числе и с подачи отцовского друга — разные протоколы собраний. В архиве жандармского управления их накопилось много. «Народная воля», «Союз рабочих и студентов», «Социалисты-революционеры», «Крестьянский союз», «Социал-демократы» — как только себя не называли творцы этих протоколов. И что только не обсуждали. Вот только все обсуждения сводились к одному: сломать то, что есть сейчас и построить, ну построить… что-то очень хорошее для всех. Вот только Макар знал, что хорошего одновременно для всех не бывает. Всегда найдется кто-то недовольный. Как нашлись эти «творцы».

Макар же вслед за отцом считал, что для России подходит только монархия. Слишком его страна большая и сложная, народа в ней много — разного. Для управления особое умение нужно. А где гарантия, что у тех выборных это умение есть? И есть знания, без которых любое умение не поможет? Императора с детства к такому готовят, а тут предлагается человек, временно берущийся рулить, вести и ограничивать. Всем и всех.

По мнению Макара всякое ограничение власти Императора Думой, парламентом, собраниями всех мастей — лишнее. Есть Кабинет Министров — вот он должен работать как глаза, уши… и как руки. Чтобы все жили по закону и по совести. Не будет этого — не будет и Империи. Не будет России — развалят, раздерут на мелкие парламентские республики. Макар такого для своей страны не хотел.

Он сделал выбор в тот день под внимательным взглядом друга отца. И когда на следующее утро в жандармском управлении его спросили, кем бы он хотел служить, попросился в агенты наружного наблюдения. А потом… начались будни. Он — служил. Предотвратил два акта боевой группы эсеров. Спугнул воров… потом оказалось — это были коммунисты-анархисты. Или — простые воры, прикрывшиеся звучными лозунгами. Неважно. Он честно делал свою работу все два года. Потом отца вернули в Севастополь, но не на прежнюю должность, а с повышением. Теперь он стал начальником снабжения Морского порта. А Макар… искал и выслеживал тех, кто вел пропаганду среди моряков, проходящих обучение в том самом порту. Больше всего среди тех пропагандистов было анархистов, но эсеров тоже хватало.Последняя слежка вывела его на этот линкор

Вот потому сейчас он не готовится к восстановлению в университете как планировал, а плывет на этом корабле, чтобы выявить особо недовольных. Не допустить трагедию броненосца «Потемкин». Потому как случись такое в Атлантике, русский флот линкора «Новый Орел» потеряет. Есть к тому предпосылки. Уйдет он, ведомый обманутыми сладкими словами о безоблачной, безбедной жизни, за океан. Хорошо, если не к врагам.

Тяжело вздохнув, Макар кинул последний взгляд на любимый с детства маяк.

Как хорошо было прыгать в волны с камней в его основании! Махнул ему рукой, будто прощался со старым другом, и пошел в свой закуток. Приказ старшего боцмана составить полный список команды с указанием чинов и званий был понятен и промедления не допускал.

*****

До Констанцы дошли без приключений и не особо торопясь. Шторм ушел к Одессе. Ветер, довольно сильный при выходе из Севастополя, ослабел, но почти все время дул с кормы, и капитан не посчитал нужным увеличивать ход. Неспешных восьми узлов[5] вполне хватало, чтобы добраться до Кронштадта ко сроку. А что качает сильнее, так пусть новички обживаются, привыкают. Чем раньше с морской болезнью освоятся, тем лучше. Сейчас все при деле, а коль руки и ноги заняты, не до головокружения и бурлений в животе.

А вот коль ветер усилится или волна встреч курса пойдет, есть запас на увеличение хода.

Гордин за полтора часа успел разобраться с пополнением в своей части палубной команды. Спешить не было резона, торопливость при ловле блох нужна, а чтобы человека узнать, с ним не один пуд соли съесть надо. Приглядеться, выяснить, кто чем дышит, на что надеется. Лучшее время для этого — первые дни. Когда человек не обжился, связей не завел… неправильных. Расставил он новичков так, чтобы все были на глазах. Хотя и получил за некоторых немалый барыш, давать поблажек никому не собирался. Вот пройдет дней десять, прояснится, что за человечка ему подкинули, можно снасти и ослабить, а пока пусть людишки ломаются, как положено.

Вечер спустил на море голубые сумерки, когда палубный фельдфебель созвал особо приближенных в закуток у трапа в машинное отделение. Распоряжений на этот рейс получено не было, кроме набившего оскомину указания: «вербовать сторонников и выявлять противников». И это когда вокруг только ленивый не болтает о скорой войне. Если не этим летом, то уж следующим австрияки с германцами какую-нибудь бучу затеют. Неймется им, хотят урвать от мирового пирога кусочек повкуснее. А французы да англичане не дают.

Надо было обсудить с ячейкой ближайшие планы. Лезть в драку не хотелось. Одно хорошо — шли в Европу. А там как карта ляжет, если настроения нужные создать, можно после Гибралтара не на север повернуть, а махнуть через океан. Или на юг? При должной удаче до свободной Бразилии, а то и до Австралии добраться вполне реально. Там никакая война не страшна. Всего-то делов — грамотно пропаганду наладить. В этом-то Гордину равных не было. На линкор он только весной попал, но ячейку сколотить успел. Аж из шести матросиков. Двое, правда, ни рыба ни мясо, но на первых порах привередничать не стоит. А потом лозунги: «Земля — крестьянам!» или «Анархия — мать порядка!» — своих сторонников выявят. Кого больше будет, на то и давить начнем. А если по-хитрому… и двойника умного себе подобрать. Надо, кстати, того новенького, которого Кузьмич пригнал, на последний лозунг прощупать. Если подойдет, то сразу в двух направлениях работать можно. Только осторожно…

После «Князя Потемкина» здесь на всякую агитацию смотрят… плохо на нее смотрят. На гауптвахту, а тем более в карцер, не хотелось.