Лишь меня не хватает чуть-чуть

Старые, выцветшие фотографии были разбросаны черно-белым ковром по деревянному полу нетерпеливой рукой мародеров. Влага, проникшая через разбитое окно, напоила молоком фрагменты чужих историй, отрывков прожитых лет.

Неожиданно, на мозаику из кусочков плотной, ламинированной бумаги легла чёрная тень. Чуть позже послышался скрип кирзовых сапог. Крепкий мужчина в годах долго сомневался, перед тем, как ступить на порог. Мял в мозолистых руках старую, видавшую виды кепку. Наконец, он решился и сделал шаг вперёд.

Медленно прошёлся по горнице, вглядываясь в каждый уголок и беззвучно шевеля губами. Затем склонился над фотокарточками. Подняв ближайшую, обтер её от грязи об телогрейку, а затем близоруко прищурился.

— Большая тут уже. Маринка...

Перевернув бумагу, нашёл дату снимка.

— Да. Девятнадцать лет. Вечернюю школу окончила с отличием, вот матушка тебе и справила ситцевое платье. Для танцев... Или свадьбы...

Долго рассматривая первый снимок, мужчина вдруг очнулся, воровато огляделся, а затем спрятал карточку в нагрудный карман. Поднимая следующие фотографии, сортировал по одному ему понятному принципу. Хотя... Разделить все богатство можно было на условные четыре категории: большое застолье, знаменательные даты, похороны и поздравительные открытки с Новым годом, Первомаем и Днем Победы.

— Новый папка твой. Офицер! Как там его? — шептал вслух гость. — Войцех, лях небось... Сразу с финской и под венец... Ушлый.

Со снимка глядел суровый военный в форме капитана Красной Армии. На груди многочисленные ордена и медали, а пустующий левый рукав аккуратно подвернут и подшит. Откинув в сторону снимок, подобрал другой.

— Братик твой. Сводный. Алёша. Бабка твоя писала путевый, не то что...

Мужчина скривил лицо, а затем смахнул с глаза редкую слезу. Тяжело вздохнув, перенёс внимание на новый отрезок прошлого, сохранённый в бумаге.

— Красивая, — он провел пальцем по изображению. – Свадьба... Могла бы и попросить благословения. Для порядку. Адрес, чай знала. Мамка твоя первую фамилию сменила, а ты следом. Вот и остался я один — Есин.

Фотография семейного застолья на фоне дома. Тогда он был ещё крепок и наполнен жизнью. Звучал детский смех новой семьи демобилизованного по ранению офицера и вдове при живом первом муже. На праздник собрались немногочисленные родственники, среди которых прозрачной тенью, в чёрном платке сидела мать мужчины. В цвете сирени угадывался июнь или конец мая, а значит, праздновали рождение нового человека. Рука перевернула снимок, а затем подчеркнула чёрным ногтем дату. Июнь 1943 года.

— Да... Помню... Нас как раз погнали в новый дом. Кого-то в Сибирь, в строй отряды, чтобы искупить долг перед родиной, некоторых на передовую в штрафбаты . Таких, как я, дальше. Во тьму... Говорят, отчим твой рвался на фронт с первого же дня, да Машка не пустила. Тяжёлая была так и вовсе.

Рука дрогнула от горьких воспоминаний, но Есин быстро взял себя в руки.

— Мама... Спасибо бывшей семье, что схоронили. Честь по чести. Ограда из металла и фотокарточка. На ней она ещё могла улыбаться, и её волосы только-только тронула седина. Прости... — мужчина захлебнулся комом слез. Поспешно прижал кепку к лицу, чтобы спрятать минутную слабость. Но спину рвали спазмы. Успокоившись, мужчина положил карточку на стол, а сам стал торопливо, не подбирая слова, исповедоваться. — Прости меня, мама, за слезы и разрушенную жизнь. За тоскливое ожидание и вечный траур по сыну Мишке. Прости, что не оправдал надежд, что плевал на правила и твои добрые наставления. Прости... Прости...

Михаил Есин замолчал, уткнувшись в кулак, покрытый татуировками. Минутная слабость состарила его еще на десяток лет, но твердый характер вновь упрямой чертой разрезал лоб. Следующий влажный кусок бумаги с резными сторонами. Маленькая девочка с огромным и несуразным бантом и в простом ситцевом платье. Колготы, что собрались в складку на коленях, а на руках одноглазый заяц.

— Твоя доченька— Галюша... Могла бы в честь бабки назвать. Муженек-то твой недолго честь хранил, после комсомольской стройки пропал. Тварь. Не везло тебе на мужчин. Отец — уголовник и убийца, отчим — жестокий калека, брат от кори загнулся, муж— подлец. Но ты упертая. В мою породу. Есинскую.

Старый трактор в поле, возле него троица счастливых людей: Марина, Галина и тракторист Степан. Пастораль целины, время личного и коллективного мужества и усердного труда. Галке тогда было уже шесть, хорошо вытянулась за лето и доставала матери до пояса. Коса Маришки спряталась под платок, и только тракторист с неизменной сигаретой в зубах излучал радость.

Следующий снимок сохранил историю воссоединения семей. На поминках Войцеха собралась новая семья дочери, осунувшаяся и постаревшая от потерь и потрясений Мария и скрюченная возрастом Екатерина Владимировна Есина.

— Мамка писала, что вы её часто в гости звали, потом, как солдатик помер. Она обо всем подряд писала: о погоде, соседях, но больше всего про вас. Может ждала, что я отвечу? А ты, Маринка, не писала. Вычеркнула из жизни, сама ли так решила, или Мария настояла? Плевать. Все умерло, сгорело... А ведь... — мужчину вновь начали душить слезы. — Хоть строчку... Как ты там, папка, не загнулся ли на казенных харчах? Как в бараке зимой? Холодно? Сколько гнуса по лицу с кровью растер за трудовую смену? Да хоть бы ругалась, костерила меня. Но... Ни строчки, ни буквы, ни пустого письма...

Мужчина вскочил на ноги, с яростью принялся пинать ни в чем неповинные фотографии. Затем упал плашмя на сырую и ветхую кровать и зарыдал.

****

Старые, выцветшие фотографии были разбросаны черно-белым ковром по деревянному полу нетерпеливой рукой мародеров. Мороз, проникший через разбитое окно, разрисовал узорами и инеем фрагменты чужих историй, отрывков прожитых лет.

У разбитой двери скрипнули кирзовые сапоги, а на пороге мялся мужчина в потрёпанной и прострелянной в двух местах фуфайке с порядковым номером на спине. Старая, местами облезлая заячья шапка трепыхалась серым мехом на ледяном ветру, зажатая мёртвой хваткой мозолистой руки.

Михаил собрался с духом и шагнул вперёд. В тысячный раз он перешагивал порог своего дома и личного ада. Поначалу он крушил все вокруг, рвал и мял фотографии, разбивал окна, ломал редкую мебель. А полгода назад он заговорил. Тяжело и горько проклиная судьбу, дочку, бывшую жену и её новую семью. Ревел медведем или навзрыд плакал. Поздней осенью он сделал шаг вперёд, и теперь фотографий на полу стало меньше. Все изображения Екатерины Владимировны исчезли.

— Большая тут, уже. Маринка...доченька. Любимая моя. Ты уж прости папку своего неразумного.... Доченька... Я скучал. Каждый вечер думал о тебе. Переживал в письмах матери твои радости и печали. Жаль, что так все повернулась. Жаль... У тебя был длинный и сложный путь к счастью. Лишь меня в нем чуть-чуть не хватало. Прости, если сможешь. Все Машка, змея подколодная, виновата. А ведь любил её...

Есин Михаил захлебнулся слезами, а после кашлем...