Лисица

Дорога до Эфорда в этом году выдалась скучной до зубного скрежета. Три дня странствия и ни одного путника, с которым можно перекинуться словом. Только телега, лошадь по кличке Злюка, полностью себя оправдывает, и бесконечные поля, где земля уже начала чернеть, готовясь к посеву.

Почти задремал, когда колеса застучали по камням — верный признак, что въезжаешь в приличное поселение. Эфорд. Городок на перекрёстке двух дорог. Когда-то здесь всё выгорело дотла, но люди удивительные существа. Отстроились заново, и теперь он стоял на своем месте, словно и не было того пожара. Злюка всхрапнула и замедлила шаг сама, без моей команды. Умная скотина, прекрасно знает: в городе её ждёт овес и вода, а меня — горячая еда и, если повезёт, несколько монет за хорошую историю.

Вскинул голову к небу и тут же зажмурился от солнца. Весна в этом году решила не тянуть кота за хвост — ударила теплом внезапно, и теперь с крыш капало так, будто сам небесный водопровод прорвало.

Знакомое лицо появилось само собой, девушка стояла прямо у въезда в город, возле покосившегося столба с прибитой доской для объявлений. Рыжая копна волос выбивалась из-под платка, завязанного на самый дурацкий манер — узел сбоку, будто одевалась в темноте. На плече — корзина, полная каких-то тряпок или, может, товара, а одной ногой придерживала мешок, который норовил упасть. Узнал даже со спины. Да и как не узнать? В этом городке не так много женщин, способных одновременно ругаться с мешком, пытаться поправить платок и еще умудряться разглядывать объявления на доске.

— Рози? — остановил лошадь в нескольких метрах от нее.

Услышав свое имя она обернулась. Много лет прошло с последней нашей встречи. Сейчас ей лет двадцать, лицо в веснушках, которые терпеть не может, говорит, похожа на куриное яйцо, хотя на самом деле ничего подобного. Нос чуть вздернут, брови вразлет, а глаза... глаза такие, что в них хочется смотреть долго, если ты, конечно, поэт или дурак.

— Дамиан?! — Корзина едва не полетела на землю, но в последний момент девушка её удержала, прижав локтем к боку. — Давно не виделись!

— Лет пять, кажется.

Рози фыркнула, но глазки уже хитро прищурились, она всегда так делает, когда что-то задумала. Это выражение знаю лучше, чем самого себя.

— Слезай давай, остряк, — ловко перехватила корзину, мешок так и остался лежать у столба. — Ты как раз вовремя!

— Вовремя? Что-то случилось? — спрыгнул на землю, хлопнул Злюку по крупу, мол, стой смирно.

— Фестиваль же! О твоих рассказах уже все наслышаны, у нас тоже выступишь?

Невольно замер, слава разошлась быстрее, чем планировал.

— Да… наверное…

Рози ткнула пальцем в доску объявлений. Там, среди просьб купить козу и сообщения о пропавшей свинье, красовалась свежая бумага с корявой надписью: «ВЕСЕННИЙ ПРАЗДНИК ПЛОДОРОДИЯ».

— О-о, — протянул гласные. — Но я бесплатно не работаю.

— Бесплатно и не надо! Сходи к отцу, он все устроит! — улыбнулась поправляя корзину. — Народу соберется — тьма. Со всех окрестных деревень придут. Будут песни, пляски, и...

— И?

— Состязания, конечно же, — лукаво подмигнула.

Прислонился к телеге, скрестил руки на груди. Солнце припекало макушку, пахло свежей стружкой — где-то чинили забор. Внезапно вспомнил, как давно не ночевал под нормальной крышей, а не в телеге, укрывшись плащом.

— Ты-то здесь что делаешь? — сменил тему. — Разве не нужно овец пасти или к празднику готовится?

— Да, но, — девушка отмахнулась. — Тётка Линда сказала, что ты приедешь. Дай, думаю, встречу. Всё равно в Эфорде ярмарка, а у нас шерсть нынче хорошая, надо сбыть.

— Лин-да, — протянул в попытках вспомнить. — Это та, что пироги печёт?

— Она самая, передала тебе вон тот узелок, — Рози кивнула на мешок у своих ног. — Там снедь. Сказала, что Дамиан, мол, худой как жердь, кормить его некому, так пусть хоть раз поест по-человечески.

В груди что-то кольнуло. Приятно так, хоть мы и не виделись давно, а беспокоятся. Наклонился, поднял мешок. Тяжёлый. Линда не поскупилась.

— Слушай, — вдруг стала серьёзной. — А ты правда будешь участвовать? Много тут не заработать, но на пару недель хватит. И ночлег лучший — у вдовы Бригитты дом большой, пустует комната.

— А что за вдова? Молодая? — хотелось слегка подколоть.

— Ох, Дамиан, — закатила глаза. — Тебе бы всё шуточки. Ей под шестьдесят, она глуха на левое ухо и разговаривает только с кошкой.

— Идеально, — кивнул. — Что еще нужно взрослому мужчине.

Ветер дернул полы моего плаща. Где-то в городе залаяла собака, закричал петух, хотя давно перевалило за полдень. Обычная жизнь обычного городка, который завтра станет центром вселенной для всех окрестных жителей. Рози улыбалась той самой улыбкой, от которой когда-то, лет пять назад, ёкнуло сердце. Сейчас уже не ёкает, но тепло разливается где-то под рёбрами.

— Проводишь меня? Злюку надо накормить.

— Конечно, — закинула свои вещи в телегу. — И накормим и напоим.

Двинулись к конюшням, ведя Злюку под уздцы. В Эфорде вовсю пахло весной. Где-то в глубине души заворочалось предчувствие: этот фестиваль запомнится. Или хорошей историей, или... чем-то ещё. Дорога вьется между полей, уже тронутых первой зеленью. Грязь под ногами схватилась коростой, но не проваливается — идти легко. Город открывается не сразу: сначала тянет дымом из труб, заливаются лаем собаки, а уж потом из-за поворота выныривает старая деревянная арка с облупившимся гербом. Булыжники кое-где выбиты, но в целом терпимо. Справа тянутся заборы, за ними — огороды и курятники, слева — длинное дощатое строение с распахнутыми воротами.

Конюшня в Эфорде оказалась добротной — сразу видно, городок хоть и небольшой, а живут здесь хорошо. Крытая дранкой, стены из тесаного камня внизу и крепкого дерева сверху. Запах сена, конского пота и кожи смешивался в такой густой аромат, что у меня даже в носу защипало — но приятно, по-свойски. Конюх, сутулый мужик с редкой бороденкой и руками, похожими на коряги, встретил нас без лишних слов. Кивнул, принял Злюку, окинул её хозяйским взглядом и выдал:

— Не болеет?

— Нет, — покачал головой поглаживая лошадь. — Но характер скверный, будьте осторожны.

— И не таких видали, — мужик хмыкнул и похлопал Злюку по крупу*. Та дёрнулась, но лягать не стала — видать, уважила возраст. — Куда бы ее определить.

*Круп — это задняя часть корпуса расположенная между поясницей и хвостом включающая крестцовую кость и мощные ягодичные мышцы.

— Третье стойло справа, — вмешалась Рози. — Оно наше.

Конюх глянул на неё и на меня, хмыкнул ещё раз, но спорить не стал. Только буркнул: «Воды и овса как обычно?» — и, получив утвердительный кивок, занялся делом.

Я стянул с телеги сумку — ту, что с книгой и письменными принадлежностями, остальное решил оставить. Воровать в Эфорде вроде не принято, да и ценного ничего у меня нет. Рози уже стояла у выхода, переминаясь с ноги на ногу.

— Проводить? Или сам найдёшь?

— Найду, — поправил лямку на плече.

Девушка фыркнула, и веснушки на носу смешно дернулись. Солнце уже клонилось к закату, но всё ещё припекало макушку. Рози ткнула пальцем в сторону главной улицы:

— Иди прямо до площади. Увидишь дом с зелёными ставнями и петухом на крыше. Там сейчас все по поводу фестиваля и трутся. Отца найдёшь — он либо на крыльце трубку курит, либо внутри с мужиками карту чертит.

— Карту?

— Где столы ставить, где бочки с пивом, где сцену для таких, как ты, — она улыбнулась. — Увидишь. Я к тётке побегу, вещи занесу. Вечером в трактир загляну, если успею.

— Спасибо, — махнул рукой на прощание.

Улица, по которой шагал, называлась, судя по табличке на ближайшем доме, «Мельничный спуск». Название дурацкое — никакой мельницы тут и в помине не было, только кузница, лавка с горшками и дом, из которого пахло свежим хлебом так, что у меня слюна набежала. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не свернуть.

Народ сновал туда-сюда. Мужики тащили доски, женщины — корзины с соломой, дети носились между ног с таким визгом, будто за ними гнались все бесы Мглистой Пущи сразу. Пёс, лохматый и добродушный, лежал посреди дороги и лениво щелкал зубами на особо ретивых мальцов, но вставать не собирался.

Пришлось лавировать между прохожими, разглядывая город. Эфорд был... новым. Это чувствовалось во всём. Дома хоть и строили на совесть, но дерево еще не потемнело от времени, ставни кое-где висели кривовато — видать, торопились. И люди какие-то... настоящие, что ли. Не как в Кернторне, где все хмурые и вечно спешат по делам, и не как в Торнвуде, где оглядываются через плечо, боясь леса. Здесь народ работал, но при этом улыбался. Перебрасывался шутками. Останавливались поболтать посреди дороги, загораживая проход, и никто не возмущался.

Засмотрелся на двух тёток, которые спорили, чей пирог лучше — с ревенем или с яблоками. Спорили громко, но без злобы, и в итоге решили обменяться кусками, чтобы проверить на деле.

Площадь вынырнула неожиданно. Улица кончилась, вышел на широкое пространство, вымощенное булыжником. Посередине — колодец с резной крышей, вокруг — дома побогаче, с лавками на первых этажах. А в центре, у колодца, стояла группа мужиков и о чём-то оживленно спорила.

Сразу заметил дом с зелёными ставнями. И петуха на крыше — жестяного, с болтающимся на ветру хвостом. Прямо как Рози говорила, на крыльце сидит мужчина лет пятидесяти, кряжистый, с сединой в русой бороде и руками, которые даже в покое выглядели так, будто сжимают невидимый молот. Одет просто — рубаха, жилетка, штаны заправлены в сапоги. В зубах — короткая глиняная трубка, из которой вился сизый дымок.

Подошёл ближе и остановился в паре шагов, не решаясь прервать его размышления. Но он сам поднял голову, глянул на меня цепкими зелеными глазами и вынул трубку изо рта.

— Дамиан! Какая встреча, — голос низкий, чуть хриплый. — Что привело в наш город?

— Рози ваша сказала, что на празднике может работа найтись.

При упоминании дочери лицо Ингвара чуть смягчилось. Он ещё раз оглядел меня — теперь внимательнее, изучая потертую сумку, усталое лицо, руки в шрамах.

— Рози, значит, — протянул последнее слово. — Слышал ты истории разные рассказываешь?

— Да.

— Хорошо, — хмыкнул.

— Проходи в дом, там сейчас как раз решаем, кому где стоять. А ты нам позарез нужен. Вчера один шут обещался приехать, так не доехал — то ли лошадь захромала, то ли жена не пустила. Короче, без артистов сидим, а народ без зрелищ скиснуть может.

Мужчина поднялся с крыльца, и я невольно подметил, что ростом он чуть выше меня, но в плечах — шире раза в полтора. Шагнул за ним в дом, внутри накрыло тёплым воздухом, густо замешанным на табачном дыме, мужском поту и запахе жареного мяса. Изнутри доносились голоса — спорили несколько человек, и, судя по интонациям, спорили всерьёз.

— Заходи, не бойся, — Ингвар хлопнул по плечу ладонью, тяжёлой, как кузнечный молот. — Сейчас познакомишься с нашим активом. Только сразу предупреждаю: мельник Торд может ворчать, что ты его место на сцене займешь. Он сам в молодости любил частушки орать, думает, что до сих пор голос не сел. Ты его не слушай.

Переступил порог и оказался в просторной горнице, где за длинным столом сидело человек пять разной степени лохматости и натоплено так, что хоть парься. Печь в углу пылала вовсю, хотя на улице весна уже вступила в свои права — видать, мужики любили тепло. За дубовым столом, заваленным какими-то бумагами, крупой в мешочках и парой кружек с недопитым пивом, сидели все как на подбор — бородатые, красномордые от жара и споров.

— Если ты поставишь бочки с левой стороны, то народ повалит направо, к мясным рядам, и у меня никто пива не купит! — гремел здоровяк в кожаном фартуке, похожий на разжиревшего медведя.

— А мне плевать, куда повалит! — не сдавался тощий мужик с жидкой бороденкой и бегающими глазками. — У меня мясо копченое, оно само продастся. А твоё пойло, даже свиньи жрать отказываются с прошлого года!

— Это кто сказал?! — Медведь, он же, видимо, мельник Торд, вскочил, опрокинув табурет.

— Я сказал! — Тощий тоже вскочил, хотя со стороны это выглядело комично — он доставал оппоненту только до плеча.

— Хватит гавкаться! — рявкнул Ингвар так, что у меня в ушах зазвенело. Оба спорщика замерли, синхронно опустились на места, бурча что-то себе под нос. — Гости заходят, а вы тут базар устроили. Стыдно должно быть!

Все пятеро уставились на меня — от любопытных до откровенно подозрительных.

— Это Дамиан, — представил меня Ингвар, усаживаясь во главе стола и указывая мне на лавку с краю. — Рассказчик историй, тот самый, про которого Линда трезвонит на всех ярмарках.

— А-а, этот, — протянул тощий, которого звали Гуннар. — Слышал. Говорят, ты можешь рассказывать так, что бабы плачут, а мужики кошельки расстегивают.

— Бывает, — присел на лавку.

— Нам как раз такой и нужен, — кивнул третий мужик, лысый, с окладистой бородой и хитрым прищуром. — Я, кстати, Бьорн, кузнец. Если подкову потеряешь — приходи.

— Обязательно, спасибо.

— Так, — Ингвар хлопнул ладонью по столу, отчего подпрыгнули кружки. — Давайте по делу. У нас артист есть. Теперь решаем, куда его ставить.

— На сцену, ясное дело, — буркнул Торд, все еще обиженный на Гуннара.

— А то я без тебя не догадался, — отрезал Ингвар. — В какое время. Утром у нас зазывалы, днём — состязания, вечером — песни и пляски. А рассказы...

— Рассказы на закате, — подал голос четвёртый мужик, молчавший до этого. Он был самый старый из всех, с глубокими морщинами на лице и белыми, как снег на Холодных Кряжах, волосами. — Когда солнце садится, народ уже нагрузится пивом, но ещё не окосеет окончательно. Самое время для историй.

— Старый Эйрик дело говорит, — кивнул Ингвар. — Значит, на закат и ставим.

— А деньги? — влез Гуннар.

В горнице повисла тишина. Все переглянулись. Сейчас явно начнётся самое интересное.

— Хм-м... — протянул Ингвар. — Обычно зазывалам по три медяка да пойло бесплатно. Но тут случай особый. Линда говорила, что Дамиан за так не работает.

— Я вообще-то здесь, — напомнил о себе. — Могу сам сказать.

— Говори.

Обвел взглядом собравшихся. Пятеро мужиков, которые решают, сколько потратить на такого проходимца, как я. Знакомая ситуация. Главное — не продешевить, но и не наглеть.

— Обычно я беру серебрушку за вечер. Но поскольку дело праздничное, а народу будет много... — сделал паузу, — могу и за половинку. При одном условии.

— Каком? — насторожился Торд.

— Еда, ночлег на два дня и лошади моей овса хорошего, не того, что с прошлого года остался.

Мужики переглянулись. Эйрик вдруг засмеялся — сухо, будто камни пересыпал.

— Слышали? Дело говорит. Мы тут спорим, а он про лошадь думает.

— Половина серебрушки это много, — заныл Гуннар.

— А ну заткнись, — оборвал его Ингвар, и тощий мгновенно замолчал. — Ты, Дамиан, правда так хорош, как говорят? Или Линда приукрасила? Она баба добрая, может и преувеличить из жалости.

— Проверить хотите? — усмехнулся.

— Хотим, — кивнул Ингвар.

— Расскажи что-нибудь, — предложил Бьорн-кузнец. — Прямо сейчас. А мы послушаем.

— Хорошо, — откинулся к стене. — Тогда слушайте. Только пива налейте, а то в горле пересохло.

Торд моментально подвинул мне кружку — почти полную, с густой белой пеной. Я отхлебнул для приличия, хотя пиво оказалось кисловатым. Гуннар, похоже, был прав насчёт качества, но я благоразумно промолчал.

— История эта случилась недалеко отсюда, — начал я негромко. — В Торнвуде, на опушке Мглистой Пущи. Слыхали про такое место?

Мужики согласно закивали. Торнвуд знали все. И про Пущу — тоже.

— Так вот. Года три назад зашел я в Торнвуд промозглой осенью. Дождь лил как из ведра, ветер выл так, что даже собаки попрятались. Добрался до трактира, сижу, греюсь. И тут входит мужик...

Я сделал паузу, отпил еще пива. Мужики за столом замерли.

— Мужик как мужик, промокший до нитки, злой. Заказал грогу* покрепче и сидит, бурчит что-то под нос. Я сначала не вслушивался, но потом трактирщик мне шепнул: это, мол, Йенс, дровосек. Хороший мужик, работящий, но вот беда — вторую неделю из леса без дров возвращается. Зайдёт в Пущу, пройдёт немного — и обратно выходит, с другой стороны. И так каждый раз. Блуждает.

*Грог — это горячий алкогольный напиток представляющий собой смесь рома (реже коньяка или виски), горячей воды (или крепкого чая), сахара или меда, а также пряностей (корица, гвоздика, лимон). Крепость обычно составляет 15–20 градусов, напиток отлично согревает и обладает пряным сладким вкусом.

— Бывает, — хмыкнул Эйрик.

— Только Йенс в лесу сорок лет прожил, каждую тропинку знал. А тут — как отрезало. И главное, зверьё лесное тоже взбесилось. Волки воют не по-волчьи, совы молчат, а по ночам из чащи свет идёт — зеленоватый такой, будто кто-то фонари со мхом развесил.

Гуннар нервно дернулся.

— И чего там было?

— А то и было, — понизил голос. — Решил я с Йенсом поговорить. Подсел к нему, разговорил. И рассказал он мне, что перед тем, как всё это началось, нашёл он в лесу странный камень. Большой, с человеческую голову, и весь в узорах, будто его не природа сделала, а кто-то вырезал. Красивый камень, блестит. Ну, Йенс и притащил его домой — думал, во дворе поставить, для красоты.

— Дурак, — выдохнул Торд. — Кто ж из Пущи камни таскает?

— Вот и я о том же, — ухмыльнулся. — А камень тот был не простой. Старый, очень старый. Еще до того, как люди в этих краях появились. И спал в нём кто-то... или что-то. А Йенс его разбудил.

В горнице стало тихо. Даже дрова в печи перестали трещать.

— И что дальше? — не выдержал Бьорн.

— А дальше я предложил Йенсу отнести камень обратно. Он сначала упирался — мол, моё, законно нашёл. А я ему говорю: ты зайти не можешь, потому что лес тебя не пускает. Чужое взял, теперь отдай. Долго мы спорили, но к утру он согласился.

— Отнес?

— Отнес. Вдвоём пошли. Камень тяжёлый, зараза, еле дотащили. Положили на то самое место, где он его нашёл. И знаете что?

— Что? — хором спросили мужики.

— Ничего, — улыбнулся. — Перестал лес кружить. И волки замолчали. И свет по ночам пропал. А на прощание, когда мы уже уходили, ветер донес из чащи голос — тихий такой, будто листва шелестит. Спасибо, говорит, редко кто возвращает.

Замолчал, допил пиво. Тишина в горнице стояла такая, что слышно было, как за стеной мышь скребётся. Эйрик хлопнул ладонью по столу:

— Врёт! — но сказано это было с таким восхищением, что все рассмеялись.

— Хорошая история, — вступился Ингвар. — Так складно, что сам почти поверил. А про камень — откуда знаешь? Я в молодости тоже про такие слышал, только на севере, у Кряжей.

— Работа у меня такая — слушать, — пожал плечами. — Люди рассказывают, а я запоминаю.

— Ладно, убедил, — Ингвар полез за пазуху и вытащил кожаный кошель, тяжелый, солидный. — Сколько там, половинка?

— Полсеребрушки за завтра.

Он отсчитал монеты — пять медяков, но не простых, а хороших, полновесных. Положил на стол передо мной.

— Держи. Это задаток. Завтра после выступления ещё столько же получишь. Идёт?

Взял монеты, взвесил на ладони. Честно, не обманул. Даже чуть больше, чем пол серебрушки, если пересчитать.

— Идёт.

— Пошли ужинать, — поднялся Торд, забыв про обиду на Гуннара. — Моя баба барашка зажарила, на всех хватит. Рассказчика тоже приглашаю. Заодно ещё чего-нибудь расскажешь, пока жрать будем.

Улыбнулся, пряча монеты в кошель.

— Расскажу, но вы должны заплатить.

Мужики загоготали, зашумели, задвигали лавками. Ингвар хлопнул меня по плечу — ощутимо, но без злобы.

— Нормальный ты мужик, Дамиан. Рози права была — стоило тебя дождаться. Пошли, накормим.

Вышел из горницы вслед за ними, чувствуя в кармане приятную тяжесть монет и где-то под рёбрами — тепло от того, что в этом городе меня приняли. Хорошее место.