Лисье сердце

1.

Здравствуй, Ольга. Я понимаю, что ты меня не знаешь, но наверняка наша общая мама тебе рассказывала в своих письмах об сестренке Иу, что живет в глубине подмосковного леса, близ города М.. Я знаю, что ты не отвернешься от своей сводной сестрицы и выслушаешь ее как на духу. Я хочу покаяться тебе в том, что имею желание стать человеком.

Я слушала рассказы мамы Фок о тебе, о том, как ты ужилась с людьми. Она говорила, что это ненадолго. Люди не вечны, как физически, так и морально. Но ты прижилась и вот уже более девяноста лет живешь исключительно в человеческом обществе, пять из которых как настоящий человек.

Я недавно встретила Фок, вернувшись сама от людей. Она ничем не изменилась: такая же бурая шкурка, прекрасный мех, мама, как и прежде, следит за чистотой, чего не дождешься от обычных лис; когда она говорит о лесе, о своей охотничьей жизни ее глаза выражают уверенность зверя, в них не таится тяжелых мыслей, как может таиться у человека, ушедшего в отшельники. Она думает только о еде, о своей норе и о скором сезоне гона у лисиц. Она даже не размышляет о том быть ей с каким-нибудь лисом или нет. Она будет, если ее возьмут. Она стала лисой до мозга костей и что велит ей инстинкт тому она и поддается. Но, Фок как будто просыпается, вспоминая о тебе, обо мне и о других четверых наших сестричках, разбросанных где придется по Европе, и говорит, что сожрет того лисенка, в чьих жилах потечет кровь девятихвостой лисы, чтобы не отдать ее людям, которые как известно манят нас своей пагубной человеческой любовью. Когда она рассказывает о них, то тут же превращается в мстительную женщину, готовую выгрызть печень первому попавшемуся ей на пути мужчине. В глазах ее горит огонь, шкурка меняет цвет на серебристый холодный оттенок с чернотой, и она распушает до того спрятанные восемь хвостов. Скалится в бешенстве и даже слюна брызжет у нее из пасти, когда затрагивается тема людей. Она становится такой злющей, что мне страшно описывать это, несмотря на расстояние, которое нас отделяет.

Передавая конверт, набитый клочками бумаги твоего письма, Фок сообщала, что ее дочь по имени Ольга умерла, и что теперь у нее нет такой дочери. Я так испугалась за тебя, что у меня выступили слезы. А она только больно укусила меня за ухо, и запретила разводить нюни. А потом, Фок рассказала в немногих словах, что тебе удалось окончательно стать человеком. Я была рада, что ты все еще жива и то же время известие о том, что лиса может стать полноправным человеком, до сих пор оглушает меня своей фантастической возможностью. Мама наша никогда не распространялась о том, что надо предпринять, чтобы осуществить превращение. Более того спрашивать ее об этом, значит быть ею убитой.

Я боялась, что она разорвет меня, когда кляла людей всеми чертями. Разве я могла поведать ей историю своей жизни после того, как мы разошлись? Конечно, нет. Но я поведаю ее тебе. Но, давай все по порядку.

***

Мама прожила долгую жизнь, если верить ей то, выходит, что она родилась в эпоху ренессанса в четырнадцатом веке в Европе. Видела ли она известных людей того времени, произведения искусства скульптуры и живописи воочию, этого она не описывала. Когда я с ней сошлась впервые как будущая девятихвостая лиса, она повествовала мне только о своих мужчинах, уча как не следует делать, рассказывая о своих ошибках.

Думаю, она и тебя поучала. Писала о своих любовниках, как говорила мне. Поэтому не буду упоминать о ее предыдущей жизни, ведь у мамы Фок она слишком длинна, мне не хватит бумаги. Нас касается с тобой только ее жизнь, связанная с нашей судьбой.

Мне повезло гораздо больше, я провела со своей матерью все свое детство до зрелости. Но лисье детство, длящееся весну и лето, нечета человеческому. Ты родилась в людском обществе и была полноценным его членом, я же родилась лисицей и жила до определённых моментов в лесу среди зверья и многолетних деревьев. Несмотря на это обе тянемся к людскому обществу. Прости маму за то, что она передавала устно некоторые из твоих писем.

Ох, бедная моя сестренка, недолго же мама воспитывала тебя. Она сообщила мне про русского интеллигента, за которого вышла замуж не по любви, а лишь из-за его высокого положения. Спустя десяток лет к ней пришла страсть в виде молодого офицера из Москвы, с которым у них завязалась любовная интрига. Дошло вплоть до того, что они вместе путешествовали с ним по Италии. Общество осуждало их яркую страсть, и мама металась между желанием и честью (что явно странно для девятихвостых лисиц). От этой любви родилась девочка. Слава Богу, мамин официальный муж нашел в себе силы взять ребенка на свое воспитание. Но, тем не менее, Фок не смогла разобраться в своих чувствах и накануне революции после самоубийства любовника под колесами поезда, ушла в лес. На этом моменте, она клялась, что это окончательное решение. Но как показала практика, Фок как всегда плутовала.

В лесу Фок почувствовала себя на приволье и вела жизнь обычной лисы, спрятав свои хвосты и окрасившись в рыже-черный цвет. В этом же лесу она и встретила моего отца - обычного рыжего лиса.

Думаю, что это был самый короткий роман в ее жизни. Когда папа отбил маму у другого самца, они обнюхались, и он сделал ей лисят без всяких игр и предварительных ухаживай, хотя у многих лисьих пар это бывало нередскостью.

Я родилась после тысяча девятьсот семнадцатого года. Но когда именно моя мама назвать не решалась, поскольку в облике лисицы она забывала считать года. Может быть, в тысяча девятьсот двадцатом году, а может и в тысяча девятьсот двадцать пятом. В общем, я была не в первом ее лисьем помете после ухода из общества. Но точно знаю, что пока не встречала в нашем лесу и близ его лисицу с серебристым мехом и с несколькими хвостами, которая бы не являлась моей матерью, впрочем, как не встречала бы человека, вид которого приняла лиса.

Когда твоя рассказчица была совсем маленькой, она носилась как зверенок по опушке леса, перескакивая через падалицу и витиеватые корни деревьев, толстыми змеями торчащими из-под земли, вместе со своими братишками и сестрёнками, такими же зверятами, как и она сама. Представляешь, как это охотиться на полевок? Ты сначала прислушиваешься к писку или скрежету того, что таится под землей, а потом резко напрыгиваешь на совсем близкий звук. Этот пушистый легонький мешочек с двумя мазутным глазками-бусинками перекусываешь пополам, так что слышен хруст поломанных косточек и с быстрой съедаешь тушку. Не дай Боже немного помедлить, отберут! И даже не дадут посмаковать кишочками. Знаешь ли, какие проворные были мои братишки, и какие хитрые мои сестренки? Конечно, нет! Ты же родилась одна-одинешенька. И мне кажется, что мое детство прошло куда более веселее.

Прости. Может, я горячусь, но не могу теперь вспомнить без умиления и улыбки, что когда-то я была животным в самом прямом смысле этого слова. Как же приятно было шлепать пойманную мышку, если удавалась возможность побыть с ней наедине, катать ее, когда она еще полуживая, тщетно пыталась предпринять попытку бегства, то замирая, то мельтеша маленькими лапками прочь от меня. Смотреть на беспомощных существ, заигрывать их до полусмерти, было ужасно интересно, я не представляла, что такое есть гуманность и милосердие. Я откусывала лягушке лапку, и она, с трудом ковыляя на трех, надеялась спрятаться в луже, откуда я ее вынимала и подбрасывала, чтобы та вновь пыталась доковылять до места. Не всегда я и ела то, с чем игралась, и даже не закапывала на случай, а, казалось бы, тогда еще все человеческое мне было чуждо. Но зачем тогда ради удовольствия мучила животных? Да и после, когда начала осознавать, все равно трудно было удержаться от игры с мелкой едой.

Ох, не могу удержаться о том, чтобы не написать, какое тепло испытываешь от маминой шкурки и шкурок своих братиков и сестренок, когда мы спали все вместе в одной, насквозь пропитанной нашим запахом норе. Все семеро мы устремлялись, чтобы испить маминого молока, толкались и ругались, тут же на месте дрались за место у сосца. Мама ворчала на нас за эту возню. И одна хилая сестренка, так и умерла, не выдержав конкуренции.

Мама наша, как ты знаешь, не отличается добродушием и вряд ли она дала бы ей издохнуть, если у Фок не был столь слаб материнский инстинкт. Но подобно тому, как привыкла бросать человеческих детей, Фок так же не церемонилась и со своими лисятами. Но все же материнское тепло и забота нам были привычны. Вряд ли бы я испытала азы конкуренции, если бы родилась человеческом обществе. Там я скорее бы появилась на свет одна и не пришлось бы кусаться и драться за место у груди матери. Хотя и человеческим детям не всегда приходится питаться вдосталь. В этом я убедилась потом. Уж лучше детство провести лисой. Мало для этого нужно времени, зато сколько воли и свободы испытываешь будучи животным. Человеческие дети – сами зверята, которых дрессируют родители, но в отличие от лисьих щенков их не держат в клетке морали и принципов.

Папа куда более стремился позаботиться о потомстве. Но что с него можно было взять, если он был обычной лисой. Разве он понимал, что его гражданская жена является мигерой? И что всего лишь забывается в своем зверином обличие от прошлой жизни, как иная бы женщина забывалась о своем высоком происхождении в объятьях пастуха. Ей просто надо было острых ощущений, и она их вдоволь получала. Вечное копошение с папой, кусание за шкурку на спине, за ноги и даже за хвост - вот какую благодарность получал за обычную семейную жизнь отец. Он всегда и сам отвечал ей, игрался с ней. Но в ее игре было что-то дикое, противоестественное как для лисы, так и для человека. То была дикость сумасшедшей женщины, и то были первые годы ее в качестве зверя, еще не отошедшего от мира людей. Позже мама стала куда более спокойной и обыкновенной, чем вначале своего существования в лесу.

***

Вначале августа нас оставалось четверо. Одну сестренку Туи утащила хищная птица, когда та слишком отдалилась от опушки леса, выйдя на поляну, а другую Ию – волк, когда она не сумела быстро убежать в укрытие. Мы были вполне взрослыми, и папа незаметно стал навещать нас реже, а мама все более злилась за то, что мы совершенно не ведем себя как зрелые лисы, устраивая свары и катаясь колесом друг с другом из-за принесенной живой дичи, которую должны по идеи убить.

Однажды, когда мама и папа отсутствовали, странный незнакомый запах чужака послышался вдали. Мы поспешно укрылись в норку, заслышав хруст веток, шуршание листвы, а чуть позже и глухой лай. А после началось какое-то сумасшествие. Появившаяся собака стала разрывать нашу нору. Она скулила, пытаясь пробраться внутрь всем своим со своим прямоугольным телом, но куда ей было до гибкой вытянутой лисы. Выходила и общалась с человеком, который своим игривым голосом подбадривал ее с другого входа у нашей норы, где раньше жили чистоплотные барсуки, но которые ушли из-за того, что папа периодически оставлял им неприятный сюрприз из фекалий на пороге. После мы почувствовали запах горелой листвы и веток, который быстро перешёл в дым. Когда совсем уж стало нечем дышать, и кружилась голова мы опрометью повыскакивали наружу, и тут же двое из нас оказались быстро схвачены за шкирки ловкими сильными руками, которые не боялись укусов и могли увернуться от них. За еще двоими погналась собака. Вскоре она притащила задушенного в зубах братика Чхи.

Руки, схватившие нас, пахли сухими поленьями и листвой. Они проворно связали нам лапы кожаными ремнями и запихнули в прочный мешок, издававший запах овса и в котором впоследствии я нашла несколько зерен и проглотила их по дороге.

Оба мы с братом Аф ворчали друг на друга из-за тесноты, насколько хватало нам сил, а Чхи прижимался к нашему меху и не шевелился. Ему явно было легче всего пережить эту поездку. Снаружи, как только начиналась грызня нас била тяжелым кулаком одна из рук. Собака скулила и ей говорили что-то вроде: «Успокойся, Трезорушка». Долго и нудно тянулось время. Мешок явно был повешен на спину, и Аф, как только начинал ковырять его острыми когтями, получал по голове. Но вскоре он, как и я поник от практически отсутствия в мешке воздуха.

Нас поймал настоящий великан, который позже как я узнала, оказался лесником. Он полумертвых разъединил нас с Аф по двум деревянным клеткам с обгрызенными прутьями и слабо пахнущей другими лисицами подстилкой, предварительно развязав лапы. И тут, несмотря на всю свою зачумленность, я глядела на него прямо, подняв тяжелую голову. Два голубых как небо глаза посреди темного от загара лица уставились в мой испуганный взгляд. Глубокие борозды пролегли на его лбу, хоть сей хлеб. Он гладил жесткую с сединой бороду, всматриваясь в меня, и какая-то электрическая искра пробежала между нами, будто я поняла, что это человек, а человек понял, что лисица, на которую он смотрит, умеет соображать.

Раньше глядя на ворону или мышку, я в то же время получала и цель, я знала чего ждать от дичи. Все само выстраивалось в голове, мысли имели вид линии, на конце которой было желание. Теперь же я получила власть над этим желанием, власть делать что-либо в противоречие с собственным инстинктом.

-Вотъ какаой махонький, посмотри, - подозвал мужчина собаку. Та, взвизгнув, тут же вперила в меня свои темные круглые глаза и гавкнула. Я была самой маленькой из помета, можно сказать недомерок. Я же прошипела в ответ и гавкнула сама. Забилась, ощетинилась, несмотря на отсутствие сил, и сама не ожидая ругнулась внутри сознания. А собака прыгала и вертелась вокруг своего хозяина от наплыва азарта.

-А бойкая лисенка, - и лесник рассмеялся ртом, в котором было еще много крупных желтых зубов.

Мужчина ушел вместе с мешком, в котором было тельце Чхи. Он принес нам немного хлебной похлебки, которую впрочем, ни я ни мой брат не захотели есть. Аф долго продолжал лежать без движения, пока совсем не зачах. Должно быть, моральный шок поразил его глубже физического.

Уже глубоким вечером, когда луна ярко светила на небе, лесник, решив проведать нас, доставал размякшее тельце Аф из клетки. Я учуяла от его рук запах родного дома – запах меха Чхи, перемешанный с запахом свежего мяса, от которого поворотило, и я отвернула свою мордочку. Должно быть, лесник это заметил, и я почувствовала, как тяжело давя и в то же приятно, поглаживает грубый палец и скребет острым ногтем у меня за ушком. Слабый запах мяса остался на моем мехе. Мужчина сказал мне какое-то ласковое слово и ушел с телом Аф, оставив бедную уставшую лисичку в одиночестве ночи.

Я знаю, что девятихвостые лисы обладают силой очаровывать мужчин, порой сами того не понимая. Должно быть, уже тогда силы пробудились во мне и грубый слишком простой и оттого легко поддающейся гипнотической силе, лесник, не понимая и не анализируя, действовал по наитию со мной мягко, будто влюбленный в свою пленницу султан, посадивший ее в клетку, а не охотник, решивший освежить пойманную лису.

Я страдала бессонницей. Ранее присутствие моего братца успокаивало, приближало к дому и отгоняло страх одиночества. Но теперь он грыз меня. Слишком резок случился этот переход. Я не могла просто так что-то делать, не зная, что за спиной находится мама или кто-нибудь из родни.

Человек проявил ласковость, и, несмотря на то, что я бы все-таки хотела быть свободной, готова была отдать свою шкурку и уйти к своим умершим братьям. Раз человеку так угодно, то чего мне опасаться? Наверное, такое ощущение было первым на пути к тому, что меня покидала звериная натура. Инстинкт самосохранения приглушался, на его место приходила воля.

Сон пришел только под утро, когда вокруг стало смеркаться. Он сел тяжело на веки будто накрыл только еще зарождавшееся сознание темной ширмой.

Когда я проснулась, мужчина уже стоял надо мной. Казалось, он что-то произнес, но то ушло вместе тяжелой тенью сна. Не знаю, какое-выражение было до того, как я взглянула на его фигуру, но тот хитро прищурился и отвел руку от бороды, которую, может, поглаживал до этого. Будто рябь мыслей пробежала в его ровном взгляде.

Хотя я и отказывалась, мужчина принудил меня, уговаривая, и не боясь, грубо гладя по головке. Боже! Меньше суток прошло с нашего знакомства, а он уже начал относиться ко мне, будто к собственной собаке. Воистину девятихвостые лисы обладают магнетической способностью. Он оставил меня в клетке, хоть я и надеялась на скорейшее разрешение своего одиночества. И ему суждено было продлиться недолго.

Несколько дней прошло, и картофельная похлебка уже притягивала к себе, поскольку проснулся голод. Я грустила в клетке, и новое чувство просыпалось в виде тоски по обществу. Понимая, что это общество может составить человек или его собака, я тосковала по тому, чтобы увидеть первого, и радовалась при малейшем признаке близости мужчины, пускай он ко мне даже не подходил. Мне была отрадна то тень человека, которая падала на частокол из молодых сосен вокруг его территории, либо же хлопанье входной калитки, и лай Трезора на громкий окрик. Сердце замирало, и я надеялась, что ко мне подойдут. Только иногда мужчина подходил и заглядывал своими голубыми глазами в мои открытые и внимающие его взгляду глаза. Он чесал свою бороду, что-то обдумывая, и как бы не найдя у себя ответа, схаркивал на землю, поднимая обратно лицо полного негодования.

Три ночи провела я под навесом, рядом с горой поленьев для топления печи. На утро четвертого дня ко мне пришел человек. В руках у мужчины был мешок, и сознание подсказало, что сегодня освежуют и мое тело. Это было странно. С одной стороны хотелось выбежать, когда сильные руки только тянулись к шкирке, с другой поддаться, ведь лесник как бы оставался единственным, кого я знала поблизости, но в любом случае, я бы не смогла убежать, слишком силен был этот великан.

Он связывал мои лапки, надавивши на шею коленом, хотя я и не думала дергаться. Полупонимая, не зная чему верить: инстинкту ли или желанию остаться с человеком, я просто дала делать то, что от меня требовали, а именно не сопротивляться. И вновь погрузилась в тот же мешок, в котором слабо читался запах моей родни, а, следовательно, запах дома. Это придало какую-то силу, и инстинкт вновь заговорил. Лапы сами начали делать копающие движения, человек, стиснул меня, прижал к телу, и я почувствовала его совершенную власть. Казнить или миловать – я мысленно разрешала сделать ему выбор.

Слишком долго нес он меня в мешке, так, что даже тело затекло, а после я очутилась на все еще зеленой и лоснящейся от августовского солнца поляне. Лесник, развязав свою добычу, выпустил ее на свободу, и я увидела на его лице что-то наподобие улыбки недалекого человека, но эта улыбка была настолько простодушна, что я улыбнулась бы ему в ответ, если бы могла.

Некоторое время мы стояли молча. Я не бежала, будто разочарованная таким поворотом событий, а он все смотрел и через несколько секунд топнул на меня огромной ножищей. Лапы сами понеслись вперед, но в скором времени я приостановила их и, обернувшись, посмотрела на мужчину, вытянув голову, поскольку успела отойти ниже. Он же, схаркнув и громко выругавшись, послал меня к черту, а потом неспешно пошел от поляны.

Позже, прочитав Тургенева, я поняла, что сцена из моей жизни оказалась похожа на то, если бы этот лесник был Герасимом, а я - Муму. Но отличия между книгой и нашей ситуацией было в том, что Герасим не мог отпустить свою собачку, поскольку слишком к ней привязался. А мы с моим человеком общались мало, поэтому он решил, видимо, что лучше послать меня к черту, чем связываться с лисой с человеческим взглядом.

2.

«Неужели, я люблю? Неужели, я любима?» - вот первые осознанные вопросы, возникшие в моем дурацком сознании. Некоторое бродящие внутри чувство придавало духу жить.

Везде мерещился его образ. Казалось, вот-вот выскочит из кустов собака, ее окликнут, и следом за ней появится мой Герасим. Большой, складный, с длинными как у мельницы крылья руками и начнет зазывать к себе обратно. Но этого не случилось, более того, он отнес меня по другую сторону реки, так что даже запах его следа пропал. И я постепенно успокаивалась. Когда выпал первый снег, не до того уже было. Поиск хорошей норы волновал в первую очередь.

Не вижу чего-то ценного в том, чтобы уделить место описанию лисьей жизни в сосновом бору. В ней не было ничего сверхъестественного. Я жила в дремоте зверька, забывая во время бодрствования о зародившемся огоньке сознания, а во сне он будто вспыхивал, и хриплый лай Трезора раздавался в ушах, а Герасим гладил меня за ушком.

В лесу в то время было не спокойно. Даже в такой глуши как у нас отдавалось эхом гражданская война. То и дело слышались отдалённые запахи человеческой одежды, смешанные с запахом пороха и грязи. На первом снегу иногда можно было встретить след от ноги, петлявший между молодыми сосенками, а иногда даже следы от пуль на них. Но только тень людей я встречала. Самого человека – крайне редко. То обычно было далекое пятно или множество пятен. Бывало, отдаленно слышался гул выстрелов. И только через лет десять утихло это брожение человеческих дрожжей. А потом мимолетной оглушительной волной Великой Отечественной войны началось вновь, чтобы окончательно оставить наши лесные края.

Но я забегаю вперед. А сейчас хотела бы рассказать о забавном случае, произошедшем по моей вине и который заставил держаться на расстояние от полюбившегося лесника.

В марте началась линька, и шкурка за пару месяцев с рыже-черной сменилась на черно-серебристую, как была у мамы Фок. К тому времени уже прошел период гона, и лисицы начали выращивать потомство. Я же, не чувствуя все еще зрелости уклонялась от спаривания с самцами, что сделать было не так-то просто: какой-нибудь молодой лис, забегая на мою территорию, мог долго шарить вокруг норки, отчего приходилось поспешно ретироваться, ведь я не любила драки, которой могло окончиться его ухаживания.

Постепенно, исследуя местность вдоль реки, спускаясь против ее течения, я уловила слабый знакомый душок, то был дух Трезора, который пометил дерево. Скорее двигаясь по интуиции, нежели по запаху через недели две я уже подобралась к сторожке лесника, которая могла показаться целой крепостью, поскольку была огорожена вокруг острым частоколом из тонких сосенок. Всего лишь в нескольких километрах уже имело начало небольшая деревенька Ч., примыкавшая к такому же небольшому городишку, который уже после разросся и осовременился.

Одновременно ощущая ностальгию былого страха перед одиночеством и опасностью, я все равно стремилась к сторожке. Казалось, я за тем и иду, чтобы меня освежевали. Не пытаясь разобраться в чувствах, одни из которых благоразумно под тяжелым действием инстинкта кричали «Беги!», а другие вызывали желание вновь почувствовать сердечное тепло, я все же решилась просто побыть рядом с забором, хорошенько обнюхать его и попытаться уловить новые встревоженные во мне ощущения. Осадок, улегшейся за почти год отсутствия, вновь был взбудоражен, нечто невыразимо интересное совершалось в голове и душе. Процесс сознания возобновился, но то уже было сознание взрослого животного, а не только оформившегося лисенка.

Одной фразы лесника по ту сторону забора хватило, чтобы душа заныла, будто я встретила давнего своего приятеля, которого долга ждала. Настолько родным и привычным стал этот человек для меня за год только лишь потому, что приходил во сне.

Придерживаясь на расстояние, я следила, как он выходил в лес с собакой. Мужчина нес с собой запахи меха, кожи, куриного помета (видимо, на дворе разводил куриц) и пота. Герасим был несколько небрежен в соблюдение чистоты одежды и тела, но, тем не менее, я полюбила его и таким, этот запах не казался лисе таким уж неприятным, как мог показаться человеку. Лесник ничем не изменился за прошедший год. Во всяком случае, в фигуре. Я старалась держаться на расстояние, не оставляя следов. Трезор являлся хорошим охотником, и чтобы не дать себя обнаружить пришлось найти нору в нескольких километрах от жилища полюбившегося мне человека.

Потомства я не имела, жила исключительно ради себя, не маясь при этом неудовлетворенным инстинктом к воспроизводству – еще одна человеческая черта. Была как студентка на период летних каникул. Делала, что хотела, но понимала, что так или иначе этому придет конец через несколько месяцев. Почему придет конец? Наверное, потому, что я все-таки, считала, что второй раз лесник меня не помилует.

Воля приглушала страх смерти. Чего мне было бояться в случае ее исхода, Ада ли Рая? Я была только неопытным зверьком, жизнь которого всего лишь эпизод в жизни человека.

Именно то, что я блуждала возле места, где меня спокойно могли убить, наверное, было первым проявлением мазохизма чувств. Много противоречий испытывала в себе, но в одном была уверена, что когда, заслышав, как мой лесник идет на охоту и грубым голосом общается с собакой, хотелось быть на месте Трезора, чтобы просто побыть рядом с Герасимом. Я ревновала к собаке. Что еще больше заочно усиливало привязанность.

Но эта ревность была ничем в сравнение с тем, которую испытала я, когда Герасим по другую сторону забора со своей грубоватой лаской, принадлежащей только мне, говорил что-то в приветливом тоне существу по имени Муся.

Прямо мурашки пошли по спине, когда интуиция подсказала, что у меня появилась соперница. И действительно, после увидела небольшое, гибкое серенькое существо с маленькой головкой и круглой мордочкой, аккуратно ступающее по частоколу. То была кошка, даже скорее котенок. Сейчас легко называть вещи своими именами, а тогда, это было необъяснимое существо, я не знала кусачее ли оно, и необходимо было присмотреться, чтобы понять к кому я так жестоко ревную.

Только тогда мои чувства заставили окончательно покинуть инстинкт, и я начала активные действия. Под забор подкопаться было непросто - слишком глубоко сидел частокол, а вот перескочить через него, пользуясь поваленной рядом сосной, было намного легче. Тем более, поваленное дерево находилось на той стороне, где не стояла будка Трезора.

Пользуясь этим моментом, и перепрыгнув через частокол, я подошла к дому, разыскала нужное место для обзора. Опираясь передними лапками на поленья, через засаленное стеклышко маленького оконца я увидела Герасима, сидевшего в тяжелом самодельном кресле за столом и задумавшись, смотрящего в одну точку. Позже я узнала, что то, были часы в виде резного домика с кукушкой и двумя висящими снизу на цепочке железными шишками (странная роскошь в этакой бедной холупке). На тонкой лавке, протянутой вдоль стены сидела Муся, зажмурив маленькие глазки, будто улыбаясь своему уютному положению. На ее лице читалось довольное выражение. А когда она открыла глаза и посмотрела на мой наблюдающий сквозь замутненную лужицу стекла глаз (поскольку лавка находилась напротив окна), ее выражение приобрело настороженный характер. Сидящий человек обернулся в мою сторону. И снова электрическая искра прошла по шкурке и ударила в сознание, когда на полсекунды я встретилась с голубыми глазами лесника, метнувшими нервный испуг в мою сторону. Дыхание сперло, и я только успела отойти от окошка, заметив, что Герасим вскочил. Как ненормальная, не думая найду ли выход со двора, побежала прямо к будке Трезора, не боясь охваченную азартом собаку. Я очень страшно прошипела на нее, вскочив одновременно на крышу будки, стоящей вплотную к частоколу. И слыша за собой ругань лесника, каким-то невероятным образом забралась наверх по совершенно отлогой стене и утекла в лес.

Позже на воротах появились нарисованные углем кресты. Должно быть, Герасим принял меня за нечистую силу.

Преследования не наблюдалось, но страх был настолько велик, что я несколько дней не выходила к сторожке. А ревность настолько усилилась, что сама пинала меня под зад. Кошка не казалось мне уже такой страшной, она явно была не сильнее хорька, с которым я обычно не соперничала, когда видела, что тот поймал какую-то дичь. И как такое слабосильное существо могло привязать к себе моего человека? Негодованию не было предела. Герасима я прощала, а кошку – нет.

Я с чуткостью смотрела, когда Муся вновь, будто рисуясь, спокойно прохаживалась по частоколу, обходя вмененные ей по какой-то нелепости судьбы владения (наверное, по той же самой, что и сделала именно из меня девятихвостую лисицу). Она не успела заметить лисы, когда я достигла места, где лежала поваленная сосна. Не понимая, что делаю, всего лишь поддавшись сильному порыву ненависти, я вскочила по дереву и пролетела через частокол, всего лишь на долю секунды задержав лапки между торчащими кольями. Прыгнув на землю, я уже держала кошку в стиснутых намертво зубах. И точно это была мышь, еще раз сжала их на шее Муси, услышав знакомый хруст. Тельце кошки повисло бурдюком, больше она не шевелилась. Более спокойная, чем в прошлый раз, я решила не рисковать с собакой и метнулась туда, откуда слышался запах куриного помета. На противоположной от собачьей конуры стороне дома клевали и расчесывали землю лапками несколько белых куриц. Они переполошились: визгливо закудахтали, забегали, когда мимо них промчалась лисица с зажатой добычей, которая быстро прыгнув на куриный домик, а после, перескочив через частокол, будто и не появлялась во дворе.

Такое легкое, беззащитное существо я чувствовала в своих зубах. И чего Муся мне сделала, что я с ней так обошлась? Было в этом убийстве что-то стыдное, ведь не из-за голода поплатилась жизнью бедная кошка. И к ней по-прежнему ревновали, будто не было вины этого создания в том, что лесник говорил с ней приветливо и позволял сидеть у себя на лавке.

Я не представляла, что делать с тушкой, принесенной к норе, и чувствовала, что совершила очень нехорошее дело. Даже раскаивались - и снова человеческая черта. Буду считать их, это уже вторая. Легче не стало. Муму была уже не нужна своему Герасиму, он считал ее чертом в лисьем обличии. Тяжесть на сердце ушла, если бы я сама стала кошкой.

Обнюхав трупик, запечатлев в памяти беленькие мраморные разводы на шкурке, молочные лапки и усики, я впервые решила похоронить добытое без цели затем откопать и съесть, как в случае с обычной едой. Ложась спать все прокручивала в уме образ Муси и представляла как хорошо было бы под ее личиной проникнуть в дом, чтобы так же от удовольствия жмурится, глядя на хозяина.

Девятихвостые лисы двуличны. Я, наверное, тогда знала, что могу принимать образы просто не давала в этом себе отчет. И зачем? Наверное, затем, чтобы потом сказать: «ах, какая ты молодец, лисонька, все у тебя получается само собой», т.е. чтобы не требовать с себя то, что должна уметь делать, а просто радоваться своему случайному везению. Третья человеческая черта

Во сне мне виделось, как я уменьшаюсь, становлюсь легче. Острая мордочка втягивается, а на животе растет белое пятно, переходящее на лапы. Казалось, моя душа перелетает в новое тело, и этот полет был бесконечно приятен, поскольку освобождал от муки совести за совершенное зло из корысти.

Проснувшись, я потянулась и почувствовала, как моя норка внезапно стала намного больше. А после, выйдя на свет божий, поняла, что я сама уменьшилась и превратилась в Мусю. Точнее мне показалось, что превратилась. Но после как проверила, что похороненный трупик так и остался на месте, поняла, что просто неизвестным образом приняла вид Муси. И даже этого хватило, чтобы обрадоваться. Много ли надо понимать зверьку все процессы, происходящие с ним?

Подобно Алисе в стране чудес, которой, чтобы достать ключик на столике, необходимо было снова увеличиться, я столкнулась с той же проблемой. Став маленькой, я не могла уже добраться до частокола. Да и не мала была опасность расшибиться на слабосильных по сравнению с лисьими кошачьих ножках. Сначала я не подумала, что могла уже воспользоваться законным входом, а не пробираться в дом словно вор, а после сообразила, что надо подождать возле ворот, на которых появились нарисованные углем кресты после моего первого визита.

Как же приятно было понять, что счастье, наконец, пришло. Несмотря на то, что Трезор чуть не загрыз меня, ведь кошачья шкура издавала по-прежнему лисий запах, лесник его обругал и взял самозванку на руки, выговаривая собаке за то, что тот не узнал Мусю.

-Малявочка, - называл он меня и в то же время несколько раз, гладя, придавил большой ладонью голову, - выпала…

Человек сам впустил лисий дух к себе. А я, пока, никого не было дома, воспользовалась случаем обнюхать все кругом. Особенно мне приглянулись куры на заднем дворе. Они чинно вышагивали по своей маленькой территории, резкими движениями, то осматривались по сторонам, то на время вперяли в меня свои крошечные глазки, опасаясь всякого движения. Мне ужасно хотелось поймать одну из них. Не ради голода, нет, ради приключения, чтобы знали: теперь здесь новые порядки.

Начинается тот отрезок моего пребывания в доме у лесника, который стыдно описать. Надеюсь, ты не будешь негодовать на мою глупость, ведь я думала, что осталась кошкой на всю жизнь. Ан-нет. Моя привязанность не смогла удержать такой привычный Герасиму образ.

Уже вечером того же дня осуществилось вожделенное – я сидела на лавке и довольно посматривала на человека, который думал, что накормил свое домашнее животное остатками от ужина и рыбными очистками. Молча стояла почерневшая печка в углу. За стеклышком окна смеркалось в летнем воздухе. И хоть в комнате было душновато, все равно я очаровывалась спокойствием и внимательно изучала лицо человека: по-прежнему смуглое с глубокими бороздами на лбу, точно замершими с прошлого года, оно казалось не старым. Голубые глаза смотрели внимательно на часы с кукушкой, нос был, словно неловко слеплен из глины, а губы, запавшие в проволочную бороду, иногда шевелись, будто считали движения секундной стрелки.

Не бойся, я не напишу тебе, что после сна я обратно превратилась в лису. Если бы это случилось, то я думаю, Герасим точно прибил лисичку, ведь он встал гораздо раньше, а я уснула на видном месте. Судьба распорядилась так, что мне дана была попытка убежать.

Я еще была в чудесном полудремотном состоянии, когда лесник уже сидел на своем нескладном, но с виду очень прочном кресле с высокой спинкой, видимо, задремав. Ничего не нарушала с вечера тишину в доме, кроме противно верещащей каждый час кукушки. Пробило девятый час, и маленькая черная птичка на шесте высунулась, конвульсивно и неестественно резко. Как удары колокола, раздалось ее пение на всю черненькую комнатку. Мужчина на стуле встрепенулся, будто готовился к этому моменту. Он протер глаза и уже хотел было что-то сказать, обернувшись к своей кошке, как замер. Его светлый заспанный взгляд тут же протрезвился.

По-прежнему меня скрывал кошачий вид, и хоть не видя себя в зеркало, я чувствовала, что все такая же маленькая и юркая. Наверное, если бы не висевшая надо мной икона, то вряд ли бы лесник дал время на то, чтобы уйти.

Герасим начал творить крестные знамения в мою сторону, говоря: «Сгинь, гадина, сгинь нечисть». При этом одновременно стараясь обращаться и к деве Марии за помощью с тем, чтобы меня перекосило на месте. Я же, как настоящая нечистая сила встала на дыбы и прошипела, пытаясь поднять непомерно тяжелый хвост вверх. И тут, поняв, что этот проказник принял обратно первоначальный образ, я без промедления кинулась в дверь. А представляешь, чтобы было случись это вечером, когда дверь закрывали на ночь?

Мой Герасим, сообразив, что длань Божья не собирается карать нечистую силу, схватил валявшееся рядом с печкой полено и тут же швырнул его в сторону двери, когда я собиралась выбежать. Полено без остановки пролетело прямо у меня над головой в открытую щель, и даже быстрее добралось до улицы, чем я, вылетев из «предбанника» первым.

Я резко увеличилась в объеме, приняв снова лисье обличье. Убегая, подалась на курятник, обратно распугав всех кур и даже поддев одну за лапку. Пользуясь моментом того, что лесник замешкался со своими проклятьями, я хорошенько устроила курочку у себя в зубах и по-прежнему своему ходу – прыгнув по крыше домика, удачно миновала частокол, несмотря на грохот под моим хвостом. Позже я поняла, что человек захотел подстрелить лисичку.

Случай взволновал моего Герасима не на шутку, с ружьем и собакой тот вышел на охоту. Тем более я утащила у него ненароком курицу, идея воровства которой, что уж лукавить, обозначилась еще тогда, когда я следила за птицами во дворе.

И, до сих пор не понимаю, то ли чувства мои к Герасиму притупились, то ли я просто испугалась его по-настоящему, но одно точно, убежав на другую сторону реки, я еще долго не хотела возвращаться. А если и возникало влечение подойти к его сторожке, то только под действием желания поесть вожделенной курятинки, которая очень пришлась мне по вкусу.

***

В этом же году, осенью я встретила маму Фок. Думаю, если бы не ушла так далеко, боясь человека, то свидание наше могло и не состояться. Она жила совсем далеко, так, что казалось, хочет запереться от всего мира за соснами.

Встретила она свою дочь не приветливо. Мне показалось даже, что задумала убить продолжательницу рода девятихвостых лисиц. Поэтому подойдя к ней и позволив себя обнюхать, я решила удалиться на почтительное расстояние. До того страшен был ее взгляд. Мама сама отыскала меня, и тут начинается история наших ссор. Я бы даже сказала скорее моих личных обид за ее слова.

Еще помня о ласке и небольшой любви, которую подарил нашей семье ее материнский инстинкт, я рассказала вкратце, что произошло с оставшимися братишками и сестренками. Но маме это было совершенно безразлично. Ее интерес привлек исключительно мой рассказ о том, как бедная Муму потянулась к своему Герасиму. Правда, тогда я еще не называла его так. Это был просто человек.

Первая фраза мамы Фок на мой рассказ была: «Дура, это лесник!». Как ты сама понимаешь, так звучала ее негодование, я же тогда не умела пользоваться человеческим языком, да и в лисьем обличии это невозможно, но я хорошо, как и по сей день разумею то, что она говорит.

Тогда, я не поняла, за что меня так окрестили. То ли за то, что я действительно поступила глупо, стараясь быть ближе к человеку. То ли за то, что не знала, что этот человек был лесником. Да и до сих не факт, что он им является. Но так назвала его мама, поэтому я всегда в голове держала, что это «лесник». Вина моя в этом случае преуменьшалась до размеров незнания общечеловеческих понятий. А как ты знаешь, мама не любила ничего разъяснять.

И в принципе, все разговоры Фок со мной о моем же поведении сводились к тому, что плохая была я, никогда не объясняя, чем вызвано такое решение. Она просто рычала на меня и говорила, что у нее очень глупая дочь. Боюсь, что тем самым мама старалась поставить преграду между нами, наверное, не хотела думать, что я могу принять образ человека и при этом, понимала, что рано или поздно я его все-таки примерю.

Она желала, чтобы я больше ни на шаг не подходила к людям, и рассказывала мне истории о своих мужчинах. В них, наверное, есть очень большая доля выдумки. В этих рассказах мама постоянно любила кого-то, а ее не любили и бросали, либо любили, но в итоге все-равно умирали, и даже так случалось, что от ее зубов. В общем, вся ее жизнь была овеяна трагической любовью. Причем в одном рассказе, я узнала сюжет из романа «Идиот», с неожиданной концовкой, Настасья Филипповна решила съесть печень у своего потенциального убийцы. А другой сюжет касался «Госпожи Бовари», только здесь муж пытался задушить ее за измену, поэтому Фок выгрызла ему печень. Даже история, связанная с твоим происхождением и уходом в лес показалась мне виденной у Льва Толстого. Но из уважения я не противоречила маме, понимая, что большая часть сюжетов, которые она рассказывала были неупорядоченно понахватаны ей из известных романов.

Во многих сюжетах она выгрызала печень мужчинам, причем порой без явного обоснования. И я задалась вопросом:

-Мама, а разве это вкусно, что ты так часто это делаешь? – наивно спрашивала ее я, действительно полагая, что человеческая печень очень вкусна, либо это самое больное, что можно причинить мужчине.

-Дура! – рычала она, - как ты не понимаешь?

И тут же останавливалась на полуслове, в очередной раз, скрывая от меня свои знания. Сейчас я понимаю, что съедание печени почему-то идет по бессознательной линии у лисиц. Фок настолько уже завиралась со своими рассказами, что получалось, она была Шарлоттой из «Страданий юного Вертера», которому выгрызла печень, потому что он сам просил сделать это, до того ему надоело чахнуть по ней или Наташей Ростовой, съевшей печень у князя Волконского и заодно у Пьера Безухова, которого любила, но ревновала к его жене (необязательно, что она вела свою историю до конца сюжета романа). Она могла бы стать Пенелопой, выгрызя печени у всей своры непрошенных гостей, дожидаясь Одиссея или и того хуже - Еленой Троянской, кусачей и дикой, но до этого дело не дошло.

Нечто грустное было в этих рассказах, мне и сейчас жалко маму. Но слушая ее, я не отдалялась от людского общества, а наоборот приближалась к нему. Было безумно интересно, почему из-за любви к какому-то мужчине можно так сойти с ума, чтобы выгрызть ему печень или же выгрызть кому-то другому печень за него. Мама тихо опускала в каком образе она представала перед своими мужами (гражданскими и официальными), но я не сомневалась, что уж точно не в лисьем обличии, только никак не могла сопоставить то, что она все время проклинала людей и при этом говорила о своей безмерной любви, за которую ее мало кто благодарил.

Мы встречались с ней всю зиму, хотя и не ночевали в одной норке. О, ты не представляешь, как это тяжко жить с озлобленной на весь свет и недовольной своей жизнью матерью, которая решила отыграться на своей дочери за прошедшее. Она и о тебе упоминала мельком, как бы невзначай.

Вы тогда уже с ней переписывались, и ты до сих пор посылаешь ей письма то к одной, то к другой знакомой, а она, как ни в чем не бывало ходит, забирает их и паспорт у кого-то свой хранит. Разве не курьезно? Сама говорит о ненависти, и в то же время все равно принимает образ человека, и переписывается с тобой?

Надеюсь, ты будешь ко мне благосклонна, ведь мы совсем не знакомы, и я только могу предполагать твои интересы и характер, и то очень скверно, поскольку мама Фок всегда искажает обстоятельства в свою пользу.

Ты, наверное, как и я все равно любишь Фок, хоть она и притворяется такой злой. Если бы она услышала, что я жалею ее за попытку скрыть тайные привязанности к дочерям, то больно бы укусила за ухо. Есть такие матери, которые не питают столь сильной любви к своим детям, когда те еще малы, в то время как к уже повзрослевшим они оказывают огромное предпочтение. Возможно, эти матери начинают уважать свое потомство только, когда оно повзрослеет. Вот мама Фок такая. Я никогда не слышала, чтобы она отзывалась плохо о самой старшей нашей сестричке Лала. Она любит нас, и просто не хочет в этом сознаться даже самой себе.

После зимы, вновь начался период спаривания, и мы расстались. Мама хотела завести семью, а я – нет. Поэтому блуждала по разным территориям, то приближаясь, то отдаляясь от местности, где жила Фок. К сторожке лесника я рискнула прийти только через несколько лет, и там никого не оказалось: ворота открыты, частокол порушен, в доме пусто, печка разобрана, от часов с кукушкой осталась лишь дырка от гвоздя, на котором они висели. Куры не вспахивали лапками землю. В общем, грустно. И поживиться нечем.

3.

Как я уже говорила, в лесу периодически попахивало людским духом, но кроме Герасима, я не общалась так близко с человеком. Через десяток лет или около того лес будто наводнили люди, они полезли как тараканы. Тогда подходила к концу Великая Отечественная. Я практически одичала, затаив глубоко свои не звериные чувства и мысли. Если раньше, не имея связи с лисами, я пугалась, что у меня будет потомство, то теперь спокойно отдавалась инстинкту. Щенков я приносила раз в пять-семь лет, и не сильно волновалась, когда приходила пора расставаться с семьей. Теперь я поняла маму Фок, которая не слишком была привязана к своим лисятам. Я чувствовала себя инструментом дикой природы. Все что происходило, воспринималось естественно, как может восприниматься взросление. Инстинкт сам показывал как мне обращаться с лисятами. Привязанности я к ним не имела, как в случае с человеком, и даже возможно, не узнавала многих из них, повстречавшихся в лесу. Хотя, думаю, что если бы я родила девятихвостого лисенка, то, наверное, полюбила бы его как может любить человек свое дитя. Но, скорее всего, девятихвостая лиса рождается среди лисьего потомства не так уж часто, иначе б людское общество давно бы пополнилось девятихвостыми лисицами.

Только когда загудела машина мировой войны, я вновь очнулась. Шумные далекие хлопки снарядов, стрельба в лесу - пугали, заставляли все больше перемещаться. И так нечаянно я оказалась ближе к человеку.

Стояла осень, когда я учуяла в лесу запах дыма и горелых веток. Двое людей разожгли костер среди чащи, печеным картофелем веяло с их стороны. Интерес взял верх, и я провела целую ночь недалеко, прислушиваясь к редким волнительными разговорам, которые оставляли впечатление чего-то тяжелого, но безумно интересного. Наверное, с этого момента я и потянулась к людям снова, а после уже никогда могла забыться так, как прежде в своей звериной сущности.

Не буду описывать, как подобралась я к деревне и постепенно из месяца в месяц выясняла обстановку. Время тогда шло очень тяжелое. В деревне легче было перебиться, чем в городе, где расположился штаб немецкой полиции. Только начиналась по-настоящему голодная ревущая пора. Кошки и собаки с улиц пропадали быстро. К концу зимы стало уже нестерпимо. Пищи не хватало. Нередки были и случаи людоедства. Но все это отдельные наблюдения. Я рисковала тогда осматривать избы в образе серо-белой кошечки Муси – единственное существо, в которое умела превращаться.

Лазая по пустым сараям и в подполах с разной утварью и ловя последних мышей, которые еще питались засохшей древесиной стен, кусками веревок и другими не совсем удобоваримым для человека предметами, я изучала быт и нравы хозяев дома. Не без волнения могу сообщить, что пару раз попала в такую ситуацию, когда в образе кошки меня хотели поймать и съесть, но помогало знание всех входов и выходов из избы, а иногда и просто судьба хранила меня. Время тогда было дикое. В один день увидишь кота, возле дома какой-нибудь голодающей семьи, а на другой уже кота нет, зато в доме витает легкий мясной дух. Безумно интересное время шло.

Трагедия одной семьи особенно глубоко нашла во мне сочувствие и чуть не привела к собственной трагедии. Как-то я повадилась ловить мышей в пустой избе, хозяина которой забрали полицаи, а рядом жили две девочки семи и девяти лет со своим отцом. Изба их была более убога, чем соседская: крыша покосилась (на ней даже росла тоненькая березка), фундамент провалился в землю. Прямо не изба - землянка. Не раз я замечала, как отец ругался на девочек, а те лишь молчали на его проклятья. Старшая была как бы за мать семейства: готовила, стирала, убирала худое жилище, и мужчина периодически срывал на ней злобу. Девочка – Лена, не стесняясь, говорила сестре, что их мать была забита отцом до смерти еще год назад. Она таким жалостливым голоском произносила: «И меня он забьет…, но боюсь, что тебя раньше», что невольно могла вырваться слеза даже из звериных глаз. Правдивая была девчонка и откровенная, но трепетала, когда рассказывала уже мне наедине, что сестрица ее совсем не прячется от отца, а стоит столбом. Она боялась за нее.

Мы познакомились с девочками под домом их соседа, когда те выбегали из своей избы, видимо, заслышав как возвращается озлобленный отец. Он всегда ругался, если был не в не хорошем расположении духа, и его хриплый голос ясно различался в холодном воздухе еще в конце улицы.

Эти девочки нагрянули внезапно, минут через пять, как только раздался гул, напоминающий приближения отца. Они и раньше там прятались, умело пролезая через дырку в ветхом заборе в соседний огород. Правда, я старалась сразу же убежать, как только приходилось делить одно место с людьми, но в этот раз от них так вкусно веяло картошкой, что я не смогла заставить себя повернуть. Более того, притворяясь кошкой, я могла и забыться в ее обличии. Глядя как они отламывают крошечки от одной картофелины и кладут себя в рот, я сначала жалобно мяукнула, а потом аккуратно приблизилась на тонкий позыв старшей девочки. И все-таки я не подошла. Даже не задумываясь, девочка бросила мне крошку картофеля.

«Лена, что ты делаешь? - разочарованно спросила сестра, и сама было полезла за крошкой.

«Дай киска поест» - был ей наставительный ответ. А я схватила крошку, пользуясь этим разговором, но не ушла, слушая дальше.

«Киска сама себе найдет» - сказала младшая.

«А вот если бы ты сидела и хотела кушать, а рядом с тобой ели, разве тебе не хотелось бы, чтобы поделились? Вот будет так, а с тобой не поделятся. А если ты поделишься, то это тебе зачтется», - поясняла старшая

«На небесах?»

«И на земле».

«За что же маме зачлось, что ее папа забил?»

«Мама хорошая, она в Раю, ей за ее муку это зачлось. Бывает так, что одни люди творят зло, а другие ее терпят. Так уж надо. Так Бог велел»

«Папа не верит в Бога, как же он ему велел?» - все не унималась младшая.

«Бог велел терпеть, а не творить. Это уже папа просто так хочет сам, потому что в нем злоба сидит».

«Если Бог всемогущий, то почему он не прикажет папе так не делать?»

«Потому, что он смотрит, кто вытерпит, а кто нет».

«Мама не вытерпела…»

«Вытерпела, она ведь не разлюбила его. И ты не разлюби, и я не разлюблю» - так рассуждала старшая девочка. На последней фразе у нее неосознанно уже текли слезы, но Лена тут же успокоилась, видя, что ее сестра тоже начинает всхлипывать. «Если буем плакать у нас быстрее кончаться силы, и то, что мы сейчас поели уйдет», а потом добавила: «Вот папа сейчас тоже картошку дома съест и успокоится. Ты если что не стой столбом, а сюда беги».

И Лена начала поучать сестричку. Она выговаривала ей, что не надо стоять и смотреть на папу разинув рот – он этого не любит, что надо прятаться в какой-нибудь уголок, а самое главное, что необходимо понимать, что папа их любит, просто забывает это.

Они ушли, а я, оставшись, задумалась о своей матери, которую не видала уже больше года.

Девочки были худенькие. Ножки и ручки как тростиночки. Лица, обтянутые кожей, из-под которой у младшей сильно проступали скулы (старшая скорее походила на отца, чем ее сестра). У обоих русые серенькие волосы, только у Лены глаза цвета размоченного пепла, а у ее сестры - карие как лесной орех. Сестру свою она называла Тася. Ходили они в каких-то тряпках, которые было сложно назвать одеждой. Лена и того хуже: спасая сестру, сама мерзла в рваном поношенном тряпье.

Постепенно я начала к ним привыкать и, не найдя ничего опасного в том, что Лена все зовет меня, я однажды подалась на уговоры и дала себя приласкать.

«Милая киска,» - говорила она мне, - «ну разве хорошо, что наш папа так позволяет играть в себе злобе? Разве от того, что он побил меня что-то измениться? Ведь не стану больше его любить. Он все злобится на то, что мы не приносим еды. А никто уже и не дает. Нас может и покормит тетя Даша, а домой не велит нести. Если бы она только знала, что отец скоро пришибет нас…» - Лена говорила это с каким-то пророческим спокойствием, подготовленная к собственной смерти и в то же время печальная от мысли, что придется уйти так скоро. Она и боялась, в то же время благоразумно понимая, что лучше бы впереди пошла Тася, ведь кто же тогда будет ухаживать за младшей сестрой в случае смерти старшей? Лена по какой-то своей причине не имела надежды, что переживет голодную пору. Да и казалось, что она не хотела дальше ее переживать. Некое отсутствие тяги к жизни было мне понятно. Девочка любила отца, несмотря ни на что, и она не пожелала бы расстаться с ним, а когда все устраивало - необходимо было лишь смирение с собственным безвыходным положением.

Как проходили побои я не видела, но лицо девочек мужчина не трогал, только однажды у Тоси распухло ухо до невероятных размеров. Вообще, она была намного слабее Лены и чаще ее хотела есть. Видно, что сестра старалась кормить ее, но один смирившейся организм не мог накормить тем же смирением другой. И Тоси однажды не стало.

Нечем была помянуть смерть маленькой истлевшей скорее от голода, чем от побоев девочки. Отец их видел меня и захотел поймать. Он, прежде чем отнести на кладбище маленький плохо сколоченный гробик, расставил ловко сети под домом, откуда периодически выползала кошка. Тогда я была еще внутри, и не зная о ловушке, попалась в нее как дурочка, и в панике так запуталась, что была похожа на кокон. Пришлось обратно принимать образ лисы, отчего стало совсем тесно. Тщетно старалась я прогрызть сетку, намотанная несколькими слоями, она не подавалась, сковав мою мордочку. К тому же сеть сдавила все тело из-за увеличения в объеме. Я попалась.

Даже не могу описать все смятение, которое обуяло тогда. Ведь теперь казалось, что место мое будет в горшке с супом. Но все же я уповала на то, что выскачу, когда начнут разматывать сеть.

Придя домой под вечер вместе с Леной, мужчина ловкими движениями сам вытащил сеть с добычей. Представляешь, какого было его изумление, когда кошка оказалась в разы больше, чем была? Человек тут же оглушил то, что находилось в коконе, жестко ударив по голове какой-то палкой. А после я проснулась уже в небольшой деревянной клетушке, стоявшей в избе.

Когда я открыла глаза, то на меня уставился взгляд Лены полный изумления. Она сидела на корточках и гладила один из трех хвостов, резко отдернув руку, когда увидела, что лисица смотрит на нее.

«Бедняжка» - сказала она, будто я по-прежнему была кошкой, - «папа тебя тоже убьет» - констатировала девочка со своим привычным спокойным видом, словно ставила диагноз. И мне стало обидно за то, что я сама попалась на удочку к этому мужчине, в то время как предпочитала быть только наблюдателем.

Сначала отец Лены хотел сварить меня для поминок, но поскольку пойманная им жертва имела весьма необычный вид, мужчина придумал иной план для получения выгоды. Он решил показывать, ходя по улицам, странную лису с тремя хвостами за копейку взрослым и за полкопейки детям. Очень небрежно таскался с накрытой тряпкой клеткой отец Лены по всем дворам, аккуратно призывая посмотреть на «чудовище-лисище». Санки тут же обеспокоенно сворачивали, чуть ли не падая на бок, в случае, если мужчина чуял, что может встретить полицаев или того, кто на него донесет. В общем, он собрал, видимо, совсем мало, поскольку на меня смотрели и без платы. Какой-нибудь шаловливый мальчуган из шайки подростков сдирал тряпку с клетки и отбегал, мужчина кричал в злобе на ребят, «босяками», те в свою очередь закидывали его снегом. В общем, его идея не увенчалась успехом.

Три дня прошло после поимки. Если бы Лена не подсовывала мне изо дня в день какую-нибудь зачерствелую корочку или мисочку с водичкой, то думаю я бы совсем угасла как Тася.

«Папа сказал, что если тебя не съесть сейчас, то весь жир пропадет» - мудро делилась отцовскими соображениями Лена. А я про себя думала: «Ну, какой там может быть жир?». Я была такая худенькая.

«С трех хвостов, сказал он, меха больше» - продолжила она, бубня себе в нос.

После этого сообщения, я поняла, что несдобровать лисичке. А Лена продолжала общаться со мной и начала рассказывать про свою сестру.

«Я, надеюсь, она попала в Рай. И мама там с ней. Хорошо им сейчас» - делилась она грустно, будто сама хотела попасть к ним.

Девочку было безумно жаль. В ее темных пепельных глазах читалась безысходность. Вот-вот должны были потечь слезы, которые никогда не позволяла себе Лена, чтобы не тратить силы, и мне захотелось сказать, как говорила она: «Терпи, и тебе воздастся». Но разве она бы поняла лисий язык? Ее могла утешить только сестра или мать. Я вспомнила две жидкие косички Тоси, ее землистую тонкую кожу, из-под которой виднелись на руках и шеи голубые вены, маленькие ушки, одно из которых было в последнее время темнее и больше другого. Весь ее худой тщедушный образ, замотанный в тряпки, предстал передо мной, и, я почувствовала, что увеличиваюсь в размерах.

Лена отпрянула от клетки, увидев там сгорбленно сидящую сестру. Я же попыталась разломать ее, но сил совсем не хватало. Мы молча смотрели друг на друга. Она – испуганно, я же с мольбой о помощи. И, колеблясь, Лена встала, подошла к печке и, пошарив на полатях, нашла там осколок стекла, замотанный у широкого основания тряпкой. Подойдя ко мне она начала резать пеньковую веревку, которой была обмотана клетка. Сначала неловко, а потом рьяно и с нажимом, стараясь перерезать непослушный материал. Не поднимая глаз, девочка все резала и резала, точно пилила, а через четверть часа, размотав узелки, выпустила лжесестру наружу. До того не видимые под тряпкой платья хвосты распушились – уже трое шутников выдавали меня, но я тут же спрятала их обратно.

Лена ощупывала мое лицо, тянула за щеку, дергала за косы, за знакомое ухо. Не церемонясь, посмотрела под платье, проведя рукой по одному из хвостов. Видимо, она никак не могла решить, сестра я ей или нет.

«Бедняжка – с обычным своим спокойствием сказала Лена, - я так и знала, что тебя не пустят в Рай» - сделала грустно вывод она. «Все-таки ты не любила папу». И она обняла мнимую сестру. Я же не могла выговорить ни слова, от того непривычна была новая способность к изъявлению мыслей. Невероятная сила появилась в теле, и я выговорила, как сейчас помню: «Здравствуй», странным тонким голоском, голоском явно не принадлежащим Тосе. Тогда я не сумела подстроиться.

Люди не так сильно различают голоса животных, как голоса родных, друзей, знакомых. Но Лена, видимо имея свои соображения, не проявила реакции на изменивший голос сестры. Она похлопала меня по обоим плечам и подвела к двери, а после, вывела на улицу. Когда мы зашли за дом, она сказала: «Не стоит тебе быть больше девочкой, папа увидит и заколотит до смерти во второй раз, лучше иди в лес и живи там, а когда полюбишь отца, то возвращайся назад. Может тогда будет лучше». Она смотрела на меня грустными глазами, и на этот раз я обняла, чтобы утешить. Это было ужасно приятно. Такая сильная могучая любовь, проявленная ко мне, пускай даже которую я вывела обманом наружу, так и опьянила разум. Разве были силы у лисички уйти от столь сытной пищи, как любовь? Нет, я не хотела уходить, я желала остаться с Леной, но та сама отправила меня через дырку в соседний огород, сказав, как и прежде «Когда полюбишь, приходи…»

Только сейчас понимаю, что я не любила, я всего лишь хотела насытиться чужой любовью. То же самое я хотела и от лесника. Я быстро обернулась лисой, но не намерена была оставлять Лену одну.

Все решила судьба. Немцы узнали, что отец Лены возил по дворам необычную лису с тремя хвостами, и полицаи нагрянули к нему в дом в вечер того дня, когда Лена выпустила меня на волю. Они взяли раздраженного мужчину с собой, невнятно бормотавшего от злости. Сама девочка благоразумно спряталась у одной из своих знакомых. Я знаю это, поскольку следила за ней. Ну, а потом она пошла проведать отца в город. В образе все той же кошки я хотела было догнать ее – девочка шла медленно, как маленькая вдова с опущенной головой и в черном платочке, видимо, данном ей знакомой, совсем ничего не замечая вокруг. Невозможно было следовать за ней прямо по дороге, а через чужие огороды - слишком медленно, я не поспевала. Вдобавок меня заметил какой-то мальчик и решил изловить. Он начал кидаться камнями и загнал кошку под дом. Пока я обежала избу, выпрыгнув с противоположной стороны, мальчуган уж снова поджидал меня. Около двух часов он гонял свою добычу, пока ей все-таки не представился подходящий случай улизнуть. Но, увы, Лены уж и след простыл.

Хата, в которой жила девочка опустела, никто не возвращался обратно. Мыши доедали последние крохи тряпья, лежащего на полатях и рылись в печи. Всех крыс давно уже поели. Я осталась охранять дом отца Лены, поскольку еще надеялась встретить ее. Пытаясь подслушать разговоры соседей, улавливая слухи слободы, я поняла, что ничего тем самым не добьюсь. Лена со своим папой исчезла и не появлялась целый месяц, а потом и второй, третий.

Немцы ушли из города. Люди шумно праздновали победу и в этой суматохе все забыли о пережитых невзгодах, как и о двух девочках с их отцом. Только сердце мое изнывало от горя. Почувствовав внезапно обжигающую волну любви, тем более такую светлую и бескорыстную, я не находила себе места и все корила за что-то. Корила судьбу, только вот Бога Лены не корила. Я знала, что если та умерла, то ей воздалось.

Впоследствии, могу сказать, что Лена снилась мне, но уже взрослой, она жила где-то очень далеко от деревушки Ч., где мы повстречались. И во сне, представ женщиной с все такими же грустными пепельными глазами, говорила, что не стоит и вспоминать утраченного временем горя, я ничем не виновата, и Лена рада, что спасла мне жизнь. Она знала еще тогда, что я не ее сестра, просто детское наивное милосердие само ждало повода выпустить зверушку на свободу.

***

В соседнем доме стоял кусок разбитого зеркала, который даже и не замечала, когда была кошкой. Став лисой обратно я однажды присмотрелась к своему нынешнему виду: темный серебристый мех с чернотой, острая мордочка напоминает скорее маму, а взгляд – совершенно человека, будто кто-то спрятался в лисьей шкуре. Вообще, я давно замечаю, что у многих людей бывает и лисий взгляд. Но под человеческим взглядом я имею в виду то, что тогда на меня смотрела девочка, полная печали, оставшийся один одинешенек ребенок. То была Тася. И я постаралась вспомнить ее черты, одежду и главное – голос, который окончательно потерялся в комнатках памяти. Постепенно, но очень быстро вокруг меня будто нарастали слои, и, не успев понять, что это за такой чудесный процесс превращение, я уже выглядела как младшая сестра Лены с тремя торчащими позади хвостами, висевшими уже не под платьем, а почему-то лежащими над ним. После недолгого похлопывания по хвостам, эти проказники исчезли.

Я называю свои хвостики так, потому что, порой мне кажется, что они живут своей жизнью и иногда желают надо мной подшутить, вылезая в самый неподходящий момент, не важно волнуясь, я или нет. Как будто читают мои мысли.

Таким образом, я приобрела еще один образ, который и позволил в дальнейшем ходить спокойно по улицам, правда уже не по тем, где жила печальная семья.

Теперь остановлюсь для передышки, ведь начался новый этап в моей жизни, не главный, в котором опять же не было никакой любви с моей стороны, но, тем не менее, важный этап.

4.

Лисы всеядны.

Как оказалось девятихвостые лисы еще всеяднее.

Я была маленьким энергетическим вампиром, старавшимся выпить хоть капельку человеческого внимания к своей персоне, то был наркотик, приятный, будораживший тело и разум.

После войны легче всего было слиться с толпой. Все перемешалось в обществе, и еще долго не могло устаканиться. Научившись сначала превращаться в маленькую девочку, я долго искала другой образ, который бы позволил претендовать на самостоятельность в перемещениях.

Вид взрослой женщины требовал опытности в умение вертеть языком, тем более из меня сосали энергию товарки, закидывая вопросами и сплетничая, добиваясь тем самым реакции. С женщинами вообще было страшно общаться, слишком мало в них было доброты и много меркантильности. Они будто чуяли во мне лису и недолюбливали за некую отстраненность. Зато мужчины тянулись. Даже чересчур. Много раз приходилось бывать в такой ситуации, когда приняв образ девушки, ко мне приставали не просто с ласками, а старались добиться всеми силами взаимности, а некоторым даже и взаимность не была нужна, они просто хотели физической близости. Но, тем не менее, я всегда имела возможность ускользнуть от компрометирующей ситуации, не доводя ее до безысходности.

Возьму период хождения по колхозам. Я покидала один колхоз в образе девушки, и приходила в другой – уже на двадцать лет старее, поскольку до этого испугалась приставаний одного из крестьян. Но неизбежно я попадала в любовные объятия какого-нибудь пастуха. Слабохарактерность меня туда сама заносила. Больше всего, конечно, раздражало, когда от меня требовали отдавать тепло и любовь, сетуя на холодность в отношении. Я же не хотела никакой физической близости, которая требовала растраты энергии. Но мужчины, особенно живущие в колхозе, быстро озлоблялись, если им не предоставлялось желаемого. Романы текли там очень скоро, особенно в весенне-летний период. Прямо как у лис, только в этом случае лисицы поступали без присутствия порочных чувств, они просто соблюдали свой долг. А вот люди - шли на поводу у своей похоти. И инстинкта у них порой хватало только на то, чтобы возжелать, а не воспроизвести. К сожалению, я попадала всегда не в ту среду, где приветствовалось постоянство.

Все, что случалось со мной было банально и очень краткосрочно, не более чем на весенне-летний сезон я останавливалась в очередном колхозе. Летом всегда требовались руки, а осенью я уходила в лес, не видя никакого смысла пребывать в порой гнетущей обстановки зимней жизни крестьян. Зимой основной работой был уход за скотом. Будь то корова или лошадь - они шарахались запаха лисы, и у меня совсем не ладилось дело с одомашненной скотиной.

***

Позже устаканившееся советское время постепенно завлекало в город. Тогда я еще находилась в Тверской области и избегала совсем больших городов, но и маленькие начинали развиваться и щеголять блестящими витринами магазинов.

Дело было в городе Лихове, располагавшемся в пятидесяти километрах от Твери. Принимая облик женщины, я, неловко вышагивая на каблуках, ходила по тротуарам города с чувством, будто исследую музей. Привыкшая к деревенской непосредственности во внешнем виде, меня волновали покрашенные фасады домов с гребешками лепнины, маленький фонтан на площади, извергающий струйки воды, будто какой родник, пробившийся посреди площади (что я действительно стачала и думала), памятники Ленину в виде как монументов из коричневого мрамора, так и белых бюстов возле здания администрации, и такие ухоженные елочки, деревья, растущие как по струнки в одну линию, обкорнанные кустики. Но, конечно больше всего волновали люди, особенно то, в чем они ходили.

Эти модные вельветовые пальтишки и кожаная сверкающая обувь! Как же все было тогда завлекательно. Даже в провинциальном городишке слышался культ моды. Эти меховые шапочки, даже из лисы, не смущали моего воображения. «Хочу», - стояло гулом в голове.

Впервые я познакомилась с городским континентом осенью, уже и не припомню какого года. Могу сказать, что это было довольно поздновато, ведь мне предоставлялась данная возможность намного раньше, но я так боялась города, что и нос свой не показывала там. Когда же я все-таки заявилась, была мода на вязаные свитера с высоким воротником, густые челки и группу Битлз, песни и стиль которой только-только просачивались в провинцию.

Эта странная манера подражать кому-то поражала меня. Одеваться красиво в соответствии с каким-то стилем и как бы отдаваться душой этому направлению были настолько необычны, что я сочла это за театральность, разыгрывание некоего спектакля. Жизнь в городе напоминала игру в куклы. Не было полей, люди, чтобы найти пищу шли в магазин; приходили домой и поворачивали ручку крана, чтобы пошла вода. Не стоило прилагать огромные усилия и волю, чтобы прокормить себя и в то же время держать в чистоте дом. В мгновение ока забылась у меня тяжелая колхозная жизнь. У многих были свои личные дачи и садовые участки, куда ездили по выходным, чтобы приобщиться к работе на земле. Мне нравилась эта культурность и свобода своих действий, когда можно было не думать о том, как бы натащить с вечера воду, чтобы умыться с утра.

Не буду я рассказывать, как удивлялась всем новшествам и постигала казавшееся в то время чудом присущие этой культуре принципы жизни. Луше поделюсь впечатлениями от нового источника энергии, который испытывала впервые в городе.

И раньше песни и кое-какие другие виды творчества, например, живопись тоже могли напитать, если рядом их воспроизводил человек, от которого исходила энергия. В деревне и колхозе творческая деятельность поддерживала силы, но не всегда было возможно петь песни да плясать. В городе же, отсутствие тяжелого труда и будто привозимые из другого мира: мира телевизора и радио источники вдохновения забили с новой силой. Изголодавшиеся люди сердцем тянулись к кинематографу и музыке. И меня охватила эта страсть.

Только еще в самом начале своего знакомства с городом я гуляла в кампании двух друзей, у одного из которых была гитара. И в скверике на лавочке, он пел песни про любовь, про расставание и про то, что никогда не забудет друга, если с ним повстречался в Москве (правда мы тогда совсем не в Москве находились). И я забывала про свой убогий внешний вид, которого стеснялась, не зная еще тогда, как правильно выглядеть. Забывала про тяжёлые времена и пила эту вдохновенную энергию творчества, не помня ничего более приятного. Кинематограф давал меньше энергии, но я никогда не отказывалась посетить фильм, если меня приглашали.

Но, Боже мой, сколько требовало от человека современное общество. Необходимо было уметь читать, писать, иметь в багаже знания элементарных наук, а самое главное с рождения иметь при себе свидетельство. Документов, у меня, естественно, не было, и я ужасно боялась милиционеров, как никогда не боялась полицаев в сороковых годах (поскольку этих было гораздо меньше). Бывало так, что девушку с рассеянным видом, в тонком пальто, из-под которого торчали две худые ноги в колготках цвета жареной курицы и калошах останавливали у витрины магазина, в которую она вперяла свой взор, и спрашивали с нее паспорт. Она же, хлопая глазами, врала, что забыла его дома. Ее тогда просили пройти в отделении, но по пути девушка всеми правдами и неправдами освобождалась от конвоя и, обещав, впредь не забывать документов уходила домой, а на самом деле - в другую часть города к витрине обувного магазина.

Городские магазины, с чистенькими прилавками и порой нагловатыми продавщицами в белых халатиках и высоко уложенными прическами были нечета деревенским. Из продуктовых так завлекательно пахло, что я не могла не остановиться, боясь войти внутрь, словно то был музей или банк. А если и входила, то только когда в магазине было достаточно народу, чтобы слиться с толпой. В этом отношении городские ярмарки и рынки куда более заставляли чувствовать себя расслабленно. Иногда я не следила за руками и маленькая цепочка из сосисок или палка колбасы могла попасть в мой карман. Но то были единичные случаи. Я не собиралась в тюрьму, там бы точно зачахла.

А что за чудо были магазины одежды и обуви! Туда всего страшнее было входить, чем в продуктовый, поскольку народ не толпился в помещении, и девушка-продавщица была куда более предупредительнее, отчего становилось не по себе. Но жертва стыдливости от того, что я выходила ничего не купив с лихвой, потом вознаграждалась. Я могла проецировать на себе запомненную одежду и обувь, и вскоре, поборов робость, ходила уже более прилично одетой по городским тротуарам.

***

До того как я начала прилично выглядеть ко мне почему-то так и липли цыгане, они как будто караулили меня на рынках. То ли думали, что я одна из своих, то ли чувствовали своей кровью родственность хитрой натуры, что пытались завлечь к себе. Цыганки бессовестно смотрели на меня и выпрашивали подачки, дети тянули руку, чуть ли не дергая за подол юбки. При этом привычка цыган фамильярно обращаться ко всякому на «ты», особенно действовала на психику, как будто они врывались в жизнь и мысли, нагло, без стука, забывая прикрывать за собой дверь. Словно у них были ключи от чужого сознания, и любая цыганка норовила залезть именно вовнутрь, чтобы вынуть из тебя свою выгоду.

Поскольку я была достаточно робка, да и вообще боялась этот контингент из-за того, что ожидала своего похищения с их стороны, то не могла дать нужного отпора. Однажды женщина отвела меня в уголок между двумя большими павильонами на колхозном рынке и, сначала показав фокус с ниточкой, а потом, начав гадать, сразу начала допрос, касавшийся денежных вопросов.

«Муж, у тебя есть, дорогая?» - спрашивала она глядя на меня своими черными с желтоватыми белками глазами, пальцы ее быстро двигались по линиям на моей руке.

«Нет» - будто глотала камень, еле выговаривала я.

«Ох, вижу беду. Есть у тебя деньги? Или серебро-золото?»

«Нету» - совсем задубевши, отвечала ей бедная лиса, готовая отдать последнее, если бы у нее хоть что-нибудь было. Чувствуя, что если бы эта цыганка пшыкнула на меня (для того, чтобы разморозить) и сказала попрыгать на месте на одной ноге или даже на голове, я бы тут же подчинилась.

«Будут, только дай мне на молитву за тебя. Чтобы все хорошо было, чтобы муж будущий не пил».

Она продолжала в таком тоне, словно не глядя вынимала из мешка свои фразы, какие попадались ей на язык. Я отвечала, что не собираюсь жениться. Она же, ухватившись цепко за какое-нибудь слово, шла по цепочке к выяснению моей личности. Быстро пришли мы к тому, где жила лиса.

«В доме на окраине города», «Одна», «Мать в другом городе» - шли ответы, будто щелкались семечки. Они ничего конкретного не давали, и цыганка будто плыла, не нащупывая дна.

На вопрос есть ли у меня ценное имущество, я отвечала, что там совсем ничего нету. Цыганка была нагла и хотела выяснить, чем же я живу. Ей, наверное, было очень странно, что молодую девушку устраивало положение бомжички. Но для человека без определенного места жительства я казалась ухоженной, вполне сытой и выглядела, несмотря на потрепавшийся вид – все то же пальтишко и галоши, домашней.

Фамильярное «дорогая», «золотая», «бесценная» заставляли меня быть еще более откровенной, как будто это моя мать учиняла мне распрос.

«Чем, же ты кормишься, дорогая?»

«Мышами»

«Как же ты ешь их?» - «Ловлю»

И что-то взывало во мне, чтобы объяснить женщине всю историю, иначе бы она так и осталась при мнение о моей ненормальности. Когда я отвечала ей, то видела себя в новом свете.

«Вам, это не совсем ясно» - начинала я трясущимися от волнения губами, - «но все нормально, я же лиса. Мне не много нужно».

«Ох, шутница, ты красавица. Приходи к тете Земфире, когда будут деньги, я за тебя помолюсь».

«А вы, можете-е, помолиться за меня без денег?»

«Отчего же нет. Чтоб у тебя все хорошо было. Чтобы жизнь стала богатой» - как всегда понеслись на меня потоком фразы, - «только не забывай о Земфире»

«Мне это очень нужно. Я боюсь, что Бог совсем не видит меня, надо чтобы кто-то сказал ему, что есть Иу, которая запуталась. Пусть даст мне ангела, чтобы меня вывел… Иу, вы слышите? Пожалуйста, повторите это имя, ведь я боюсь, что вы его потеряете».

Но цыганка не повторила, вынимать из меня деньги было бесполезно, поэтому махнув на девушку рукой, она пошла за другой добычей. Я же так и стояла остолбеневшая, чувствуя, как под пальтом встали волосы дыбом на всех четырех хвостах. Я еле дошла до конца рынка, и тут же миновав забор, отделяющей его от железной дороги. Выбралась через дырку в бетонном забое и уже в качестве лисы пересекла шпалы по безлюдной местности, дворами побежала к себе. Домой я вернулась энергетически истощенная, вся какая-то размякшая и долго не могшая опять принять человеческий вид.

Видимо, цыганка распространилась о своем опыте со мной с другими своими товарками, и те уже потихоньку перестали ко мне подходить с пластиковым стаканчиком за подаянием. Несколько раз они хотели перетянуть было меня к себе, но я все время дубела от страха быть пойманной с поличным. Отчего-то мне казалось, что если цыгане поймают и разоблачат меня, то обязательно заставят принимать вид различных животных затем чтобы после продажи, я возвращалась обратно. Прямо как в сказке.

Но сейчас, я понимаю, что реальные рыночные цыгане ничего не имеют общего со сказочными и даже книжными. В них слишком много попрошайничества, это люди имеют дар ловко занимать людей, не стесняться общепринятой морали и обращаться к человеку, будто к близкому другу, отчего такие наивные существа как я легко попадали к ним под гипноз.

Денег у меня совсем не было, я и не держала их толком. Набрав однажды целую горстку монеток, найденных за несколько лет, я отдала их продавщице в мясном отделе, застенчиво попросив свесить на это мне докторской колбасы. И та отрезала небольшой ломоть, которого хватило бы на два с половиной бутерброда.

***

Считать я не совсем умела, письменно могла сообразить, какое число за каким идет, а вот в вслух проговаривала с трудом. То, что шло после двадцати и до ста намного проще было сказать, чем то, что шло от десяти и до двадцати. Начиналось утомительное вспоминание.

Читать я научилась еще с колхозного времени. Мне досталась целая библиотеке в наследство, когда я заняла заброшенный дом на окраине Лихова. Книги были запрятаны в какие-то облезлые сундуки с прохудившимися стенками и хранились под полом, оттого очень отсырели и покрылись плесенью. Но я обрадовалась и такому кладу: Пушкину, Лермонтову, Толстому, Чехову и множеству авторов из советских времен и кое-каким зарубежным авторам. Я усердно читала классическую и не очень литературу, стараясь аккуратно разлеплять склеившиеся страницы. Читала, не открывая полностью книгу, читала отдельные страницы.

Не думаю, что я смогла бы усидеть за одной полной книгой, но чтение отрывками интриговало. Я откладывала непонятные кусочки в уголок, а потом перечитывала их, вдумываясь в каждое слово.

Вот некоторые из них: «Там, растянувшись на необозримое пространство, под сумрачным небом лежал Лондон, скорбящий о потере своей дочери, скорбящий вместе с этими людьми, столь дорогими ее сердцу, о потере той, кто была для них матерью и защитницей. Тысячи шпилей и домов, смутно видневшихся сквозь серую мглу, затянувшую паутиной эту твердыню собственности, благоговейно склонялись перед могилой, где лежала старейшая представительница рода Форсайтов.» Собственник, Сага о Форсайтах Голсуорси.

Я не могла понять, как целый город мог скорбеть, ведь он был явно неодушевленным существом или же люди в нем скорбели, но тогда какая разница была горожанам до смерти тети Энн? Если бы меня не стало, то вряд ли бы можно было написать, что лес скорбел о представительнице рода девятихвостых лисиц, и уж вряд ли бы скорбел Лихов.

Многое из книг, словно противоречило истине. Герой у классиков казался мне чувствительным и с романтической направленностью. Он всегда анализировал свои чувства, но почему-то не казался уж таким умным. Зато, я прекрасно его понимала, когда тот точно преследовал мысленно девушку, вспоминая о минувшей встрече. Вообще художественность слога и отсутствие матных слов, так часто слышимых в жизни делали из меня культурную особу. А анализ мыслей, оглашение причины, помогали больше понять людей, нежели в жизни, когда некоторые поступки вообще позволяли усомниться в человеческой натуре их хозяина.

5.

В порыве чувств я написала мамочке письмо, где пламенно излагала свои соображения насчет того, чтобы официально поселиться в людском обществе. Пусть приезжает в Лихов, или же я приеду к ней в Московскую область в М., откуда родом, и стану маленькой девочкой. Буду ходить в школу и выучусь всему необходимому, а после - пойду работать, чтобы занять приличное место в обществе и стать полноправным его членом. Без нее мне было бы трудно это сделать, поскольку мама Фок была опытна в этом деле и знала все подводные камни, я же могла наделать кучу ошибок, как не раз уже бывало.

Я послала письмо на спрошенный у нее заранее при отъезде адрес, и уже через месяц Фок приехала в человеческом обличии, но отнюдь не для того, чтобы последовать моему плану. Она сразу же превратилась в лису и погналась за мной по кругу в гостиной, казалось для того, чтобы разорвать на кучу маленьких хвостиков. Я же заперлась от бешеной лисы в комнатке с выходом под пол и окном. Та же, не пытаясь пройти через окно, все издавала неудобообозначаемые на письме звуки лисьего озлобления. Она скреблась когтями в дверь; в попытке прорваться, грызла ручку, и подкапывалась через дверную щель. Казалось, что мама готова рвать на себе мех, лишь бы вытащить меня из укрытия. Это была истинная животная буря. Будто мы дрались за территорию, точнее Фок выгоняла непрошенную гостью из своих мест. Когда вроде бы возня заканчивалась, я начинала излагать мысли по-человечески, поскуливая, как лисица, чтобы не разочаровать мамочку. И тогда вновь продолжались скребки по хлипкой двери и рычание. Но все же мама Фок начинала говорить по-людски вперемежку с лисьем наречием. Ужасно было и то, что она говорила, и как она говорила. Мама была словно безудержная в ненависти, что дочь могла так ее подставить. Фок произносила вслух, что я совсем не имею ума, и вопрошала в воздух, где ее дочь понабралась такой смелости.

Ох, сестренка тебе такое и не приснится. Фок, видимо, думала, что тебя ей уже не спасти и, оставив окончательно мысль воспитать дочь Ольгу по-своему, она решила вложить двойную силу в мое воспитание. Это же и касалось двойных проклятий, несмотря на то, что она бы могла и разделить их между нами. Не пойми меня неправильно. Я не хочу высказать свою обиженность за то, что мама ласкала меня мало, зная, что тебя она ласкала еще меньше. Просто в отношении тебя Фок выказывала более уважения, впрочем, как и холодности. И бранила она обычно меня горячо, а тебя – отстраненно, с точки зрения не своего дела. Точно глядя на соседку, засаживающую грядку не тем, чем ей самой хотелось бы. Но, к сожалению, она считала, что выращивает меня на своем огороде, поэтому так усиленно и поливала.

«Да знаешь ли ты это как жить в людском обличие круглый год? Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц!? - кричала она за дверью, - А я знаю. Все сосут из тебя силы, и ни один человек просто так не отдаст себя».

«Ну, а что если отдаст?» – сопротивлялась я (эта была уже более спокойная стадия переговоров).

«Помрет».

И после глубокий паузы окончила: «Я знаю». В более спокойном тоне мама продолжала: «я думаю, что ты не раз оборачивалась человеком, но все это ерунда, когда возвращаешься обратно в тело лисы. Тяжелее принимать постоянную форму, тебе самой это надоест. А не иметь постоянной формы, то же самое, что ходить в открытую с хвостом по городу. Дело даже не в том, что можно попасться, а в том, что лисьи повадки всегда возьмут верх. Может, ты и сама не захочешь, чтобы человек умер, но разве я такая кровопийца, что специально выгрызала печень у своих мужчин! Нет, это порой происходило даже тогда, когда я об этом и не помышляла. Когда человек любит тебя всем сердцем и готов отдать жизнь ради тебя, то выходит, что лиса ее забирает, даже не нарочно. Это ужасно! Ну, разве можно это вытерпеть?»

Фок заплакала за дверью – впервые я видела ее такой. И стало очень грустно. Я сняла щеколду и вышла. Прижавшись к матери маму, начала ее утешать: «Ты, наверное, права. Я часто за собой замечала, что лисья душа не дает мне покоя, мои руки сами стремятся что-нибудь утащить, – но сообразив, что это совсем не то, что хотела сказать, простодушно добавила - мама, я еще никого не любила, прости, что не понимаю тебя».

«Лисонька моя - впервые проявила она ко мне ласковость, - будь благоразумной, не трать свои силы впустую, и забудь о людях. Жить обычной лисой гораздо счастливее уже по тому, что испытываешь меньше горя. В человеческом обличии счастье будет не равно той печали, которую ты получишь. Разочарования намного больше, нежели радости. Ты никогда не сможешь быть обычным человеком, уже потому что лисьи повадки будут заставлять тебя мучиться. Это будет похоже на болезнь, которую поначалу замечаешь мельком, но которая будет делать тебя все слабее, и к концу «болезни» ты обратно станешь животным. Твоя лисья душа сожрет весь человеческий вид. Скажи мне, доченька, сколько ты дней прожила, не возвращаясь обратно в облик лисы?»

Я показала ей большой и указательный палец, поскольку было лень вспоминать названия чисел. «Но я всего лишь часик провела лисой между этими днями, ведь это не считается?»

А был ли хоть один день, когда твои хвосты не норовили вылезти из-под юбки?»

Я помотала головой.

«Ох, как же ты все-таки неопытна и жутко наивна. Родись, ты человеком все было гораздо проще. А если бы твой муж в этот часик увидел тебя? Разве он бы это не засчитал? Или может быть кто-нибудь другой?» Она глубоко вздохнула.

Мы сидели почти у самого окна на пыльном и почерневшем от времени полу, который все еще сдерживался от того, чтобы превратиться в труху. По раме без стекол ползла муха. Тяготимая молчанием, которое повисло между нами (ведь дочь не собиралась отвечать на вопрос матери), я вскочила на окно и с особой прыткостью поймала эту муху. Мама, не понимая сначала в чем дело, а потом, взглянув на кинутую добычу перед ней, расхохоталась. И я расхохоталась за компанию. То был нервический хохот от пережитого стресса, будто луч света, пронзивший нас обоих после тьмы лет недомолвок.

«Дитя, разве Оле понять это? Разве она ловила бы мух? Вот в чем разница между нами. Если бы я пришла к ней, то мы бы обе стояли в человеческих обличиях, и перепалка бы началась со слов. Но я, как и ты родилась лисой и во мне больше животного. Прошу не забывайся и слушай свою мамочку».

Я изначально колебалась, но разнеженная ее лаской, впервые не проявила устойчивости к упрекам и соглашалась во всем с матерью.

«Я сделаю все, что ты попросишь, ты заслужила, чтобы тебя слушались». И я положилась на ее опыт и сказанные слова в порыве откровения. Фок же заклинала меня вернуться в лес и не соваться в человеческое общество более никогда в жизни. Скорее всего, я лгала не только ей, но и самой себе. Я решила послушаться маму из уважения к ней самой, но не из собственного влечения, которое все-таки было направлено к людям.

А потом мы начали с ней играться, как маленькие лисята. Снова бегали друг за другом по гостиной, но отнюдь не в ярости. Азарт и воодушевление от понимания друг друга играли в нас словно пузырьки. Мы кусались и валялись, поднимая пыль, прыгали и легонько дрались, так что под нашими толчками прогибался пол. Игра была прервана оглушительным треском, и мы вместе с мамой свалились под пол. Я и Фок ничуть не перепугались, по-прежнему сохраняя веселое настроение. Это было полное перемирие, и более никогда я так не сближалась с мамой как в тот день.

Жаль было только оставлять свою библиотеку. Все кусочки вырванные мной из страниц с непонятными местами я тоже оставила, как то, чего мне и знать не положено. Думая, что последний раз я принимаю человеческий образ, я превратилась в Лену (правда, не такую худую, как та была на самом деле). Мама же приняла вид актрисы - Лидии Штыкан в образе Веры Иосифовны Туркиной из фильма «В городе С.» , снятом по рассказу Чехова «Ионыч», только слегка принаряженный по современной моде. Казалось бы, когда она успела его посмотреть, будучи лисой? Но я ей ничего не сказала, поскольку была во власти дочернего послушания. И получалось что я, как Котик в фильме, возвращалась в родные места после долгого отсутствия.

Мы вернулись в М., где разошлись в лесу в хороших отношениях. И я на несколько десятков лет действительно старалась держаться человеческого общества подальше, хотя и частенько скучала, слоняясь по лесу как выгнанная из института студентка.

***

Маму я встречала не часто, но периодически хотя бы раз в полгода видела ее. Казалось, так она проверяла сохранность моего слова. Иногда Фок пропадала на два-три года, а потом вновь начинала за мной наблюдать. Мы уже мало разговаривали и держались на расстояние, но все равно я чувствовала, что связана ее убеждениями, пока постепенно, как это со мной бывало не раз, начинала забывать их.

Были случаи, когда я подходила к людям вплотную и случаи, когда оборачивалась кошкой или собакой, чтобы посмотреть в окошко какого-нибудь дома. Мама не могла оградить меня от полного невмешательства в человеческую жизнь, как и я сама не в состоянии была совладать с собой, чтобы не подходить близко к деревням. Но так или иначе больше не выкидывала шуток с оборачиванием, а скромно держала себя в животных образах, ничем не привлекая внимания и не вступая в контакт с людьми.