Лисья печать

Два человека, старик Каинов и егерь Асмаловский, шли по лесу. Молчание между ними было не неловким, а насыщенным, как воздух перед грозой. И вдруг прервал его Каинов, внезапно остановившись у старых, почти сгнивших следовых столбов.

— А помнишь, Николай, базу ту, затерянную? Ту, что в ельнике на камнях? — голос старика прозвучал, как шелест ветра в листьях.

Асмаловский, опираясь на колено, кивнул:

— Как же. «Объект 17-бис». Радиолокационная, кажется. Забросили в шестидесятых. Стройка века, а потом — тишина. Мы с тобой лет двадцать назад лазили, бункеры осматривали. Ты еще работал тогда.

Старик засмеялся.

— Так вот. Там, помнится, лисья нора была у самого КПП, под бетонной плитой. Удобно: сухо, безопасно. И лиса там жила знатная — рыжая, пушистая, умная. Нас с тобой провожала взглядом, не пряталась даже. Чувствовала себя хозяйкой. Так бы и жила.

Каинов тронул посохом мох на пне, будто стирая пыль с воспоминаний.

— А потом, в конце семидесятых, случилась перепись по копытным. И я там, на базе, в развалинах котельной, следы новые нашёл. Круглые, кошачьи, но без когтей. И шерсть — серая, длинная, пушистая, клочьями на ржавых балках. Манул.

— Манул? — переспросил Асмаловский, поражённо подняв брови. — Степной кот? В нашей тайге?

— Он самый. Откуда взялся — загадка. Может, сбежал с какой-нибудь засекреченной зооперевозки для начальства, может, сам зашёл, сбившись с пути во время дисперсии. Но факт — поселился. Выбрал себе главный бункер, тот, что в скалу врезан. Сухо, темно, ни ветра, ни шума. И стал там жить.

Мужчины снова тронулись в путь, но рассказ Каинова тек ровно, как ручей подо льдом.

— И представь картину. Лиса — у входа, на солнышке. Её владения — весь периметр базы, кучи битого кирпича, где мышей видимо-невидимо. А манул — в глубине, в каменном сердце. Он — хитрец, создание ночи и тишины. И началась там тихая, пахучая война.

— Дрались?

— Ни разу. Они друг друга в глаза, думаю, и не видели. Манул днём спал, лиса охотилась. Лиса ночью спала, манул выходил. Но война шла. Запаховая. Лиса почуяла чужака. И пошла метить. Не так, как обычно — где-то на бугорке. А с маниакальной тщательностью.

Каинов остановился, и в его глазах мелькнула тень той давней, незримой битвы.

— Каждый столб, каждый угол бетонной плиты, каждый ржавый угол от машины — всё было помечено. Лисья печать. Резкий, терпкий запах висел над развалинами постоянным облаком. Она метила каждый день, обходя свои владения по расширенному маршруту. Словно выстраивала невидимую, пахучую стену между своим миром у входа и его миром в глубине. «Здесь — моё, а туда — не ходи».

— А манул?

— Манул игнорировал. Совсем. Он жил в своей крепости, ловил мышей в подземных ходах, грелся на солнце на скрытой от глаз верхней плите бункера. На лисьи метки он не отвечал. Даже глазом не вел. Кошачье присутствие читалось не в запахе, а в ином: в абсолютной тишине вокруг его жилища, в пропаже птичьих гнёзд на соседних развалинах, в особом, настороженном ощущении, которое возникало, если подойти близко к его бункеру. Он был тенью в углах советской базы.

Глаза Каинова, мутно-янтарные, смотрели куда-то сквозь время.

— Я наблюдал за ними несколько лет. Лиса старела, но ритуал не бросала. Печать, печать, печать. Как будто этим запахом она не только территорию обозначала, но и убеждала саму себя: «Я здесь хозяйка. Этот пушистый камень в глубине — не в счёт». А манул… он словно стал частью развалин. Как ржавый агрегат или треснувший бетон. Манул не претендовал на лисьи мышиные угодья. Ему хватало своих, подземных. И похоже так они и жили. Параллельно. В одном месте, но в разных мирах. Лиса — в мире запахов, солнца и суеты. Манул — в мире тишины, камня и вечных сумерек.

— И чем кончилось? — не удержался Асмаловский.

— Кончилось естественным путём. Лиса состарилась, пала где-то. Манул пережил её, наверное, на несколько лет. А потом и он исчез. Я последний раз видел его следы в конце восьмидесятых. Потом пришли «чёрные копатели», растащили железо, всё перерыли. Сейчас там, наверное, только ветер гуляет. Но я помню ту лисью печать. Такого усердия, такой настойчивой, почти отчаянной маркировки я больше не видел. Она не пыталась подраться. Она доказывала. Сама себе. Что она — первая. Что она — хозяйка. А он… даже наверно и не знала кто. И этим всё сказал.

Мужчины дошли до развилки. Каинов повернул свою седую голову к Асмаловскому.

— Вот и думай, кто кого победил. Та, что тратила силы на незримые стены, или тот, кто эти стены даже не замечал, живя в своей неприступной крепости? И кто был умнее? — Старик тронул посохом, указывая на едва заметную тропу в сторону от главной дороги. — Я — сюда. Там, слышь, глухарь токовать начал. Старым костям пора и честь знать. Это я про глухаря, если что — старик рассмеялся.

Асмаловский остался стоять, провожая глазами удаляющуюся, почти растворяющуюся в лесной полутьме фигуру. Егерь думал о заброшенной базе, о двух незримых противниках, о запахе, который пытался заполнить пустоту, и о тишине, которая эту пустоту просто приняла. И впервые за долгое время почувствовал себя не всезнающим егерем, а учеником, который только-только начал различать буквы в огромной, вечной книге леса, которую старик Соломон читал наизусть.