Лисья тропа

Дождливыми ночами в деревне всегда горит лишь несколько окон – в домах, где не боятся стихии или где хозяйки не успели переделать все домашние дела. Но сегодня даже смелые и работящие тушили лучины, погружая короткие улочки в темноту.

Огромные капли били по крышам, бросались на стены от сильных порывов ветра и не давали никому разглядеть в них хотя бы крыльцо или собачью будку.

Великая Мать плакала. То ли от печали, то ли от счастья. Никому не была ведома ее воля и оттого рыдания ее казались еще сильнее и еще горестнее, чем могли быть на самом деле. Слезы неба хлестали по заборам, крышам и пустым будкам с такой силой, словно могли сломать все. Они бежали с небес, стремясь войти в благую землю, будто только там могли найти спасенье.

Одними из немногих окон, в которых все еще горел свет, были окна деревенской корчмы, где наводили последний порядок девушка и мужчина. С виду он был старше ее на столько, что немудрено принять их за отца и дочь. Но ухоженная, слегка курчавая борода прятала молодое лицо старшего брата, с опаской поглядывавшего на дверь, в которую бились сильные капли и ветер.

Ему было около тридцати зим и, несмотря на едва появившееся брюшко, выглядел он красавцем, волосы цвета только появившейся на стволе смолы и аккуратно остриженная борода обрамляли его лицо и подчеркивали выцветшие карие глаза, которые устало наблюдали за огнем. Девица же была не хороша собой, но и не дурна. Свой длинный светлый волос девушка заплетала в косу, открывая себя свету и любопытным взглядам. Лицо ее имело правильные формы, каким должно быть лицо хорошей хозяйки: добрым, светлым, с едва пухлыми щечками, вздернутым носиком и зелеными глазами.

- Мда, не ходила бы ты сегодня домой, - все же заключил мужчина, устало сел в единственное во всей корчме кресло, стоявшее у камина, и погладил верного пса, которого сегодня впустили в дом из-за материнской печали. - Айдар и Лешка уже спят, а ты только простынешь, кто же мне тогда помогать будет?

- Ой, Фанас, женился бы, и не нужно было бы просить меня о помощи, - ответила девушка и, положив тряпку, села за ближайший стол. - Я ведь еще и мужа с сыном накормить-обстирать должна.

- Знаю, - коротко ответил хозяин корчмы и уставился на огонь.

Не так давно его жена умерла от малокровия, оставив о себе лишь светлую печаль и пару зим, прожитых в счастье, и теперь по корчме ему время от времени помогала Дарья.

Она была младшей, но при муже, да еще и с сыном, которому этим летом исполнится пять зим. Ее семья была здоровей и крепче, да и больше его. Но и он – ее семья, от чего она старалась работать не только по дому, но и по корчме, помогая брату и с гостями, и с хозяйством.

Лешка все еще был единственным ребенком. Бабки говорили, что ей больше и не родить, но та не унывала, веря, что Великие Мать и Отец помогут ей, когда придет нужное время.

- Нет уж, - вставая и накидывая на плечи платок, возразила Дарья, и направилась к двери. - Пойду я, мне завтра покормить надо всех, прежде, чем Айдар уйдет в кузню. Да и дела по дому переделать надо, не стирано уже сколько, не вымыто. Сын без пригляда вокруг кузни бегает, то голодный, то нечесаный. Была б мать жива, так бы мне всыпала, забыла б, как сидеть, на неделю.

В этот момент отворилась дверь и в корчму, едва держась на ногах, ввалилась пожилая цыганка, чью голову покрывала седина. Но не морщины выдавали ее возраст, а глаза, такие усталые и выцветшие, словно поношенное поминальное платье, потерявшие всякий намек на когда-то присутствовавшую в них угольную черноту.

Фанас с сестрой, тут же забыв все разговоры, подбежали к ней и, доведя до камина, усадили в кресло.

Дарья немедля побежала на кухню заварить травы, лишь накинув на плечи нежданной гостьи платок, резко сорвав его с себя.

А ее брат принес женщине полотенце и покрывало:

- Оботрись, бабушка. Может, тебе кресло поближе к огню пододвинуть?

- Спасибо, добрый человек, мне и так легче, - скрипуче поблагодарила неожиданная гостья, положив свою испещренную венами, выглядывающими даже из-под смуглой кожи, руку на его.

- Вот, это отвар травяной, - Дарья принесла с кухни глиняную дымящуюся кружку и протянула ее женщине. - Чтобы ты не простудилась. Ты, наверное, голодна, сейчас я что-нибудь принесу.

- Не стоит, дитя, мне нечем платить, - приняв кружку, цыганка ласково посмотрела на девушку.

- Дарья, неси курицу и кашу, и еще одну кружку теплого отвара или молока! Кажется, там оставалось молоко, - Фанас положил руку на плечо пожилой женщины и, улыбнувшись, пододвинул для себя короткую лавку. - Скажи, бабушка, как ты оказалась в такую погоду одна?

- Все из-за материнской печали, - пояснила старуха, отхлебывая отвар из кружки. - Ничего не видно на расстоянии вытянутой руки, я зазевалась и выпустила из виду табор. Завтра Великая Мать успокоится, и я пойду искать своих, если ты, сынок, позволишь мне остаться, мне нечем платить, но я могу помочь тебе и твоей сестре по хозяйству.

- Не надо, комнаты у меня свободные есть, там тебя и разместим. Я пойду, приготовлю тебе постель, а Дарья принесет горячий ужин. Скажи, почему ты назвала ее моей сестрой?

- Так и есть. Или я не права?

- Права, но как ты могла знать?

- Это видно по твоему взгляду, так на жену или дочь не смотрят.

Корчмарь улыбнулся, растерянно посмотрел на Дарью, вернувшуюся в зал, и пошел на второй этаж.

Девица поставила поднос с тарелкой и дымящейся кружкой на ближайший стол и подошла к цыганке:

- Скажи, бабушка, ты сможешь пересесть за стол или мне принести ужин к тебе?

- Спасибо, доброе дитя, если ты поможешь мне, я пересяду за стол.

Дарья, почтительно держа пожилую женщину, словно это была ее мать, перевела к столу и пододвинула к ней поздний ужин. Цыганка уже пришла в себя и отогрелась, однако, судя по всему, ее табор давно потратил свой последний заработок и сейчас экономил. Она ела с аппетитом, загребая угощение ложкой и запивая разогретым молоком. Видимо они планировали остановиться где-то рядом, чтобы подзаработать на дальнейший путь, но материнская печаль спутала их планы.

Наконец девушка отнесла пустую посуду на кухню, а со второго этажа спустился Фанас:

- Пожалуй, бабушка. Постель постелена, ты, наверное, устала, я провожу тебя и покажу комнату.

- Спасибо, добрый человек, но сначала я должна поблагодарить вас за доброту и заботу о незнакомой старой цыганке. Присядь.

Корчмарь заинтересованно подошел к столу, за которым сидела женщина и сел на свободное место, махнув вернувшейся Дарье. Девица тут же присоединилась к ним.

- Через месяц, - начала цыганка. - В соседней деревне будет ярмарка.

- Это все знают, - заметил Фанас. - Каждое лето там – самый знатный базар.

- Позволь старухе сказать, - женщина улыбнулась, ни капли не обидевшись на то, что ее прервали.

Дарья пнула под столом брата, вслух же произнесла:

- Прошу, бабушка, продолжай.

- Спасибо, дитя, - цыганка кивнула девушке и снова повернулась к корчмарю. - Тебе стоит посетить ее. Возможно, дела твои пойдут в гору после этого, а главное помощь будет большая. Только ехать надо на второй день, а там провести не меньше трех, тогда счастье само к тебе придет, помощи просить, не откажи ему и все сладится.

- Не пойму, что за счастье такое? Зачем загадывать загадки? – Фанас удивленно смотрел на женщину, силясь понять сказанное ею.

- Подожди месяц и разгадка придет к тебе, - цыганка перевела взгляд на Дарью и, сняв с шеи какой-то предмет, протянула его ей. - Возьми это и подари дочери.

- У меня нет дочери, - девушка ошеломленно посмотрела на протянутую, но не разжатую руку.

- Будет, она зимой к тебе придет, - женщина взяла руку девушки. - Возьми этот подарок и повесь ей на шею, когда она откроет глаза и озарит мир своим первым гласом. Назови ее Алисой.

- Но то не наше имя, как же к этому люди отнесутся?

- Не бойся людей, они сами все поймут, только никому не давай ее имени, пусть люди зовут ее Лисой. Пусть она продолжит твой славный род, пусть живет вольно, не перечь ей в серьезных решениях, она не для дома. У нее совсем другая судьба. Сильная, тяжелая, но хорошая.

- Почему ты так говоришь? Для чего же еще могут быть женщины, если не для семьи? Они созданы хранить очаг и продолжать род.

- Сегодня в наш мир идет дитя Великой Матери, потому она и плачет так горько. Но не думай это не твоя дочь, она не от нее, она придет к тебе от Отца нашего, - старушка бросила быстрый взгляд куда-то верх и продолжила, - Потому береги ее, пока она сама не решит, что ей делать, - женщина отодвинула лавку, чтобы встать.

- Позволь, бабушка, я тебя провожу в твою комнату, - Фанас бережно взял ее под руку, - Ты, наверное, очень устала, а завтра мы попробуем найти твой табор, не думаю, что они далеко ушли по такой погоде.

- Спасибо тебе, добрый человек, - женщина вела себя так, словно и не говорила только что загадками и пророчествами, она снова стала уставшей и потерявшейся старой цыганкой.

Так они и отправились к лестнице, а Дарья удивленно проводила их взглядом, пока те не скрылись на втором этаже. Лишь после этого она разжала руку и увидела, что в ее ладони лежит серебряная цепочка со странным кулоном – мечом с голубым камнем на рукояти, обвитым спящим ящером. Дарья поднесла цепочку к огню и тут же отпрянула – показалось, что ящер вздохнул, дернув хвостом. Не желая больше проверять свою догадку, она убрала его в карман фартука и посмотрела в окно, где все еще плакала Великая Мать.

И ни конца, ни краю, не было ее печали, так сильно лили ее слезы, так безудержно рыдала она. Никто не мог ее успокоить, ведь она провожала свое дитя в мир давно жестоких и забывших ее заветы людей. Она не могла даже представить, что его здесь ждет и как завершится его путь.

«Кого же она провожает, - подумалось девушке. - Почему так горько плачет? И почему старая женщина сказала, что дочь моя будет от Отца нашего? Как же это возможно?»

- Ты веришь ей? – за спиной Дарьи раздался голос брата, оборвавший ее размышления.

- А ты? – она повернулась к нему и внимательно вгляделась в лицо хозяина корчмы.

- Не знаю, но на базар поеду. Там всегда можно чего-нибудь хорошего найти, даже если она сказала неправду.

- А зачем ей лгать? Мы не брали платы, она сама ее дала, значит, зла не таит, к чему же тогда лукавить? К тому же зачем ей давать мне этот кулон? – Дарья снова вытащила из кармана цепочку и протянула Фанасу. - Зачем бередила мне сердце обещанием о дочери, когда все отказываются в это верить?

- Не знаю, может, захотела на материнских чувствах сыграть? – он поднес руку сестры к камину, чтобы лучше рассмотреть подарок цыганки, и отпрянул, как ошпаренный. - Спрячь его, не показывай никому и не доставай никогда! А лучше закопай или сожги.

- Что с тобой? – девушка испугано глядела на брата, так быстро переменившегося в лице, однако подарок убрала обратно.

- Это подарок Злых Богов, тех, что живут в Железных горах!

- Что за глупость, с чего ты это взял?

- Это Змей - их приспешник, нехороший это знак, ты же должна помнить, что он принес в наш мир и как долго все люди мучались! Лучше брось его в огонь и забудь про дочь, если она и будет, то это дар Светлых богов, не стоит ей носить такое. Уж лучше сразу к Железным горам отнести.

- И не думай так говорить, эта добрая женщина принесла нам благие советы и вести, она нам зла не желала, огонь ее не тронул и железо не обожгло я не оскорблю ее желания. Как она сказала, так и будет.

- Ой, смотри, Дарья, как бы беды не накликала. Горе будет, это я тебе говорю.

- И не будет горя, все хорошо будет!

- Я предупредил, а ты сама смотри, - Фанас оглянулся на окно и уже спокойней спросил. - Все еще хочешь идти домой?

- Да, пойду, - девушка накинула на плечи платок и направилась к двери. - Завтра зайду к тебе с утра, помогу, только ты ее обязательно накорми, напои и проводи, как добрую гостью, если пожелает уйти, а не захочет, не гони. Не надо, Отец наш и Мать все видят, не расстраивай их.

- Хорошо, сестра, все сделаю, не переживай, - корчмарь улыбнулся, закутал Дарью во второй платок и ласково, как в детстве погладил по голове. - Ну, иди, все будет хорошо.

Девица улыбнулась и вышла навстречу ветру и дождю…

Всю ночь я не могла сомкнуть глаз, все думала, как ухватить двух зайцев и не получить крапивой по заду. Мне безумно хотелось отправиться в лес, вслед за братом. Но с другой стороны я отлично помнила, чем закончилось, когда одна из коров потерялась. Мне тогда пришлось шесть дней обедать стоя, чтоб меньше чувствовать боль.

Утром мать, как обычно, покормила нас, а после вложила руку Кули в мою со словами:

- Береги, как зеницу ока, - и, сурово посмотрев на мое недовольно надутое лицо, добавила. - Зато не надо будет сегодня масло взбивать, да полы мыть, - затем она поглядела на сестру. - Следи за ней, - и, улыбнувшись, поцеловала в лоб.

- Холосо, - все еще не выговаривая половину звуков, произнесла Акулина.

- Ага, послежу я тебе, - шепотом съязвила я и, дернув сестру за руку, уже громко сказала. - А пошли-ка на луг, венки поплетем, я тебе кузнечика покажу.

Малышка не в силах произнести от радости и слова, в припрыжку побежала за мной. А я и думала лишь о том, как бы вовремя скрыться от нее.

На лугу, что и не удивительно, уже паслись коровы, а в сторону дома, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, глядел Алешка.

- Я смотрю, тебе и помощницу дали, - злорадно посмотрев на меня, заметил брат. - Зато пасти нескучно будет.

- Да, - радостно ответила за меня сестра, не понимая, о чем идет речь.

Я лишь зло взглянула на него и повела Кулю дальше, в сторону пасшихся коров. Она послушно отправилась за мной, а Алешка усмехнулся мне вслед.

- Ну и чего же ты злишься? Сидеть дома и нянчить малых детей – бабий удел. А нам – охотиться, да избавлять Святую землю нашу от нечисти.

- Ты это потом отцу и матери скажи, где мой, а где твой уделы. А пока пас бы коров и помалкивал.

- А тебя просто зависть гложет, что ты бабой родилась. Не тебе вся слава достанется. Не о тебе говорить будут, как об избавителе деревни от волков.

- И нисколько, вон Марья-Святозар тоже была бабой, вот только все богатыри к ней за помощью шли.

- Ну и тьфу на тебя, - Алешка махнул на меня рукой и направился в сторону леса. - Но ежели скажешь кому, сам тебя к нечисти болотной потащу.

Я лишь молча проводила его взглядом, а для себя заметила, в каком направлении он скрылся.

День стоял светлым и теплым, таким дням каждая тварь радуется. Коровы спокойно жевали траву, разбредшись по всему лугу. Вокруг них радостно бегали телята, в их первое лето все для них было ново и необычно. Полкан, соседский пес, прятался в траве, видно искал кузнечиков, временами поднимал свою морду, чтобы оглядеться по сторонам, и продолжал поиски.

Я бы, наверное, тоже радовалась дню, да только не давало мне покоя, что Алешка самовольно отправился в лес, а меня оставил выполнять его работу. Куля, как и все вокруг, радовалась Солнышку. Она набрала большой букет васильков и диких ромашек:

- Хочу венок, - протянув цветы, заявила сестра.

- Венок? – приняв их, переспросила я. - И какой же тебе венок надо?

- Большой, - она развела руки, показывая размер. Хотя ее размах больше походил на желание обнять весь луг с его цветами, коровами и кузнечиками, навязчиво скрипящими своими лапками.

- Давай, я начну, а ты продолжишь, - в голове начал созревать план, как сделать так, чтобы и коровы целы остались, и я в лес ушла.

- Ага.

- Тогда смотри, - начала я. - Сначала ромашка, это наша Маруся, потом василек, - вплетая цветок, я каждый раз поднимала голову и смотрела на очередного представителя стада. - Это Пятнушик. Поняла? – и я подала венок Куле.

- Дай, - она взяла начатый венок. - Тепель ломашка, - вплетая следующий цветок, сестра подняла глаза на следующую корову. - Это Буленка.

- Вот и молодец, - радостно погладила я ее по голове. - А теперь продолжай сама, - и отошла за ее спину.

Сестра довольно вплетала цветок за цветком и не забывала поглядеть на очередную корову или бычка. Видимо процесс этот ей понравился настолько, что она даже и не заметила, как я стала отходить все дальше и дальше. Венок выходил кривой, но ей нравился, отчего луг временами озаряли счастливые возгласы.

Я же огляделась в поисках того места, где скрылся мой брат. Поиск оказался не долгим – он не слишком и старался замести следы, даже ветку сломал, входя в густые кусты. Я же для пущей уверенности еще раз взглянула на увлеченную сестру и со спокойной совестью отправилась в лес.

Говорят, что охотником может стать лишь тот, кто имеет особую связь с природой, тот, кто чувствует ее и видит образы, показываемые ею. Этому нельзя научиться, дар дается при рождении и его нельзя лишить. Если это мужчина, он становится охотником, егерем или лесничим, если же это женщина... о таких неизвестно, их удел – дом, семья и дети.

Вот мне сначала и стало боязно оттого, сколь хорошо виделись моему глазу следы брата. Стало странно оттого, что я, не будучи мужчиной от рождения, словно наблюдала за тем, как Алешка делал нарезки, как пригибал ветки, чтобы облегчить свой путь. Казалось, что он идет прямо передо мной, словно только начал свой путь, а я, как невидимый страж, следую за ним по пятам. Страх и оторопь сменились неимоверным восторгом, ведь прежде нам только рассказывали об Иване-Следопыте, о том, как он находил людей и животных, словно Леший его вел. А теперь сама шла и видела, куда мне нужно идти, будто кто-то подсказывал или возвращал время.

Вдруг я услышала злобное волчье рычание, отдаленное, но достаточно ясное. Образ брата мгновенно исчез. И снова предо мной оказался лишь лес, а впереди – опасность. И разум говорил о том, чтобы отступить, вернуться на луг – к коровам и Куле, к деревне, где безопасно и из страшного – лишь сказки о кикиморах и южанах. Но в опасности мог оказаться Алешка, потому мне ничего не оставалось делать, как идти на звук.

Рычание становилось все громче, и я стала уже задумываться над вопросом, как защититься от нападения волков. Недалеко раздался треск, кто-то наступил на ветку. Я, прячась за деревьями, стала тихо (как только могла) продвигаться на становящиеся все громче звуки.

Выглянув из-за очередного дерева, пред очами моими предстала ужасная картина: окруженный рычащими волками, сжимая в правой руке нож, Алешка пытался защититься от нападения. Но что значит один против троих? И пусть, что трое нападающих лишь волки, но один мальчишка, возомнивший себя взрослым, с ножом в руке ничего не сможет сделать против них.

Бежать за помощью в деревню я не могла – пока добегу, пока объясню, как оказалась в лесу почему оставила младшую сестру одну на лугу – будет уже поздно. Помощи в бою от меня тоже мало – носить при себе нож мать и отец запретили, а и как девчонка сможет помочь против разъяренных и голодных хищников? И эта беспомощность разрывала меня изнутри еще больше, забивая собой даже надежду, что они оставят его живым. Оставалось лишь найти безопасное место и ждать исхода битвы, чтобы забрать тело брата.

Я внимательно оглядела дерево, за которым пряталась, и стала забираться по нему. Старая береза с низко расположенными ветвями гостеприимно позволила мне без труда подняться на безопасную высоту, учитывая, что волки по деревьям лазить не умеют.

Укрыться в ее ветвях оказалось просто. И потому мне оставалось лишь тихо сидеть и ждать, как разрешится стычка, ощущая нарастающее жжение в груди.

Алешка размахивал ножом, пытаясь не терять из виду ни одного противника. Только не хватало ему ни навыков, ни ловкости. Оттого получалось у него это неуклюже, и то один, то другой волк, нападал на него со спины, разрывая сначала рубаху, а потом уже и кожу до самых костей.

А я сидела на дереве, беспомощно наблюдая за всем этим, и лишь что-то жгло мне грудь.

Силы покинули моего брата. Он упал на землю, как подкошенный, открывая себя всего озлобленным и оголодавшим хищникам. В этот момент внутри меня что-то оборвалось, словно струна, что натягивалась на гуслях деревенского скомороха, да и оборвалась от натуги, оставив после себя тихий, жалобный звон, угасающий с каждым мгновением.

Совершенно не понимая, что происходит, я стала спускаться с дерева, чтобы подойти к брату. Страх и беспомощность заменили ярость и решительное желание перенести его домой, возможно, бабки смогли бы его спасти, зашептать его раны, найти нужные травы.

Я видела трех хищников, застывших над бездыханным телом брата, видела их яростный оскал, и ошалевшие глаза, в которых читались злоба и голод. Знала и то, что даже с оружием в руках, с ними мне не справиться. Отчего желание, что терзало меня всю ночь, и обида на Алешку за то, что не хотел брать меня на охоту, стали вдруг такими глупыми и пустыми. Будто в одно-единственное мгновение жизнь разделилась на части: до входа в лес и после первого шага в его пределы.

Но где-то глубоко в душе казалось, что на поляне, в компании волков, едва не разорвавших моего брата на куски, нет никакой опасности. Страх ушел, оставив место лишь решительности. Он отдал меня и мои действия телу, и оно пошло туда, куда считало нужным идти – к телу глупого мальчишки, решившего, что он сильнее лучших охотников деревни. И не было конца моему долгому пути. Словно сон, словно страшная сказка, где никак нельзя дойти до цели.

Волки подняли головы, перестав терзать тело Алешки, и, поджав уши, попятились к кустам. Я же, не обращая внимания на них, подошла к месту, где брат обронил нож, и подняла его. Старый клинок тайком был утащен с верстака кузнеца и стал трофеем для мальчишки, прежде не державшего в руках никакого оружия. Отец не жаловал воинственный настрой единственного сына и не посвящал его пока в тонкости своего ремесла. Пусть Алешка и желал пойти по его стопам. И потому клинок не сослужил хорошей службы заносчивому и самоуверенному мальчишке, решившему, что ему под силу стать освободителем деревни.

Я же окинула лезвие, усыпанное, как веснушками, маленькими каплями ржавчины, спокойным взглядом и бросила нож в сторону волков. Он вонзился в землю перед лапами ближайшего хищника:

- Пошли прочь! – вкладывая в каждое слово всю свою злость и ненависть, закричала я. - Грязные твари! Пошли, говорю!

Они удивленно наклонили голову, постояли еще немного, словно советуясь, что делать дальше, и тот, что был у них за вожака, потрусил в сторону кустов, ведя за собой остальных.

Я же оглядела поляну и, найдя подходящую ель, повисла на ее лапах, желая отломить, как можно ближе к стволу. Ветка поддавалась туго, будто раздумывая помочь мне или нет. Словно и не знала – раскачать меня, да и бросить, либо поддаться на мои усилия и подарить лишь одну лапа, продолжив стоять и зализывать рану свежей смолой. И наша борьба казалась бесконечной, молчаливой и такой тщетной, что я лишь через тянущиеся, как малиновое варенье, мгновения вдруг опомнилась и, подняв глаза к небу, произнесла:

- Дня тебе, Великий Отец Небо, помоги мне в деле моем, не дай брату умереть. И прости меня за глупость, - я поклонилась Небу, а потом стала всматриваться в лес, желая найти его хозяина, но он, видимо, не решался выходить, стыдясь своих питомцев. - Дня тебе, дедушка, славься ты и твой лес, помоги мне в деле моем, не дай брату умереть, - я снова поклонилась и повернулась к ели. - И тебе дня, зеленая. Помоги слабым, собравшимся под твоей сенью, защити от зла, позволь взять малость, чтобы выжить и вернуться к тебе с дарами.

Ветка стала поддаваться, однако все равно моего веса оказалось недостаточно для того, чтобы отломать такую лапу. Я, чуть ли не плача, тянула ее в разные стороны, забираясь по ней вверх, ближе к стволу. И все же ветка поддалась.

Я радостно подхватила ее и потащила к брату, выдыхающему последние свои силы и жизнь. Спина его была похожа на вспаханное поле, ноги вывернуты, сейчас он больше походил на куклу, которую отец с матерью подарили Куле зимой, а не на смельчака, вошедшего в лес.

Сердце на мгновение перестало биться, а ужас от увиденного сжал горло, не давая вдохнуть.

Я положила рядом с братом ветку, оборвала с помощью ножа подол рубахи до колен, обернула им его спину и перевернула Алешку так, чтобы он лег на ветку. Без сознания и сил он стал таким же тяжелым, каким может быть валун, что не способен снести даже поток горной реки. И оттого слезы заливали мое лицо, но вместе с ними меня покидало и отчаяние, сменявшееся все большим упорством и злостью на себя. И в третий раз они сделали свое дело, одарив меня достаточной силой, чтобы уложить брата на еловую лапу. Я тут же радостно схватила ветку за основание и потащила в сторону, откуда пришла.

Алешка казался мне тяжелым, как молодой бычок на выпасе, но бросить его не позволяли ни гордость, ни сестринская любовь – пока он дышал, его можно спасти. Мне приходилось часто останавливаться, чтобы отдышаться и оглядеться по сторонам, в поисках насечек что оставил неумелый следопыт, пока шел к поляне. Оттого теперь дорога становилась пусть и дольше, но проще, а я продолжала тащить его, обжигаемая внутренним огнем, злобой и уверенностью, что мы доберемся до деревни. Что мы выйдем из лесу живыми…