Литовская легенда

Рассказ офицера А-ва

Одну старинную легенду хочу поведать вам, господа, из коей мог бы выйти прекрасный роман. Я услышал ее, когда служил в Литве, где наш конногвардейский полк чередовал постои с походами. К слову сказать, я был уже гусар и кавалер, чем по молодости моей гордился. Наши постои бывали в самых интересных местах, и часто мы слыхали такие рассказы, которые поселяне рассказывали, осеняя себя поминутно крестным знамением. Население там было смешанное, из богатых было много поляков, но и литвины попадались зажиточные и знатные.

Мои товарищи любили местные анекдоты, рассказы про шалости местных красавиц и стычки парней, меня же странным образом притягивали предания, которые нам рассказывали старики. Нет ничего более таинственного, чем северная зима, когда просыпаются в нас древние голоса, а потрескивание углей из печи, бросающей игры пламени на стены и скудную обстановку, иногда заставляет вздрогнуть самого отчаянного балагура. Помню, остановились мы на хуторе, едучи по поручению в полк, и там, под заунывную песню немолодой хозяйки, чей муж был чумаком, возил соль из Крыма, почти бросив жену с подрастающим сыном лет девяти да старым своим отцом, и услышал я от деда эту легенду, настолько поразившую воображение мое, что, записав при случае по памяти и добавив некоторые исторические подробности, я продолжал расспрашивать местных об этом. К моему удивлению, легенда сохранилась не только в памяти старика, и это могло означать только то, что события, в ней отраженные, не выдуманы, а могли произойти на самом деле, то есть имели под слоем мистики реальную основу. Итак, сев на коня воображения, подстегнем его нагайкой живой истины и направимся к мирам порою темным, как бездна, населенным древними чудовищами, порой светлым, как сама любовь и верность.

В тех местах в давние времена жил один корчмарь, литвин, он едва мог обеспечить свою семью, с которой переехал в тот болотистый и неприветливый край пять лет назад. Что имел, привезя с собой, проел, а новые заработки случались редко. Изредка в корчму наезжали заблудшие путники, а о том, чтобы приветить богатого ясновельможного польского пана, не могло быть и речи. И все же это случилось.

Сановный господин граф Тадеуш Манцевич со своей свитой ехал в Вильно по своим важным делам, когда сильный дождь заставил провожатого сбиться с пути, и караван, последовав совету случайного человека, оказался на заброшенной дороге, которая привела в большую, но бедную корчму.Дело было к вечеру, дождь перешел в грозу, так что искать места, более приличествующего графу, не приходилось и думать. Так что управитель пана зашел узнать, можно ли разместиться в корчме. При виде этого огромного человека, одетого в польский кунтуш, с длинными усами и довольно грозным голосом, корчмарь оробел настолько сильно, что рассмешил управляющего. Справившись с волнением и страхом, литвин объяснил, что пара приличных комнат для господ найдется, а слуг можно разместить в сенях, довольно больших. Сами они с женой останутся в хате, стоящей в стороне.

Управляющий выразил желание посмотреть и хату, чему хозяин корчмы столь решительно воспротивился, что возбудил подозрения, но предаваться этим мыслям у управляющего не было времени – следовало заняться ясновельможным паном Манцевичом. У графа, вышедшего из кареты, за которой следовало несколько возов с добром и слугами, на руках сидел младенец годовалого возраста и необыкновенной красоты, которую портил отвратительный плач малыша, приемного сына графа Тадеуша – крикуна Анджея, тосковавшего по недавно отнятой у него груди кормилицы-мамки. Утишить эти крики смогла лишь бабка нашего корчмаря, сунувшая ему в руки игрушку, взяв которую в кулачок, малыш тут же успокоился. Однако корчмарь, увидев, что именно ребенок держит в кулаке, едва не лишился чувств. Его несмелая попытка убедить мамушку отобрать игрушку не имела результата.

-- Пусть потешится, – был ответ панны, уставшей от крика. – Ничего, что этот уродец так похож на ваших крестьян, такой же безобразный и страшный, как тот, что показал нам дорогу сюда, а сам потом исчез.

– Как! Вы видели его?

Дрожащей рукой корчмарь указал на фигурку, с которой довольный малыш не сводил глаз.

– Разве это возможно? Но ты прав, они весьма похожи.

Панна рассмеялась и услала хозяина прочь, бедняга оглядывался и смотрел на идола, своего кумира с такой мольбой, будто мольба эта была о прощении.

А надо вам сказать, господа, что Литва была в те времена княжеством почти языческим, там поклонялись языческим богам, и корчмарь этот был поклонником их. Посему ночь корчмарь провел в отчаянии, а наутро его ждало еще большее огорчение. Пан, настроенный управляющим на подозрительность, вошел в избу корчмаря, и был поражен красотой его дочери Изольды в самое сердце, и ум его затмило желание сделать прекрасную литовку своей женой. Его не смущало то, что она не было высокого происхождения, бедна и не образована. Услышав это желание, отец юной литовки был поражен ударом, вскорости приведшим к его пышным похоронам, на оплату которых щедрый пан Манцевич не поскупился.Вскорости умерла и бабка, давшая кумира в руки младенца, а за ней едва не последовала и мать девушки, которую лекарь графа сумел поставить на ноги. События эти привели только к отсрочке, но не отмены свадьбы. Несколько месяцев пан строил на месте корчмы замок, выписывал из Варшавы редкие вина и конфекты, дорогие ткани и прочее нужное и ненужное,способное поразить воображение бедной дочери корчмаря.

Весной гордый, богатый и знаменитый граф Тадеуш был обвенчан капелланом с кроткою и милою девушкой, которую ввел в высший свет, дав ей свое имя и привилегии.Он несколько месяцев добивался от духовных лиц Варшавы разрешения на брак с дочерью идолопоклонника, но сумел-таки его добиться путем переговоров своего управляющего и обширной переписки с этими лицами.

Прошло несколько лет, и к приемному сыну графа Тадеуша прибавилось еще несколько дочерей от графова брака. Анджей вырос в красивого парня, ему исполнилось пятнадцать, и он стал заглядываться на свою мачеху, которая не утратила ни красоты, ни молодости, ни очарования, став матерью троих девочек. Все время он не расставался с кумиром, и стали ходить слухи о том – главным образом среди крестьян – что это злой дух. Безумная прабабка Изольды в свое время предрекла, что если рука христианина прикоснется к нему, то это может грозить страшным наказанием. Это знал и умерший трактирщик, который не простил себе того, что, как ни прятал он кумира от чужих взоров, не смог этого сделать. Или же этот мстительный черный бог наказал смертью своего незадачливого поклонника-язычника? А ведь корчмарь все делал для того, чтобы как можно меньше христиан бывало в его корчме, которая стяжала в округе нелестную славу своей заброшенностью и грязью. Все оказалось напрасно, но теперь, как оказалось, сын графа-христианина стал добычей языческого кумира, которого корчмарь когда-то привез со старого места житья. Корчмарь, бедный корчмарь! Он надеялся не только кумира спрятать от людских глаз, но и свою красавицу-дочь, а получилось, не спрятал ни того, ни другую. В часовне христианской упокоились кости бедного корчмаря,и это держало их в могиле, не давая встать, чтобы призраком бродить по округе в поисках языческого идола.

Граф Тадеуш превратил уединенную долину в процветающий рай. Тут паслись стада овец, появилось несколько деревень, окруженных пашнями и садами. Мор и болезни не касались ни его угодий, ни людей, ни скота, плодившегося обильно, ни его садов, дававших большие урожаи фруктов -- невиданное дело в суровом климате литовском. На месте нищеты поселились роскошь и блеск, на месте нищенской славы – известность и почести, на месте прозябания – страстная любовь. Все это вызывало толки, зависть, пересуды. Вокруг закипела работа – появилась дорога с верстовыми столбами, по которой то и дело ездили рыдваны, кареты, телеги, возы. Будто ярое солнце удачи согрело эти унылые места, и в них забурлила жизнь.

Дом графа, его дворец, где царила любимая жена, стал местом, куда охотно съезжалась знатная молодежь, где давали балы и устраивали охоту. Всех привлекала хозяйка поместья, бывшая затворница, кто бы мог знать, кроме ее прабабки, которая до того, как сошла с ума, могла предсказывать, что ей выпадет такая завидная судьба! Для матери своей поселянки граф выстроил капище, где она молилась своим богам, призывая дух покойного мужа и принося жертвы кумирам богов. Это знала и мамка Анджея, панна Родомила, которая, несмотря на угрозы покинуть хозяйку-язычницу, так и не сделала этого.

Граф из вспыльчивого как порох человека превратился в кроткого и милостивого, и дела его шли на редкость хорошо, несмотря на удаленность места проживания от Варшавы. Стада тучнели, сады разрастались, семейство прибавлялось, чего еще желать? Только вот, в отличие от своей нестареющей жены граф, которому минуло пятьдесят лет, выглядел на свои лета, хотя влюбленная в него жена этого не замечала. Слуги же, как управляющий или няня Анджея, гордая панна Родомила Закаржевская, любили втихомолку посудачить о том, что все эти благополучия даются нечистым, они от чародейства, а не от Бога. Нянюшку по-прежнему тревожила привязанность Анджея к маленькому истукану, с которым он все эти года не расставался. Слуги же шептались, что в темноте у маленького уродца, языческого божка, глаза светятся красным светом, особенно когда управляющий любезничает с нестарой еще пани Родомилой. Со временем слуги настолько привыкли к этому, что уже не столь боялись, а даже посмеивались.

Жена графа, прекрасная Изольда, приняла христианство в день венчания, отринув язычество своих родителей. Когда ее мать умерла, графиня выбросила всех идолов из каплицы, где мать столько времени оскверняла себя идолопочитанием, и поставила на их место образ Пресвятой Девы и Крест. Только Пикуолиса не смогла она отобрать у Анджея. Его суеверия графа не беспокоили, и только иногда легкая тень сомнения являлась на челе отца, минуя столь же быстро, как тень облака, уносимого ветром. То, что науки давались мальчику слишком легко, никого не настораживало, его считали одаренным дитем с малолетства, и он умел поладить с каждым – лестью, послушанием, милым нравом. В свои пятнадцать лет он казался нежным, кротким, благородным, и это при большом росте и немалой физической силе!

Но бывший управляющий Тольчинский, а ныне дядька Анджея решил не сдаваться. Он знал, что граф Тадеуш, природный Литвинов, который в детстве покланялся болванам, став взрослым, сам их утопил или пережег, но потом допустил, чтобы в его замке поселился дьявол. Собрав единомышленников, Тольчинский затеял заговор с целью низвержения врага рода человеческого. На это его подвиг призрак отца графини, являвшийся ему с трясущимися руками, мутными глазами несколько раз, как бы упреждающий поползновения против своего кумира.Также начали раздаваться в замке звуки погребального колокола, и гаснущие внезапно свечи – все указывало на то, что адская сила намерена дать бой. И каждый раз после недоброго явления появлялся милый молодой граф, спрашивал участливым голосом о помощи или ободрял.

Ко всему прочему в двенадцать ночи взял манеру появляться проводник, – человек, похожий на того, кто почти пятнадцать лет назад указал дорогу к корчме; его видел не только управляющий Тольчинский, но и бывшая нянька панича, пани Родомила. Едва начали они в компании с конюшим разрабатывать план, как последовали события. Управляющий по дороге в свою спальню увидел страшную голову, смотревшую на него из открытого окна, и решил, что это Пикуолис, хотя утром оказалось – выбравшийся из конюшни жеребец графа.Пристыженный, управляющий закрыл свой рот для подобных разговоров на год. И страшное божество подземного мира перестало пугать их: не было леденящего звука хохота, не гасли свечи, никто не душил управляющего по ночам ледяными пальцами.

Тем временем жеребец, что явил морду управляющему, до полусмерти напугав его, превратился в дикого и необузданного нрава коня, с которым никто, даже главный конюший, не мог управиться. Ухаживать за ним стало опасно для жизни. Поэтому граф приказал найти в деревнях такого человека, который мог бы это делать, и такой человек явился однажды утром. Управляющий уверил себя, что он чертовски походил на того самого провожатого, что пятнадцать лет назад привел кортеж графа к корчме. О том, что он похож на идола молодого графа, Тольчинский даже самому себе не признавался, памятуя уроки мстительного Пикуолиса. О претенденте доложили графу, и о том, что тот сильный, жилистый, и коня не боится и смог с ним управиться. Не подумав, граф пообещал мужику любую плату, которую тот затребует с него. Особо его впечатлило имя конюшего – Йогаила, что по-литовски значило Сильный всадник.

Скоро в замке должны были праздновать день рождения жены графа, прекрасной Изольды. Были разосланы приглашения знатным людям в Гродно, Вильно и Варшаву, готовилась большая псовая охота для их развлечения. Управляющий занимался организацией балов на две недели – столько граф планировал развлекать гостей в честь своей горячо любимой жены. Деньгиграф не экономил. Для тех из гостей, кто издалека мог приехать без верховых лошадей, готовился отдельный конюший и для каждой лошади – седло, чепрак, богато украшенная узда, стремена и серебряные подковы. Управляющего сердце рвалось от такой расточительности, когда он платил огромные суммы за безумную роскошь.

Граф решил осмотреть лошадей, и более всего его впечатлил жеребец, тот самый, норовистый, за которым теперь ухаживал новый конюший. Конь, сверкал глазами, а прыжки совершал такие, что казалось, не касается земли тонкими ногами. И все это за несколько дней сотворил новый конюший, крестьянин из дальней деревни!

– Хороший конь у сына моего! – сказал управляющему граф.

– Редкий конь, господин граф.

– А сколько конюший запросил за работу? Он ведь литвин? Да для него одной золотой монеты было бы счастье получить. Я же дам ему все, чего запросит.

При этих словах графа ветер распахнул ставни и ворвался, пролетев по горнице холодным потоком, так, что у всех по спине побежала дрожь.Князь приказал окно закрыть.

Слухи о том, что старший сын графа находится под покровительством самого страшного, мстительного бога литовцев уже ходили в среде знатной молодежи, из которых далеко не все были крещеными христианинами, и молодые люди часто обсуждали этот вопрос. Они знали, что Пикуолис способен надевать личину доброты и участия, пряча свое истинное лицо, чтобы вернее задушить свою жертву, коей они считали юного Анджея. А ведь это не Анджей, а его отец, не поляк, а истинный литвин, отрекся от веры предков, и посему справедливее было бы черному богу старого графа наказать, – рассуждали они. Распущенная нравом молодежь обсуждала и возможность неродственных отношений между графиней и ее пасынком.

В утро рождения графини пасынок пришел поздравить мачеху и приложился с поцелуем к ее руке. В первый раз она была этим смущена – в первый раз за много лет! Глаза юного красавца притянули ее, как магнит, как взгляд гремучей змеи, от которого жертва не в силах оторваться. Они прожгли насквозь, и сладостное и в то же время тягостное чувство наполнило ее грудь, заставляя щеки розоветь, а сердце сжиматься от сладкой боли. Всем существом своим она устремилась к нему,она, называвшая себя его матерью, но ею, как оказалось, не бывшая! Ей стало душно и страшно от того, что на нее обрушилось и в один миг перевернуло все представления, уничтожив счастливое неведение и спокойствие всех совместно с графом прожитых лет. Она посмотрела на супруга, она увидела, что он стар, стар, изношен и сутул, а ведь совсем недавно он казался ей самым красивым мужчиной в мире! Она хочет смотреть только на Анджея, только его прикосновений жаждет ее кожа, горящая от воспоминания о его поцелуе. На руке ее оставлен след, как от ожога – красный след его губ, который она прячет в манжету, чтобы никто не увидел этот роковой отпечаток. От него идет жар, будто горячая змея проникла в руку и поднялась выше и укусила в сердце, и оно кровоточит теперь, бедное сердце, познавшее, наконец, роковое значение слова «страсть». Но Анджей увел ее дочерей в их покои, и ее гостиная кажется пустой без него, будто он унес часть воздуха с собой, и часть ее сердца и душу.

Из окна граф и графиня увидели, что дорога запружена блестящими экипажами и конными – это приближались приглашенные гости. Через час замок был полон. Приехали паны польские и литовские,одетые в бархатные кафтаны с бриллиантовыми пуговицами, важные господа выражали почтение и восторг графине, целуя ее руку. Молча, но страстно это же делали прекрасные юноши, чьи взоры были красноречивее всяческих слов.Очаровательные панны с томными очами,в кудрях, жемчугах, прелестных бальных платьях из модного газу, в горностаевых и соболиных накидках были прекрасны, но затмить хозяйку замка не могли.

Закончился обед, и молодежь заполнила сады, гуляя в аллеях с фонтанами, уединяясь в беседки и гроты,отдыхая в павильонах и на скамейках. Теплая, волшебная ночь нежила, как ласка, звезды казались ярче, чем всегда, ветерок был освежающим, тут и там раздавался шепот и звуки поцелуев. Пока старшие отдыхали либо занялись игрой, молодые люди предавались волшебному очарованию ночи. Только Анджей не находил себе того места, которое искала его натура. Его звали товарищи – он не отвечал, его манили смехом девичьи голоса – он оставался глух к призывам. В душе юноши произошла странная и страшная в своей силе перемена: вчерашний свет невинности сменила тьма, и темные желания овладели им. От недавней томной неги и покоя души его не осталось и намека, и причиной этих перемен была мачеха.Она в один роковой миг воцарилась в его сердце, подобно божеству, вокруг которого бушевала буря страсти. Он не может смотреть ни на одну из девиц, ждущих взгляда красавца-юноши, который отводит глаза, пробираясь мимо групп и пар,мимо окликающих его, мимо друзей, хватающих его, чтобы затянуть в свою компанию. Он ускользает от них, подобно полозу, проскальзывающему в переплетении ветвей, трав, коряг туда, куда ему нужно. А нужно Анджею к себе, чтобы отдохнуть и понять, что за дикое чувство разрывает ему грудь, сжимает сердце тисками отчаяния, и как от этого избавиться. Это не дикая ли кошка литовских болот впилась в грудь? Это не страшный ли змей кусает под левым соском, где у него никогда не сжималось и никогда не болело? Это не злая ли иноземная приправа щиплет ему глаза, из которых готовы брызнуть слезы отчаяния? Это не Пикуолис ли карает его за то, что он его оставил одного? Не бросить ли ему идола в огонь, чтобы избавить себя от мук?

Анджей спешит на свою половину, не поднимая глаз на красавиц, на знатных гостей, вежливо кивая и кланяясь, иногда кратко отвечая, он не видит того, с кем говорит. Все слились в одно пятно, шум голосов подобен однообразному журчанию для его ушей. Он почти проходит толпу, когда единственный способный его остановить раздается голос, и это голос его мачехи. Графиня ведет его в круг самых прекрасных дев литовских. Она бывшая язычница, но не бывшая литвинка, хотя здесь, в замке более всего польских ясновельможных панов из Варшавы, но она знает силу красоты литвинок, и к ним она ведет юного красавца. Их темно-голубые глаза, шелковистые кудри, коралловые уста и бледно-розовые ланиты способны пленить любого, думает она. Подведя смущенного Анджея к ним, она направляется к важным польским дамам, завистливо рассматривающим литвинок-красавиц издали. Анджей невпопад отвечает собеседницам, и только нянька и управляющий читают по его виду, каким душевным недугом он уязвлен, и нянька шепчет слова молитвы, призывая Царицу Небесную защитить бедную графиню.

Постепенно разговоры старших свелись к предстоящей утром охоте. В местах тех водились олени, серны, лисицы и волки, но даже вепри не такой казались стоящей добычей, как медведи.

За пышным ужином отчаяние терзало душу прекрасной Изольды. Она видела ясно дряхлость мужа своего и прелесть пасынка.Гости ничего не замечали, будто очарованные, пили и ели яства, и только уйдя с ужина, задавались вопросами: нет ли тут чародейства, в этом замке? Отчего все поклоняются молодому графу, будто он повелитель? Не иначе, этот человек – подкидыш сатаны. Вот почему он кажется полубогом, лучезарным красавцем и героем. Гордые паны и знатные литвины уравнялись в своем унижении перед ним во время ужина, а после плевались и негодовали. А их жены молчали, не смея признаться, что очарованы блеском и красотою юного графа, что мечтают о нем.

Граф, видя расстроенность супруги, проводил ее в спальню, а сам удалился в свои покои, куда вскоре явился пьяный управляющий, предрекающий гибель от рук диавола. В подтверждение слов он принес обломок герба графского рода, разбитый внезапно налетевшим ветром. Тут и граф почувствовал, что надвигается нечто страшное. Обломки герба повергают его в ужас: лавровый венок разбит, меч сломан, конь обезглавлен, а у стрелы нет оперения и острия.

***

Утром солнце отразилось на великолепном убранстве верховых коней, их седел, чепраков и уздечек, блестящих золотом. Все кони были красивы, но всех превзошел красотой жеребец молодого графа, Перкунас, самый норовистый, при виде которого даже воевода подумал, что за коня, на котором так лихо гарцует сын графа Манцевича,не жалко и состояние отдать. А дамы глядят на наездника; он облачен в бархатное темно-зеленое платье, сверху которого белый атласный тюник, и стан перетянут золотым поясом – щегольский и простой наряд этот, вместо богатого полукафтана или кунтуша, показывает чудную красоту и молодость всадника.

– Где же твой конюший? – спросил граф сына, на что тот отвечал, что конюший вывихнул ногу и с ним не едет, что его смотрел костоправ и велел лежать.

– Доволен ли ты им?

– Да, он очень хорошо усмиряет Перкунаса, – ответил Анджей.

– Я так и не видел его, – заметил граф рассеянно. Ничего странного в этом не было – даже будь конюший богатырем, графу не до простых слуг.

Появилась графиня, одетая в те же цвета, что и пасынок – зеленое бархатное платье, подбитое белым атласом, обшитое узкою золотой тесьмою, и золотой поясок перетянул ее тонкую талию. Анджей затрепетал при виде этого, но ловко подсадил мачеху на коня, подняв, как легкое перышко. Общество понеслось на конях к месту назначенной охоты – долину в десяти верстах от замка, где был и сосновый лес, и болота, и заросли кустарника – там водились разные звери и дичь, на которых началась облава.

Анджей не покидал Изольду, чей конь нынче был не в себе. Как нарочно, на охотников выскочил огромный вепрь, и от ударов его клыков лошади падали, а всадники не могли попасть в зверя копьями. Пока царила эта неразбериха, Изольда и Анджей исчезли, и никто не мог сказать, куда. Изольда очутилась в руках Анджея, когда ее конь отпрыгнул при виде вепря, несущегося на них, и она свалилась прямо на руки пасынка. Сразу же доселе кроткий конь его показал прежнюю лютость, полетел быстрее вихря, унося двоих через чащобу, болота, кустарник. При этом ни одна ветка не царапает лицо бесчувственной графини, чья голова лежит на плече Анджея. Она открывает глаза, и глубокий вздох открывает ее губы, в которые юноша впивается страстным поцелуем, поцелуем любви! Чья воля бросила ее в руки страстного отрока, эту гордую и доселе неприступную красавицу-литвинку? Она в его руках, он прижимает ее к своему сердцу, не веря счастью, вырывающему стон из его груди.

Но что это? Она без чувств! Анджей разворачивает коня.

Все в замке возносят хвалу юноше, отважно спасшему графиню, на которую напал вепрь. Она отнесена в комнату, над ней хлопочет лекарь и служанки, а гости продолжают охоту, и только граф вернулся, узнав о происшествии. Он винит норовистого Перкунаса, и рад благополучному завершению.

Коня водят по двору, он почти спокойный, и водит его внезапно выздоровевший конюший Йогайла. Он не хромает, и на корявом и страшном лице его написана смутившая молодого графа радость, неприличествующая слуге, чей конь набедокурил. Отослав конюшего, Анджей накрыл коня дорогим шелковым ковром, сам насыпал ему зерна, и отправился вновь на охоту, оседлав другого скакуна.

Две недели пролетели в угаре развлечений, балов, забав, охоты. Когда же гости, наконец, отбыли, молодого графа стало не узнать: прежняя кротость сменилась надменностью, гордостью дышал его взор, но только старый граф ничего не замечал, будто с пеленами на глазах ходил он и делал то же, что и всегда. А графиня – спросите вы? Ее душа была подобна яме, в которой пылал огонь. В топку эту подбрасывал дров Анджей – он, приходя к ней в спальню, осыпал ее грудь и уста огненными поцелуями, дарил пламенные ласки, говорил слова любви, убеждая ее в том, что она тоже его любит, иначе почему он видит это в глазах ее?

Она сопротивляется чувствам, понимая, как низко падает, позволяя себя целовать и принимая против воли его объятия. Она убеждает графа, что им необходимо ехать в Вильно, так как здесь ей надоело и хочется развеяться. Графиня верит, что вдали от Анджея она поборет страсть.

Но вмешались события, от них не зависящие: скоро начнется война, стало немирно с Польшей. Графу приносят пригласительную грамоту из столицы, куда он должен прибыть. Готовясь к войне, он решается рассказать Изольде свою жизнь до встречи с ней.

Граф Манцевич по происхождению, как я уже говорил, был литвин, он принадлежал к старинному богатому роду, в котором поклонялись языческим богам, однако отец его принял крещение, чем навлек на себя проклятия жрецов культа и их преследования, в коих более всего усердствовал сын главного жреца, по имени Витаутас, он приходился троюродным братом графу Тадеушу.

Дед же графа написал завещание в пользу этого Витаутаса, обойдя прямого наследника, своего внука, поскольку сам оставался язычником до конца. Завещание он подкрепил у великого князя Литовского, и таким образом ввел его в силу. Он же оставил наследника Витаутаса жить в своем доме, будто он был его внуком, а не собственный внук-христианин. Там два ровесника росли бок о бок, пылая ненавистью один к другому. Когда графу Тадеушу исполнилось двадцать пять лет, он служил в легионах и дружил с великим князем литовским, который обещал отменить завещание его деда. А потом он попал под чары дочери польского магната, с которой его познакомил Витаутас, и они сочетались браком по польскому обычаю, в костеле. Но его горячо любимая жена умерла. Граф молился на коленях перед Распятием, прося Господа взять его к любимой жене, но Господь рассудил сохранить ему жизнь. Через полгода мук и тоски граф покинул Краков, и скитался двадцать лет, видя перед глазами лицо любимой жены, ища смерти, но не находя ее в сражениях, а обретая славу храбреца, богатство и почести. А его враг, получивший наследство вопреки воле князя, копил свою ненависть. Он не получил титула, как ни старался, тот остался при графе Тадеуше. Витаутас забросил капища языческих своих богов, не давал ни единого злотого жрецам, так как разорился. Его падение в глазах жрецов довершила женитьба на иноверке, которая была колдуньей. Поступок Витаутаса, отделя его навсегда от сословия дворян, оставлял имение графа Тадеуша свободным. Оно присоединялось к литовскому княжеству, если бы граф не вернулся. Поэтому он возвратился в Литву, чтобы более не оставлять своей отчизны.

На пути его встретился лес, и с трепетом он вступил в него, с непонятным ужасом, и позднее оправдались его предчувствия. В лесу граф заблудился, а между тем наступила ночь. Выйдя, наконец, на освещенную луной поляну, граф услышал крик младенца и увидел белый сверток – это было дитя, прекрасное, как мечта, похожее на его умершую жену, как сын может походить на мать, родившую его. Мгновенно плененный этим сходством, граф взял младенца на руки, тот перестал плакать. Так у графа появился приемный сын, названный Анджеем. То, что он приемный, никто не знал. Князь и отчизна приняли скитальца, он сумел привести свои дела в порядок и возобновить светские связи среди равных себе.

Жрецы же языческие не успокаивались, призывая его возвратиться к вере предков, но князь не уступал им. И тогда ребенок начал плакать, и плакал целыми днями, и ничто не могло его успокоить. Этот плач изводил и няню Теодору, нанятую графом для ухода за малышом. И так продолжалось, пока граф не попал в корчму, где встретил Изольду. И там идол попал в руки малыша, тут же успокоив его плач.

Выслушав рассказ мужа, Изольда не встревожилась за судьбу себя и своих дочерей. Она не верила чудовищным предсказаниям и мести злого кумира литовских язычников, будучи истинно обращенной в христианскую веру, но опасалась гибели мужа на ратном поле. Граф собирается ко двору Великого Князя, графиня же уединилась в домовой часовне, моля Богоматерь о заступничестве, моля за мужа. Моление сделало ее прежней добродетельной супругой и любящей матерью; терзания были отброшены и забыты. Только о муже и детях думает она, проклиная греховные помыслы.

Увидев холодность мачехи, Анджей попытался преодолеть ее прежними приемами, но натолкнулся на противодействие. Она никогда не была теперь одна, а приближаясь более, чем дозволено, он встречал гневный взгляд. Он то мечтал вонзить в ее грудь кинжал, то хотел укорять за то, что его отвергают, что прекрасные глаза, ранее полные страсти, теперь полны презрения. Все отметили, что характер молодого графа Анджея снова претерпел изменения в худшую сторону, и теперь никто из челяди и домочадцев не узнавал когда-то приветливого и милого юношу, словно того подменили. Бешенство в его душе сменялось отчаянием, тоска – гневом, уныние – желанием добиться прежнего расположения. И тогда он снова вернулся к своему идолу, Пикуолису, спрятанному в потайном месте в шкафу, за фальшивой стенкой, от чужих глаз. Он взмолился, обращаясь к Пикуолису, прося вернуть любовь Изольды хотя бы на одну минуту, чтобы он мог прижать ее к своей груди, как прежде.

Что такое отвергнутая любовь, пусть никто никогда не узнает – это несравнимые ни с чем муки, кроме как смертельной раны в самое сердце на поле боя, но там конец наступает мгновенно, а раненный в сердце стрелой Амура чувствует эту боль постоянно, с ней живет, и никому не может рассказать о ране. Рыдания Анджея и его горестные и яростные признания слушал Пикуолис, но ничем не показал идол своего сочувствия или торжества. Кумир бессилен перед той, которая молится Богородице и Спасителю. Поняв это, Анджей бросает идолище поганое об пол со всей мочи своей богатырской руки и смотрит на осколки и на катающуюся по полу голову с горящими глазами, которые его более не трогают. Он пинает голову Пикуолиса, и та закатывается в угол, а юноша выходит, чтобы отдать приказание дядьке собирать вещи и снаряжение. Он намерен уехать в Вильно, чтобы принять участие в войне.

* * *

Граф и Анджей отбыли в Вильно, и там граф представил сына Великому Князю Литовскому, прося позволить ему служить в рядах храбрых литвинов. Внешний вид и манеры в очередной раз сослужили Анджею службу; несмотря на слухи о приверженности юного графа страшному языческому покровителю, богу подземного мира, Великий Князь, отвергающий всякие суеверия, не принял их с расчет, к тому же Литве в грядущей войне с Польшей нужны были воины, так что просьба была принята благосклонно. К войне шли самые серьезные приготовления; съезжались вельможи, воеводы, витязи, старые и молодые, богатые и бедные – все становились под хоругвь отечества. Так прошла зима и весна, и скоро когорты выступили в поле.

Неожиданно граф Тадеуш получил письмо от конюшего. Тот требовал плату за уход за конем, и напоминал, что граф обещал любую, какую он попросит. То, чего просил, а вернее, требовал какой-то конюший, повергло графа в недоумение: наглец хотел того, от чего откажется его сын! Граф впервые задумался о том, что он никогда не видел конюшего в лицо, да и не стремился познакомиться с такой ничтожностью, как слуга при конюшне, но слышал похвалы в его адрес, только и всего. Но про свое необдуманное обещание вспомнил, так как привык за слова отвечать.

Расспросы графа нового управляющего, давно заменившего старого Торчинского, не прояснили дела. Он узнал только, что конюший был родом из той деревни, где когда-то стояла та самая корчма, и что конюший сам напросился на эту работу.

– Этот Витольд, он переселенец? Как он выглядит? – спросил граф.

В ответ услышал, что внешность того наводит страх, если не ужас. Это смутило графа. Он приказал доставить ему конюшего немедля, и нарочный поскакал в замок. Граф понял, что это его заклятый враг, чернокнижник Витаутас, преследующий его своей местью и жаждущий его богатства. Только колдун мог усмирять бешеных лошадей, положив им руку на круп или шею, только колдун способен внушать трепет при встрече с ним. И описания внешности совпадали с видом Витаутаса.

Посланец вернулся на следующий день с сообщением, что конюшего нет ни в замке, ни в деревне. Расспросы выяснили странное обстоятельство – человек похожей внешности жил там, но давно умер. А конь Перкунас издох внезапной и мучительной смертью, став грудой ни на что не похожего гнилого мяса.

Целый год граф и Анджей сражались против поляков. Один брал неутомимостью, второй мудростью и прозорливостью опытного вояки. Их дружины отличались бесстрашием и прославились победами. Но даже в пылу битв не забывал граф о страшном своем обещании, данном сгоряча врагу. Анджей тоже не находил покоя, всюду натыкался он на голову страшного идолища, хотя не один раз выбрасывал ее из своих вещей. Голова снилась ему во снах, она была со сверкающими глазами, и рядом с ней он видел Изольду, лежащую у него на руках в день охоты, овевающую его лицо теплым своим дыханием. Он слышал голос Пикуолиса, называющий его сыном! Дни, заполненные боями, сменялись ночами мук и бесплодных мечтаний о прекрасной Изольде, прекрасной и недоступной.

Однажды не выдержал Анджей и снова обратился к Пикуолису, ругая его последними словами, он говорил: раз ты называешь себя моим отцом, верни мне поцелуи Изольды, проклятая голова! Или убей ее мужа, раз он стоит на моем пути к ней! Я согласен только на один лишь день с ней, и я твой навсегда!

Анджей услышал голос, обещавший ему то, что он просит, говорящий, что это взять легко.

В тот же день война была окончена, и победа была литовцев. Радостный граф послал Анджея с этой вестью в Вильно, к Великому Князю, а затем в замок, к семье. Неужели это ты, Пикуолис, послал мне такую удачу? – думал Анджей, погоняя коня. Полный сладостных предвкушений, он хотел того, за что готов был отдать душу.

Сестры обрадовались Анджею, которого любили. Изольда тоже поцеловала его, но только как мать, а он в душе поклялся сделать ее своею навсегда, чего бы это ни стоило.

Литва замирилась с Польшей, и вновь настала мирная жизнь. Граф занимался воспитанием подрастающих дочерей, гордился сыном и по-прежнему любил жену. В душе Анджея не утихала страсть к Изольде, она была подобна огненной геенне, заполнившей пустоту его души, вытеснившей все остальное человеческое в молодом человеке. Голова подземного злого божества сверкала глазами от радости, ибо его подчиненный делал угодное злому духу, строил нечистые планы, а внешне казался милым и добрым. Никто не знал, что он желает смерти отцу и сестрам, чтобы получить власть над матерью. Война также сильно изменила его – ни следа нежности, ведь он видел много крови, видел смерть, и он стал другим. Он уповал на Пикуолиса, ждал от него помощи.

Здоровье графа и возраст заставили его написать новое духовное завещание, по которому все, чем он владел, должно было достаться Анджею. Граф по-прежнему связывал образ приемного сына с потерянной первой женой, воспоминание о которой не переставало его мучить все эти годы, несмотря на любовь к прекрасной Изольде. Это помрачение длилось еще и потому, что он никому о нем не рассказывал, кроме Изольды накануне похода. Но та просто забыла об этом, занятая своими заботами и тревогой за воюющего супруга.

Однажды Анджей встретился с бывшим конюшим, тайно поджидавшим его на прогулке. Конюший напомнил ему Пикуолиса, но Анджей был этому даже рад. Витольд предложил молодому графу помощь, обещая, что тот получит вожделенное, если сделает так, как надобно.

– Что нужно сделать? – спросил Анджей.

– Завтра граф сделает вас наследником и кое-что предложит, и вы тотчас подайте ему это письмо, и препятствия к обладанию Изольдой исчезнут в тот же миг.

Не успел Анджей возмутиться наглостью простолюдина, как тот исчез, оставив письмо в его руках.

***

Велико было изумление присутствующих гостей, слуг и челяди, когда граф торжественно объявил всем собравшимся, что Анджей его не родной, но приемный сын, и что он дарует ему свое имя, титул и богатства, и объявляет не только своим наследником, но и будущим зятем. Он предлагает ему на выбор любую из дочерей.

Анджей принял герб и княжескую грамоту как должное, и тут же сказал, что отказывается от второго дара, что он привык считать дочерей графа сестрами, и не будет видеть в них иного. Говоря это, он подал отцу письмо конюшего. Побледнев как алебастр, граф воскликнул:

– Ты отвергаешь дочерей моих? Знаешь ли ты, несчастный, что делаешь?

– Да! – ответил громовой голос, и все присутствующие посмотрев в ту сторону, увидели Витаутаса – страшного человека, второго Пикуолиса, родственника графа.

– Сдержите же слово, дворянин, которое вы дали!

Возмущенные свидетели пятились от колдуна и чернокнижника. Общество было христианским, и никому не хотелось осквернять себя общением с подобным человеком. Раздавались упреки и гневные восклицания, некоторые направились к выходу, чтобы уехать немедленно. Кто-то схватился за меч. Скоро зала опустела, экипажи отъехали, покидая недавно столь шумный и веселый замок, теперь пустой и опозоренный навек. В зале остались только граф Тадеуш и Витаутас, с презрительной усмешкой торжествующего победителя смотревшего на раздавленного графа.

– Итак, вы должны расплатиться со мной, как обещали. Теперь ваши дочери принадлежат мне, как вы, литовский магнат, обещали. Вот ваш герб, я попираю его ногой, слышите ли вы крики дочерей ваших – они идут туда, куда я велел. Прощайте же, и пусть имя ваше сотрется из всех анналов, как исчезает свет перед натиском ночи.

Плачи и жалобы дочерей графа стихли вдали. Граф упал. Он не умер, но потерял рассудок. На следующий день с ним остался только старый управляющий Торчинский да бывшая мамка Анджея. По княжеству прошел слух о том, что дочери графа уведены сатаной в лес. Графиня и Анджей пропали. Имение отдали под присмотр, пока не найдутся жена и дети, пропавшие столь невероятным образом.

Вскоре граф скончался, тихо и бесславно, и был похоронен преданными слугами. Через шесть лет стало известно, что Изольда стала приоршею в монастыре и дочери с ней, кроме самой младшей.

Что до Витаутаса, то чернокнижника порой объявляли умершим, а то якобы видели где-то, и находились люди, утверждавшие, что он затеял тяжбу в надежде получить имение графа Тадеуша. Следы Анджея обнаружились в войске Польском, а в Литве он более не появлялся никогда.

Дети младшей дочери графини Изольды и графа Тадеуша вступили в права владения замком много лет спустя, превратив его в большую усадьбу и продав окружающие деревни разным помещикам. Заглохли сады, зачахла земля, некогда дававшая такие щедрые урожаи, что наводило общество на подозрения. Но это дело давнее, говорили люди, кто теперь разберет, был ли дьявол, не было ли дьявола.

Но и Господь оставил эти места, и даже потомки графа Тадеуша покинули их. Века миновали, но деревни остались, а в них и люди, которые рассказывают эту легенду путешественникам, скрашивая их досуг. А самым неверующим покажут и место, где первоначально стояла корчма злополучного литвина, его несчастной жены и их легендарной красавицы-дочери. Я видел это место господа: печально зрелище! Остатки камней, обрисовывающие большое когда-то строение, еще сохранились, но птицы там не селятся, зверь не бегает, и только следы вепря стороной обходят развалины, и ведут в сторону болота.

Спасибо, что прочитали до конца. В качестве подарка открыла для прочтения еще одну сказку "Пирожница Софья", только на пару дней, потом закрою ( по своим причинам) Хорошего вечера!