ЛИТУРГИЯ ОГЛАШЕННЫХ

Осталась позади проскомидия. Молодой диакон Ерм, выйдя на амвон, произносит: «Благослови, владыко». Священник в алтаре перед престолом Божиим прославляет царство Пресвятой Троицы: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков». После этого диакон произносит великую ектению. За этой ектенией следует пение 102го псалма «Благослови, душе моя, Господа», малая ектения и псалом 145й - «Хвали, душе моя, Господа». Литургия оглашенных стремительно катится к концу, и скоро придёт к началу Литургии Верных.

Отец Илий чувствует, как горошина горечи начинает расти в желудке, и скоро она заполнит его весь и начнёт подниматься к горлу. Лоб священника покрывается холодным потом от чувства отчаяния и не возможности предотвратить то, что скоро случится.

После пения «Приидите, поклонимся» и возгласа священника: «Яко свят еси, Боже наш», диакон, встав на амвоне перед иконою Спасителя, возглашает: «Господи, спаси благочестивые и услыши ны». Затем Трисвятое… Руки отца Илия трясутся, и он не может ничего с этим сделать. «Господи помоги! Буди милостлив к нам грешным! Не по достоинству нашему, но по милосердию твоему!»

Больше всего на свете, Илию сейчас хочется закрыть глаза и не смотреть ни на приход, ни на застывшего у солеи старосту, ни на стоящих в притворе риттеров. Но больше всего ему не хочется видеть уже протискивающегося к солее Захарии. Лицо Захарии перекошено радостным предвкушением и злобой. «Господи, образумь и очисти!» Рефлекторно поигрывают плечи и пальцы рук. Риттеры же, как всегда, спокойны и смиренны. И вид у них такой, что можно поверить, будто им не известно, что сейчас будет. Лицо их командира, Ригеля, совершенно безмятежно, и, как обычно, он будто полностью растворился в службе. Он и его бойцы, где-то там, наверху, в круге ангелов у Престола Господня, а здесь лишь их бренные и полусинтетические тела, оставленные без присмотра, как обувь в прихожей.

- Вонмем! Премудрость!

Дьякон закончил Трисвятое, и вот же читается Апостол и Евангелие.

Павел, староста общины, уже откровенно не слушает службу, а с хмурым неудовольствием следит за Захарией.

Отцу Илию совсем уже не хорошо, он не хочет, но с тяжестью в сердце вынужден провозгласить:

- Елицы, оглашенные, изыдите!

Староста оскаливается, Илий закрывает глаза, а Захария с безумной, сатанинской радостью обрушивается на Ригеля и его товарищей, толкая их к выходу и молотя кулаками.

- Вам сказано, — изыдите!!! Воон! Вон из храма!!! Оглашенные, изыдите!!!

Риттеры как по команде разворачиваются и смиренно идут к выходу, не обращая внимания на тычки и удары. На брызжущего злобой мужика они никак не реагируют.

Крики становятся тише, процессия наконец-то покинула пределы храма. Защитники, не спеша, направляются к центральной площади, а Захария продолжает бесноваться на паперти и орать им вслед, что никогда, слышите, никогда, не быть им на Литургии Верных. Он ещё некоторое время орёт, хохочет и визжит от ненависти, вслед ушедшим риттерам, а потом, как ни в чём не бывало, и даже с видом исполненного долга, возвращается в храм.

На душе священника тяжело, и он как во сне, отверзает Царские врата и лик поет Херувимскую песнь, а возмутитель спокойствия нагло проталкивается к самой солее, и встаёт прямо перед Илием, с видом самодовольным и торжествующим, пытаясь заглянуть в глаза старца. Священник же избегает этого взгляда, в висках его стучит, а горечь переполняет все внутренности так, что кажется сейчас потечёт наружу.

Илий с трудом закончил службу и как во сне произнёс проповедь. Разоблачившись, вышел на воздух.

Староста уже ожидал его, сидя на брёвнах у сарая. Старец обречённо подошёл к Павлу и медленно сел рядом, рассеянно оглядывая окружающую картину.

А вокруг всё было хорошо. Тёплый, светлый день на изломе лета. Главная улица, уютная и покрытая жёлтым песочком, обрамлена по обочине то разливами полевых цветов, то ароматными кустами шиповника, то рядком подсолнуха. Пчёлка подлетела к цветку у ног Илия и принялась деловито собирать нектар. У старого колодца – изящно изогнутая яблонька, обильно покрытая плодами красно-золотого налива. А амбаром шелестят листьями высокие берёзки. Где-то стучит по дереву дятел. Лёгкий ветерок неспешно несёт по голубому небу редкие, белоснежные облака. И крест храма будто плывёт в небесах… Где-то залаяли собаки, замычала корова. Слышны разговоры разошедшихся из церкви прихожан, где-то вспорхнул детский смех, вдалеке, с поля, раздалась дружная песня. Трясогузка села на бочку с водой, и, оглядевшись, принялась утолять жажду. Хорошо, спокойно и совсем не хочется думать о плохом. И уж совсем не хочется разговаривать со старостой. Не хочется, но придётся. Подошёл к старосте и почтительно замер Иеремия – кузнец общины, также исполняющий при храме обязанности звонаря. Кузнец – мужик серьёзный, с косой саженью в плечах, огромный и сильный как медведь, скромный и праведный. Иеремия говорит нечасто, но если вступает в разговор, то речь его всегда разумна. Господь одарил кузнеца не только мощью тела, но и рассудительностью. Как всегда, тихо и будто из ниоткуда появился рядом Фёдор-лекарь, уважаемый за свою мудрость старейшина общины. Старец в своей обычной простой рубахе свето-серого льна, белоснежная редкая борода, выцветшие голубые глаза, в руках — привычная палка в качестве посоха. В общине трудно найти семью, которая не обязана Фёдору исцелением членов семьи от болезней, спасением младенцев и матерей в трудных родах, спасением от ран и увечий. Уважаемый всеми, он мог бы иметь лучшую одежду и обувь, справить солидный посох, но предпочитал жить в простоте, а от даров за лечение отказывался. Пока тепло, ходил в старой длинной рубахе и босиком. А когда вставал снег, доставал старый облезлый бараний тулуп непонятного цвета и обувался в обмотки и лапти.

Со стороны леса, вихрем подлетел и соскочил с коня Артемий – старший среди охотников и разведчиков. До появления риттеров, он и отвечал за сбор ополчения и оборону общины. Артемий молод, крепок, решителен и резок в суждениях, но тем не менее тоже достаточно рассудителен и обладает стратегическим видением и звериным чутьём. Несмотря на молодость, Артемий бывалый боец, не раз бывал в переделках, из которых, казалось, уже и невозможно было выбраться живым, но он всегда выбирался. Господь явно хранил его.

Так… Собственно малый совет общины в сборе… Илий прикрыл глаза: «Отче! О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! Впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет».

- С этим надо что-то решать, Отче… Мы должны исполнить договор.

Да, с этим надо решать, решать надо… И договор исполнять надо… Потому что община и так уже неприлично затягивает исполнение договора, со своей стороны. Охо-хо… А вот риттеры, свою часть исправно выполняют, тут и говорить не о чем. Мы бы и выполнили давно, да вот только Захария…

Договор – дело обычное и распространённое. После большой войны, когда остатки армии Света окончательно добили и разогнали по щелям остатки армии Зла, всех этих сатанистов и извращенцев, мир лежал в руинах. Центральные штабы и центры управления были взаимно уничтожены ещё в начале войны. К концу единой системы управления и подчинения просто не было. А были разрозненные подразделения разных статусов, от взвода без командира (где решение принималось всеми членами группы на равных), до бригады, возглавляемой один из немногочисленных выживших сверхкураторов. Да плюс остались локальные гарнизоны, окопавшиеся на никому давно не нужных объектах и продолжающие защищать их от всего и вся, — мутировавших животных, банд одичавших кочевников с примитивным оружием, случайно забредших гражданских или других подразделений своей же бывшей армии. Система распознавания «свой-чужой» работала через пень-колоду, а подразделения частенько упорно продолжали действовать в соответствии с последней, полученной из давно не существующего центра, директивой. Например, существовала старая база с сотней ядерных шахтных ракет, как правило, автоматически управляющаяся из центрального штаба группировки. А по внешнему периметру базу охранял контингент от взвода до роты, который даже доступа на саму базу не имел, да и не было связи с давно уничтоженным командованием. Что вообще происходит сейчас в мире, защитники периметра понятия не имели, но переполненные осознанием важности своей миссии, исправно уничтожали всё живое в окрестностях. Впрочем, тут надо понимать, что командиры подразделений к концу войны были очень разные. Риттеры, — киборги, созданные на базе конкретных живых людей, изначально имели разный уровень и разные возможности и допуски. У каждого, кроме человеческого личностного слоя, и нестандартно мыслящего человеческого ума, был встроен так называемый второй командный мостик – чисто электронная аналитическая система, с заложенными знаниями и умениями искусственного интеллекта. Второй мостик командовал движениями тела, получившего вживлённый экзоскилет, вёл бой на больших скоростях, выпускал в организм порцию нано-ботов для латания повреждений, мгновенно просчитывал варианты развития ситуации.

И мостики и экзоскилеты различались. У рядового электронный мозг и его возможности были примитивнее – связь с командиром и членами группы, минимальная аналитика, экзоскилет более защищённый, чем у высших командиров. Мостики младших командиров имели более мощные аналитические блоки, связь могли поддерживать не только с группой или прямым командиром, но и с приданными техническими средствами. Командиры среднего звена могли брать под управление эскадрильи безбилетников, подразделения роботизированных бронемашин и артиллерийских батарей. Высшие имели по-настоящему мощную аналитику по тысячам параметров, могли войти в систему непосредственного командования флотами, армиями дронов и суборбитальными роботизированными комплексами.

Таким образом, каждый киборг, изначально был предназначен для определённого уровня субординации. Но с течением войны в системе воцарился бардак – высшие и средние командиры были в большинстве выбиты. И если сначала можно было через центр восстановления переписать низшего командира на более высокий уровень, дать ему более высокий приоритет командования, то по мере уничтожения штабов и центров восстановления, делать это становилось всё сложнее. А разрозненность подразделений, лишившихся высшего командования, привело к тому, что иногда во главе целого корпуса мог оказаться вчерашний лейтенант. Обратной ситуации не наблюдалось, любой выживший, но потерявший в бою всю свою армию генерал, быстро начинал переподчинять себе любые части, лишившиеся более высокого по уровню командира. Да только таких высших командиров осталось совсем мало и на все потерявшие управление роты, полки и батальоны. Их категорически не хватало. Эта ситуация и привела к тому, что подразделения с низшими командирами или рядовыми во главе, действовали более тупо и примитивно, как правило, предпочитая выполнять последнюю из ранее полученных директив, никак не соотнося приказ с действующей реальностью. Редкие командиры более высокого уровня, наоборот, чаще осознавали, что действовать следует исходя из конкретной обстановки, раз командование сверху утеряно. Увеличивали бардак и многочисленные бойцы спецназа, изначально предназначенные действовать более самостоятельно, а зачастую и полностью автономно, выполняя свою миссию по собственному соображению и пониманию. У некоторых риттеров, особенно после контузий и прочих повреждений, начинались проблемы с сопряжением человеческой личности и второго мостика, частично или полностью восстанавливалась, изначально потёртая у всех киборгов память. Последствия получались самые разные – от безумных маньяков до полностью ментально вернувшихся к человеческой сущности при наличии полусинтетического тела экземпляров. Нередким явлением было и то и другое – тысячи обезумевших шизиков, упёрто выполняющих боевую задачу, поставленную сто лет назад, давно не существующем штабом, в соответствии с ещё того времени реалиями, и тысячи довольно адекватных бойцов, которые вдруг осознали себя людьми в нечеловеческой оболочке. Вторая категория нередко переходила в первую. Ощущающий себя человеком киборг, к тому же потерявший своё место в строю, лишённый командира и дальнейшей цели, частенько впадал в депрессию и отъезжал головой, либо кончая самоубийством, либо переходя в категорию неуправляемых шизиков.

Относительно «счастливыми» оставались подразделения, сохранившие структуру командования вплоть до высшего, — редкие сверхкураторы ещё оставались в живых и пытались навести на планете хоть какой-то порядок.

Среди вменяемых командиров, осознающих, что война по факту закончена, и выполнение устаревших директив не имеет смысла, а новых больше не будет, чтобы не терять смысл существования, появилась практика договоров с общинами верных. Верные в конце войны, остались последним оплотом нормальной цивилизации. Верные создавали христианские общины, преимущественно в сельской местности, строили храмы, придерживались традиционных христианских ценностей. У верных был порядок и нормальные отношения. Отряды киборгов предлагали защиту от банд кочевников, мутантов и своих же сошедших с ума собратьев. Киборги были полезны и сохранившимися в базе данных знаниями, и силой, превышающей в разы человеческую. Понимали и могли ремонтировать древние механизмы, которые разучились понимать люди, благодаря блоку аналитики могли рассчитать и построить инженерные сооружения, создавали инструменты и примитивные машины, а иногда и приспосабливали бывшую военную технику в мирных целях. Риттеры были реально очень полезны. Единственное, что причиталось взамен, единственное, что нужно было киборгам – признание их людьми. С точки зрения теологии, вопрос был сложный, но учитывая практическую пользу для общин, на небольшие нестыковки смотрели сквозь пальцы, апеллируя к факту, что человеческая душа и сущность в киборгах сохранилась. Душу же они свою не продавали, от Бога не отказывались? Ну вот, стало быть, пусть с электронными приблудами да частично искусственным телом, но душу они имеют, и потому людьми считать их можно. Таким образом, по договору киборгов принимали как наёмных защитников и после формальной беседы со старшим священником общины, допускали в храм в качестве оглашенных, и через некоторое время крестили, после чего они автоматически считались людьми и равными членами общины верных. Ничего больше риттерам и не требовалось – считаться полноценными людьми, христианами, и обрести смысл жизни. Подобные договора всегда заключались священником и старостой общины, при неизменной поддержке всего общества – выгоды были очевидны всем. И всё всегда бывало гладко, да не в этот раз. Одно из правил принятия оглашенных в христиане, свершение таинства крещения, — одобрение всеми без исключения членами общины.

Беда пришла, откуда не ждали. Прошло полгода со времени заключения договора группы Ригеля с Общиной, риттеры уже пару раз поучаствовали в защите поселения. Один раз полностью уничтожили сунувшуюся сдуру небольшую банду, а в другой расправились с разведчиками довольно крупного племени диких. Причём двоих из захваченных врагов изуродовали самым жутким образом, и отправили в таком виде обратно в племя, в качестве предупреждения. После чего дикари в ужасе рванули подальше от земли верных не разбирая дороги. Отца Илия потом долго колотили судороги от одного воспоминания, а Ригель смущённо потупившись, разводил руками и смиренно пояснял, что он де и рад бы без этих жестокостей, но сие никак невозможно, — психология дикарей ему известна. Дикие не понимают прощения, милосердие они примут за трусость и слабость, и обязательно потом заявятся с большими силами, да такими, что группа Ригеля, чуть меньше взвода, при всех своих возможностях отбиться уже не сможет. А потому, единственно возможное решение – это устроить пленённым разведчикам такую жуткую экзекуцию, чтобы собратья-кочевники, увидевши, в каком виде вернулись их братья от Верных, пришли в ужас, и даже мысли не допускали связываться с тем страшным народом, способным на ТАКОЕ. Риттеры отрубили пленникам руки и ноги до локтя и колена, а вместо них пришили ноги дикого кабана – волосатые, звериные и с копытами, они торчали из рукавов рубах и из штанин. В головы врезали козлиные рога, а хвост изготовили, пришив к ягодицам живых змей. Завершили образ опять же пришитой вместо вырванного языка змеёй, и каменными кругляшами вместо выколотых глаз. И пришив пленных к спинам ордынских лошадей проволокой, отправили их в Орду.

Пару недель после этого, старец Илий не мог спать и есть, а только молился круглые сутки и лишь пил воду. Но Община, несмотря на ужас произошедшего, была согласна с Ригелем – иначе было просто нельзя, риттер всё сделал правильно и в интересах защиты Общины.

С того времени минуло больше полугода, но и сейчас священник, сидя на бревне и в окружении совета села, помнил всё до мельчайших подробностей. Помнил и как Ригель, несмотря на всё своё демонстративное смирение, но с абсолютно покойными и ледяными глазами, пояснял и уговаривал: «Ну что тут поделаешь? Я бы не хотел этого делать, но был вынужден. Они должны были понять, что связываться с нами не стоит. Им следует преподать урок, который они поймут и запомнят навсегда». А теперь святого отца будто окатило ледяным холодом, от мысли, что Ригелю может надоесть ждать исполнения договора и терпеть выходки Захарии. И что командир и его бойцы могут в любой момент сотворить со священником и старостой, как заключившими и не исполнившими договор. И как наяву Илий увидел пред собою Ригеля с окровавленными по локоть руками и огромным тесаком в них, совершенно спокойным тоном поясняющего, что мол, «Я вот и не хотел бы, но ведь договор нужно исполнять, это должны хорошенько понять и запомнить все главы окрестных Общин, чтобы на веки вечные никому и в голову не пришло обманывать риттеров!» И неспешно так начинает вырезать ножом глазное яблоко…

Договор следовало исполнить. Да и вся Община хотела, чтобы договор был исполнен, потому как чем больше проходило времени от окончания войны, чем больше восстанавливалась природа, тем больше разрастались и другие дикие кочевники, плодились и размножались опасные животные-мутанты, никуда не девались и невменяемые остатки отрядов киборгов, лишившихся управления, и ломившиеся непонятно куда, уничтожая на пути всё живое. Жить без защитников было бы совсем неуютно. Да, раньше обходились своими силами, но с каждым годом делалось сложнее. Вся Община уже давно была готова дать согласие крестить оглашенных. Вся, кроме Захарии…

- Отче, мы ждём твоего слова. – Староста глядит непреклонно, он уже всё для себя решил и намерен добиться своего… Еремия смотрит в ноги, но и у него жёстко сжата линия губ и подтянулись скулы – понятно… Артемий глядит в упор, — открытый и жёсткий взгляд. Собственно, он своего мнения никогда не скрывал, как и староста… Тут и говорить не о чем… Фёдор… Светлые глаза доброго старца, хоть и подёрнуты дымкой сожаления, но слишком отстранённо смотрят в никуда. Его тело здесь, но сам он отсутствует… Стало быть, умыл руки и тоже готов согласиться. Понятно…

Что же мне им сказать? Что мне вообще делать? В очередной раз попросить дать Захарии время, и положиться на Волю Божию? «Господи, возьми дела мои в свои руки и разреши их ко моему благу!» Нет, не хочет Господь снимать с нас ответственность, и решать всё за нас. Илий горько усмехнулся своим мыслям. – Он не хотел, делать нас своими домашними животными и оставил нам свободу воли. Свободу жить по Заповедям Его или нарушать их. Совершать подвиги во имя Его, служить Ему или грешить и отступать от него. А в последний день, взять и покаяться. И прощены будем. Как просто и соблазнительно. Мы же слабы, — что делать? А потом покаемся со слезами и всей-превсей искренностью? А? Вроде бы оно и нормально, и в Писании примеров положительных полно, да только ведь это там и тогда не было осознанно спланировано. Осознанно… М-да…

- Отче, — вывел священника из раздумий староста, — надо бы всё так что-то решать, тянуть более невозможно…

- Подождите, дети мои, пожалуйста, давайте я ещё раз попытаюсь поговорить с ним…

Староста недовольно нахмурился, Артемий отвернулся в сторону. Всем понятно, что ничего из очередного разговора не выйдет, и выйдет просто очередное оттягивание решения.

***