Лодка

Рассвет в Медвежьем Логу наступал медленно, будто нехотя, словно сама природа сомневалась — стоит ли будить этот мир, едва дышащий после того, что случилось пять лет назад.

Егор сидел на бревне у крайней избы и смотрел, как свет пробивается сквозь тайгу.

Сначала небо над восточными сопками начало светлеть — едва заметно, акварельно-серо. Потом, сквозь плотную стену кедрача, проступили первые лучи — жидкие, холодные, совсем не такие, какими они были раньше. В детстве Егор помнил другое солнце — жаркое, щедрое, липкое. Сейчас оно светило, но не грело. Просто освещало.

Туман стелился по низинам густой, как парное молоко. Он выползал из распадков, цеплялся за кусты тальника, обволакивал почерневшие остовы деревьев, которые так и не ожили после пожаров пятилетней давности. Где-то далеко, за сотни километров отсюда, упала тогда тень, и лес горел неделями. Гарь въелась в землю навсегда — теперь даже через пять лет, даже в чистом, казалось бы, воздухе, чувствовался этот привкус: горьковатый, металлический, чужой. Егор глубоко вдохнул и поморщился. Привыкнуть нельзя. Можно только делать вид, что не замечаешь.

Он поднялся с бревна, хрустнул спиной — спал на лавке в избе у вдовы Агафьи, место дали временное, пока свою землянку не доделает, но лавка узкая, жесткая, каждое утро теперь чувствовал себя стариком. Двадцать пять лет всего, а спина ноет, как у деда Матвея. Внизу, под косогором, лежала деревня.

Медвежий Лог — два десятка изб, рубленых еще дедами, почерневших от времени и непогоды. Церковь без креста, которую приспособили под клуб и склад. Несколько амбаров. Баня у речки. Огороды, обнесенные жердями, — на них сейчас, в начале августа, зеленела ботва картошки и репы, но зелень была жидкая, хилая, земля родила плохо после всего. Теплицы из старых оконных рам, где бабы выращивали лук и укроп — главное лакомство долгой зимой. Двести человек.

Егор знал это число точно. Он даже пробовал запоминать имена — получалось плохо, но хотя бы лица различать научился. За пять лет можно выучить и не такое.

Из труб уже курился дым — бабы топили печи, ставили варить баланду на весь день. Запах сырой золы смешивался с туманом, с речной сыростью, с прелью опавшей хвои. Пахло бедностью. Пахло выживанием. Пахло жизнью, которая едва теплилась и, казалось, сама не знала, зачем продолжается.

Егор смотрел на деревню и чувствовал знакомую, привычную уже тяжесть в груди.

Не жалость. Нет. Злость.

Внизу, у колодца, уже началось движение.

Первой, как всегда, появилась баба Нюра — сухонькая, сгорбленная, в темном платке, из-под которого выбивались седые космы. Она тащила два ведра, переваливаясь с ноги на ногу, и что-то бормотала себе под нос — то ли молитву, то ли заговор. Баба Нюра была знахаркой, ведуньей, как ее называли — последняя, кто помнил травы и коренья, кто умел заговаривать кровь и принимать роды. Без нее в деревне давно бы перемерли, особенно дети, которых рождалось мало и которые умирали часто.

За ней, от амбара, вышел Захар — кладовщик, подслеповатый мужик лет шестидесяти, с вечно виноватым лицом. Он нес охапку дров, кряхтел и оступался. Егор знал, что Захар — ставленник старосты, Игната Степановича. Свой человек. Надежный. Тихий. Таких Егор не любил — они не мешали, но и не помогали. Просто были, занимали место, дышали воздух.

Из кузницы донесся лязг металла — Федор уже работал. Федор-кузнец, здоровый мужик с надсадным кашлем, который появился у него после первой же зимы — говорили, легкие отморозил, когда чинил движок на морозе. Федор был нужный человек, без него ни топора не наварить, ни подковы не согнуть. И дочь у него была — Лена.

При мысли о Лене Егор почувствовал что-то теплое, неуместное, и сразу же задавил это чувство. Не до того. Совсем не до того.

Он сплюнул и пошел вниз, к деревне. На площади перед бывшей церковью уже собирался народ.

Здесь, на утрамбованной земле, где по осени грязь месили до колена, а сейчас пыль стояла столбом, проходили все главные события деревенской жизни. Сходы, распределение работ, похороны, редкие праздники. Егор встал в стороне, прислонившись к забору, и принялся наблюдать.

Люди подходили не спеша, кто с ведрами, кто с инструментом. Мужики — в телогрейках, несмотря на август, в валенках или кирзачах, с лицами серыми от недоедания, но еще держались, еще не сдались. Бабы — в платках и фуфайках, с руками, похожими на корни деревьев: узловатые, темные, в трещинах. Дети — тощие, с глазами взрослыми и пустыми, бегали меж ног, гоняли обруч из старой бочки. Двести человек.

Двести жизней, каждая из которых — цепь потерь. У каждого за эти пять лет кто-то умер. У кого-то — от голода в первую зиму. У кого-то — от болезни, когда кончились лекарства. У кого-то — от пули мародеров, которые наведывались в первый год, пока мужики не организовали дозоры и не отбили охоту. У кого-то — просто от тоски, от невозможности жить дальше.

Егор помнил первые месяцы после того дня, когда пришла новость. Тогда еще работало радио, и они слушали, как один за другим замолкали города. Москва замолчала через три дня. Питер — через пять. Потом радио просто захрипело и умолкло навсегда.

Он оказался здесь случайно. Ехал на поезде в Иркутск, была какая-то командировка, дурацкая, неважная — сейчас он даже не помнил, зачем ехал. Поезд встал где-то в чистом поле, машинист вышел и не вернулся. Потом была паника, давка, крики. А потом — долгая дорога пешком, наугад, по шпалам, пока не наткнулся на эту деревню. Здесь его накормили, обогрели, оставили. Городских здесь не любили, но в первую зиму каждый работник был на счету. Он выжил.

И теперь смотрел на этих людей и чувствовал, что задыхается.

— Егор! Чего встал, как неродной? Иди помоги!

Окрик выдернул его из мыслей. К крыльцу церкви подходил Игнат Степанович — староста, главный человек в Медвежьем Логу.

Пятьдесят восемь лет, но выглядел он старше — морщины прорезали лицо глубоко, как овраги, борода седая, руки — коряги, спина согнута. Но глаза смотрели цепко, зорко, по-хозяйски. Таежный волк, старый лесничий, который знал этот край как свою ладонь. Егор отлепился от забора, подошел.

— Чего делать?

— Мостки у реки разобрало половодьем, — Игнат говорил отрывисто, не глядя на Егора, словно тот был не человеком, а инструментом. — Бревна новые надо подтащить. Бери веревки и дуй к сплаву. Там мужики подскажут.

— Я один?

— А много тебе надо? — Игнат наконец повернулся, посмотрел в упор. — Ты здоровый, молодой. Или отвык за пять лет руками работать? Егор сдержался, живнул.

— Сделаю.

— Вот и ладно, — Игнат уже смотрел мимо него, на толпу, которая собиралась у крыльца. — Сегодня сход. После обеда приходи. Скажем, кому куда идти.

Егор отошел, чувствуя спиной взгляд старосты. Тяжелый, оценивающий. Игнат не доверял городским, это все знали. Терпел, потому что рабочие руки нужны, но в душу не пускал. И Егора, кажется, недолюбливал особо — за глаза, за острый язык, за то, что слишком много думает. Не по чину.

Мостки были у самого берега, где река делала поворот и разбивалась на протоки.

Здесь, в низине, воздух был влажный, тяжелый, пахло тиной и рыбой. Река Ангара, широкая даже в этих верховьях, несла свои воды медленно, мощно, равнодушно. Вода в ней была черная — так всегда, от торфяников, но теперь, после всего, чернота эта казалась зловещей.

Мужиков у мостков оказалось трое: Семен, вечно угрюмый, с темными кругами под глазами; молодой парнишка Петька, тощий, веснушчатый, смотревший на Егора как на заморское чудо; и дед Матвей. Вот дед Матвей — это был персонаж.

Ему шёл седьмой десяток, но держался он прямо, двигался легко, а глаза смотрели так, что мурашки по коже. Старый охотник, таёжник, который мог пройти по следу зверя сутками, не евши, и выжить там, где молодые замерзали за ночь. Матвей знал тайгу как свой дом — и, кажется, любил её больше, чем людей.

— А, городской, — Матвей глянул на Егора без интереса. — Берись за тот конец.

Работа была простая, но тяжелая. Надо было бревна, которые прибило к берегу, вытаскивать наверх, очищать от коры и укладывать штабелями — сушиться. Потом из них новые мостки ладить. Егор взялся за топор, скинул телогрейку и принялся обтесывать сучья.

Солнце поднялось выше, туман рассеялся, но теплее не стало. Август здесь — уже почти осень, а через месяц пойдет снег. Надо успеть всё, что не успели за короткое лето, рядом пыхтел Петька.

— Егор, а Егор, — зашептал он, косясь на Матвея, который отошел к воде. — А правда, что в городе дома были до неба? Егор усмехнулся.

— До неба не до неба, а высокие. В Москве — вон, башни есть, выше облаков.

— Врёшь! — Петька округлил глаза.

— Зачем мне врать? Сам видел.

Петька замолчал, переваривая. Потом спросил тихо:

— А там сейчас... можно жить?

Егор перестал тесать, посмотрел на парня. Тот смотрел доверчиво, с надеждой. Молодой совсем, лет семнадцать, родился и вырос здесь, в глуши. Войну помнил смутно — был маленький. Он не знал другого мира, только этот — серый, голодный, холодный.

— Не знаю, Петь, — честно сказал Егор. — Радио молчит. Может, там и нет ничего.

— А может, есть? — Петька не хотел сдаваться. — Может, там уже всё построили заново?

— Может, и построили, — Егор пожал плечами. — Только нам от этого не легче.

Он вернулся к работе, а Петька всё смотрел на него, и в глазах у парня горел огонек, которого у других уже давно не было. Огонек веры. К обеду Егор так устал, что руки дрожали.

Он не привык к такой работе за последние годы — да и вообще не привык. До войны он учился в институте, сидел за компьютером, читал книжки. Физический труд был для него чем-то чужим, почти экзотикой. А теперь вот — бревна таскай, дрова руби, землю копай. И ничего, живой. Мужики ушли обедать, а Егор задержался у реки.

Он сидел на бревне, смотрел на черную воду и думал. Думал о том, что пять лет прошло, а ничего не меняется. Та же деревня, те же лица, те же разговоры. Игнат правит, как правил — осторожно, трусливо, ни шагу в сторону. Патроны экономит, людей бережет, в тайгу далеко не пускает. А чего бояться? Хуже уже не будет. Или будет?

Егор знал, что внутри у него сидит что-то, чего у других нет. Амбиции. Злость. Понимание, что так жить нельзя, что если ничего не менять, они все тут просто вымрут. Медленно, но верно. Сначала дети перестанут рождаться, потом старики вымрут, потом и молодые — от тоски, от безнадеги. Надо что-то делать. Но что?

Взять власть? Как? У Игната ружье, у Матвея авторитет, у мужиков привычка подчиняться старшим. А у него — язык и пара идей.

Он сплюнул в воду. Круги пошли по черной глади, медленно растаяли.

— Егор! — донеслось сверху. — Иди жрать, городской! Сход через час!

Он поднялся, накинул телогрейку и пошел в деревню. На площади уже собралось человек пятьдесят — мужики, бабы, старики.

Игнат стоял на крыльце, опираясь на палку, и ждал, пока народ утихнет. Рядом с ним — дед Матвей и Федор-кузнец, который кашлял в кулак и прятал глаза. Егор встал в задних рядах, скрестил руки на груди.

— Слушайте сюда! — Игнат стукнул палкой по ступеньке. — До зимы два месяца. Надо решить, куда силы бросить.

Он говорил про охоту, про дрова, про ремонт теплиц. Всё по делу, всё правильно. Ни одного лишнего слова.

Егор слушал и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Староста говорил про выживание. Про то, как не умереть. Про то, как продержаться еще одну зиму.

А Егор хотел услышать про другое. Про то, как жить. Как строить. Как делать так, чтобы зима была не наказанием, а просто временем года.

— ...и еще, — Игнат помедлил. — Есть предложение. Егор, выйди-ка. Егор вздрогнул. Вышел в центр.

— Говори, чего хотел. Про склад военный, — Игнат смотрел на него без улыбки. — Люди пусть послушают.

Егор понял. Игнат решил выставить его дураком при всех. Чтобы неповадно было. Но отступать поздно.

Он выпрямился, обвел взглядом толпу и заговорил.

— На востоке, в ста километрах отсюда, был военный склад горюче-смазочных материалов. Я карту видел — старая, еще советская, но место там отмечено. Если дойти, можно найти солярку. Может, технику. Если у нас будет топливо, мы сможем генератор запустить. Теплицы отапливать зимой. Трактор завести, если запчасти найдутся.

Он говорил гладко, уверенно, смотрел в глаза людям. Кто-то закивал, кто-то засомневался.

— А мародеры? — крикнули из толпы. — Там же могли быть!

— Могли, — кивнул Егор. — А могли и не быть. Надо рискнуть.

— Рискнуть, — подал голос дед Матвей. Он вышел вперед, встал напротив Егора. — Ты людей под пули подставить хочешь, городской? Тайга большая, чужих много. Если там кто осел — они нас по одному перещелкают.

— А если нет? — Егор не отводил взгляда. — Если там топливо? Мы тут с голоду пухнем, а под носом — ресурс. И вы хотите сидеть сложа руки?Матвей прищурился.

— Я хочу жить, парень. И люди хотят. А ты предлагаешь лезть в пекло за призраком.

— Это не призрак. Это карта.

— Карта двадцатилетней давности, — Матвей усмехнулся. — Там сейчас, может, одни трубы торчат. А люди — они живые. Их не воскресишь.Толпа загудела, Игнат поднял руку.

— Всё. Хватит. Егор, ты свое сказал. Люди не хотят рисковать. Склад — это авантюра. У нас своих забот хватает.

— А через пять лет? — Егор повысил голос. — Через десять? Мы так и будем сидеть и ждать смерти? Игнат посмотрел на него тяжело.

— Ты здесь никто, парень. Тебя приютили, накормили, дали жить. И теперь ты будешь учить нас, как выживать? Ты, который топор в руках держать не умел?

Кто-то засмеялся. Егор почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Я предлагаю дело, — сказал он тихо. — А вы...

— А мы решили, — отрезал Игнат. — Всё. Сход окончен. Расходитесь. Толпа начала редеть.

Егор стоял один в центре площади, чувствуя на себе взгляды — насмешливые, равнодушные, сочувствующие. К нему подошел Петька.

— Егор, ты не расстраивайся. Они старые, они всего боятся.

— Я не расстраиваюсь, Петь, — Егор сжал зубы. — Я злюсь.

Он смотрел на уходящего Игната, на сгорбленную спину старосты, и думал:

«Ты пожалеешь. Вы все пожалеете. Я вам дам будущее — даже если вы не просили. Даже если через мой труп».

Ветер донес запах гари — далекий, въевшийся в воздух навсегда.

Егор глубоко вдохнул и пошел прочь с площади.

Он ушел за околицу, туда, где кончались огороды и начинался лес.

Здесь, на взгорке, стояла старая ветряная мельница — нерабочая, с обломанными крыльями, похожая на израненную птицу. Когда-то, говорят, мололи здесь зерно, но это было еще до Егора, при прежних людях. Теперь мельница просто стояла, гнила, и никто не обращал на неё внимания. Егор любил это место.

Отсюда была видна вся деревня — как на ладони. Избы, огороды, церковь без креста, река за косогором. Можно было сидеть здесь и смотреть, как люди суетятся внизу, как живут своей мелкой, никчёмной жизнью, и думать.

Он сел на бревно у основания мельницы, достал кисет с махоркой — драгоценность, выменял у Кузьмы на старую книгу — и закурил.

Махорка была горькая, драла горло, но это было лучше, чем ничего. Егор затянулся, выпустил дым в серое небо и попытался успокоиться. Не получалось.

Кровь всё ещё стучала в висках, в ушах стоял голос Игната: «Ты здесь никто». И смех этих людей. И взгляды — равнодушные, как у скота, который смотрит на пастуха и не понимает, что без него пропадёт.

— Никто, — повторил Егор вслух. — Посмотрим.

Он докурил, затоптал окурок и просто сидел, смотрел вниз.

Солнце клонилось к закату. День догорал, хотя было всего часа четыре пополудни — осень чувствовалась во всём, даже в свете, который становился жидким, золотистым, неживым. Тени от изб вытянулись, поползли по земле, сливаясь в одну большую тень, которая медленно пожирала деревню.

Где-то залаяла собака. Ей ответила другая. Потом всё стихло. Егор думал.

Думал о том, что пять лет он терпел. Пять лет он делал, что говорят, работал, не высовывался, копил силы. И ради чего? Чтобы какой-то старый лесник, который всю жизнь только и делал, что по тайге бродил, называл его никем? Он вспомнил свою жизнь до.

Мать. Отец. Квартира в панельной девятиэтажке на окраине города. Институт, где он учился на программиста — смешно теперь вспоминать. Девушка, Катя, с которой они встречались два года и собирались пожениться. Друзья, с которыми пили пиво по вечерам и спорили о политике, о будущем, о том, как они изменят этот мир. Изменят. Егор горько усмехнулся.

Ничего они не изменили. Мир изменился сам — и не в лучшую сторону. Катя, наверное, умерла в первые дни — она жила в центре, а по центру ударили первым. Друзья... кто знает. Может, кто и выжил, но где они теперь? Попрятались по таким же дырам, боятся высунуть нос.

А он здесь. Сидит на гнилой мельнице и смотрит на деревню, где двести человек живут как кроты — роют норы и боятся света.

— Егор!

Голос снизу. Девчачий, звонкий.

Он посмотрел вниз. По тропинке от деревни поднималась Лена — дочь Фёдора-кузнеца. В руках у неё был узелок.

— Чего тебе? — крикнул Егор без особого приветствия.

— Батя послал. Сказал, ты не обедал.

Она подошла ближе, протянула узелок. Егор развернул — краюха хлеба, два варёных яйца, луковица.

— Спасибо, — сказал он, чувствуя неловкость. — Передай Фёдору, что...

— Сама догадалась, — перебила Лена. — Батя тут ни при чём.

Она села рядом на бревно, поправила платок. Егор покосился на неё.

Лене было года двадцать два, может, чуть меньше. Светлые волосы выбивались из-под платка, глаза серые, большие, с длинными ресницами. Лицо худое — кормили в деревне всех одинаково плохо, — но красивое той особой красотой, которая не зависит от еды. Спокойное, тёплое, родное.

Егор вдруг поймал себя на мысли, что ему приятно сидеть рядом с ней. Что от неё пахнет не гарью и дымом, а чем-то другим — то ли травами, то ли просто чистотой.

— Спасибо, — повторил он уже мягче. — Не надо было.

— Надо, — Лена смотрела на деревню внизу. — Слышала я про твоё выступление. Думаешь, зря сказал?

— Думаю, что зря сказал не то, что надо, — Егор откусил хлеба, прожевал. — Сказал правду, а они не хотят правду. Им бы в нору залезть и сидеть.

— Они боятся, — Лена пожала плечами. — Люди всегда боятся того, чего не знают.

— А ты не боишься?

Она повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза.

— Боюсь. Только бояться можно по-разному. Можно залезть в нору и дрожать. А можно бояться, но идти. Ты какой? Егор задумался.

Вопрос был простой, но почему-то задел за живое. Он привык, что в деревне с ним говорят или как с работником («сделай то, принеси это»), или как с чужаком («городской, чего приехал»). А Лена спросила так, будто ей правда важно.

— Я иду, — сказал он наконец. — Только не знаю пока куда. Они сидели молча.

Солнце садилось за тайгу, и небо на западе налилось багровым — так бывает перед долгой непогодой. Красный свет ложился на землю, на деревню, на лица, делая всё нереальным, почти декорацией.

— Красиво, — тихо сказала Лена. — Каждый раз смотрю и не могу насмотреться.

— На что?

— На закат. На лес. На всё. Иногда думаю: может, это и есть счастье — просто сидеть и смотреть. Егор хмыкнул.

— Счастье — это когда есть что есть завтра. И когда не боишься, что зимой замёрзнешь. А это — просто картинка.

— Ты злой, — Лена посмотрела на него с укором. — Внутри злой.

— Правдивый. Это здесь не любят.-

Она встала, отряхнула юбку.

— Мне пора. Батя заругает, если поздно приду. А ты... ты не злись на людей. Они не со зла. Они просто устали.

— Устали, — повторил Егор. — Все устали. Только от этого легче не становится.

Лена уже пошла вниз по тропинке, но на полпути обернулась.

— Приходи вечером к кузнице. Батя будет движок старый разбирать, ему помощь нужна. Ты же в технике разбираешься?

— Разбираюсь, — кивнул Егор.

— Вот и приходи. А то всё один да один.-

И она скрылась за поворотом.

Егор проводил её взглядом, потом посмотрел на закат. Багровый свет уже догорал, сменяясь сумерками. Где-то в лесу ухнула сова.

Он доел хлеб, спрятал яйца в карман — пригодятся — и пошёл вниз.

Вечером у кузницы было людно.

Фёдор разложил во дворе старый дизельный движок — ещё довоенный, от какой-то техники, который уже год пытались починить и никак не могли. Вокруг стояли мужики, курили, перебрасывались редкими фразами. Кто-то держал фонарь — керосинку, свет от неё был жёлтый, маслянистый, едва освещал лица. Егор подошёл, поздоровался.

Фёдор кивнул — он кашлял, утирал рот рукавом, и лицо у него было серое, нездоровое.

— Помоги, — сказал он сипло. — Головку снять надо, а одному несподручно. Егор взялся за ключ. Работа пошла.

Он копался в моторе, а сам краем глаза наблюдал за мужиками.

Кузьма стоял в стороне, опираясь на забор. Бывший зэк, в деревне его не любили, но боялись — и уважали за руки, которые всё могли починить. Кузьма смотрел на Егора с лёгким интересом, будто ждал, что тот ошибётся.

Семен сидел на чурбаке, пил воду из кружки и зыркал по сторонам исподлобья. Угрюмый, злой на весь мир. Жена у него умерла родами год назад, ребёнок выжил, но парня это сломало — теперь он ходил тенью, ни с кем не разговаривал, работал молча.

Ещё были мужики помельче — Захар-кладовщик, двое молодых, которых Егор знал только в лицо.

— Слышали про твою идею, — негромко сказал Кузьма, подходя ближе. — Про склад военный. Думаешь, есть там что?

— Думаю, есть, — Егор не отрывался от работы. — Карту я видел. Место глухое, мародёры туда вряд ли сунулись. Если повезёт — солярка, может, запчасти.

— А если не повезёт?

— Тогда хоть узнаем, что там.- Кузьма усмехнулся.

— Рисковый ты парень, Егор. У нас такие долго не живут.

— А я и не собираюсь долго жить, — Егор поднял голову, посмотрел в глаза Кузьме. — Я собираюсь жить хорошо. Пока жив.- Кузьма хмыкнул, но ничего не сказал.

Фёдор закашлялся, отошёл в сторону. Лена вышла из кузницы, подала ему воды, посмотрела на Егора — тот кивнул ей коротко.

— Слушай, — негромко заговорил Семен, подходя ближе. Он говорил тихо, чтоб другие не слышали. — Ты про склад серьёзно? Или так, поговорить?

— Серьёзно.

— А чего хочешь? Ну, найдёте вы эту солярку. Принесёте в деревню. И что? Опять Игнат будет рулить? Опять пайки раздавать?- Егор отложил ключ, вытер руки ветошью.

— А ты чего хочешь? -

Семен оглянулся, понизил голос:

— Чтобы по справедливости. Чтобы те, кто работает, получали больше. А то Игнат своим всё тащит, а мы — последние.

— У тебя личное к Игнату?

— У меня? — Семен криво усмехнулся. — У меня к нему счёт. Он два года назад на охоте мужиков побоялся дальше вести. А мой отец с ним пошёл. И не вернулся. Игнат сказал — волки. А я знаю: он просто бросил его. Струсил. Егор слушал внимательно. Вот оно. То, что ему нужно.

Не просто недовольство — личная обида. Кровная. Такая не заживает.

— Понял, — кивнул он. — Поговорим ещё.

Семен отступил, смешался с толпой.

Кузьма подошёл опять, прикурил от керосинки.

— Вербуешь кадры? — спросил он вполголоса.

— Не понимаю, о чём ты.

— Понимаешь, — Кузьма выпустил дым. — Я таких, как ты, на зоне насмотрелся. Умные, злые, хотят власти. И всегда находят тех, кто за ними пойдёт. Только ты вот что помни: за власть платить надо. И не всегда деньгами. Егор посмотрел на него.

— А ты чего хочешь?

— Я? — Кузьма пожал плечами. — Мне ничего не надо. Мне и тут хорошо. Но если ты решишь... шевелиться... я посмотрю. Может, и пригожусь. Он отошёл, растворился в темноте. Егор вернулся к движку.

Поздно вечером, когда мужики разошлись и Фёдор ушёл в избу откашливаться, Егор остался у кузницы один.

Лена вышла, села рядом на скамью.

— Устал?

— Нормально.

— Ты с Семёном говорил... — она помялась. — Он плохой. Злой. Ты с ним осторожней.

— Он просто обиженный, — Егор пожал плечами. — Таких можно понять.

— Можно, — Лена смотрела в темноту. — Только обида — это как ржавчина. Сначала маленькое пятнышко, а потом весь человек сгнивает. Егор повернулся к ней.

— Ты чего меня всё время учишь? Я взрослый мужик.

— А ты чего притворяешься, что не понимаешь? — она посмотрела прямо. — Я же вижу, что ты затеваешь. Игната убрать хочешь. Власть взять. Егор замер.

— С чего ты взяла?

— С того, что не дура, — Лена вздохнула. — Ты умный, ты говоришь красиво, ты умеешь людей заводить. И ты злой. На весь мир злой. Это опасная смесь, Егор. Он молчал.

— Я не буду тебе мешать, — тихо сказала Лена. — И помогать не буду. Но одно скажу: люди — не щепки. Если лодку раскачаешь, все утонут. И ты первый. Она встала, пошла к дому.

— Лена, — окликнул он.- Она обернулась.

— Спасибо за хлеб.

Она кивнула и скрылась за дверью.

Егор остался один.

Ночь стояла тихая, прозрачная, звёздная. Небо над тайгой было чистым — в городе таких звёзд не бывает, там всегда засветка. Здесь звёзды висели крупные, холодные, бесконечные. Егор смотрел на них и думал.

Лена права — он злой. Он злой на этот мир, который отнял у него всё. На людей, которые смирились и не хотят бороться. На себя — за то, что ничего не может изменить. Пока не может, Но изменит.

Он встал, закинул ключи на плечо и пошёл к себе, в избу Агафьи. На пороге его ждала вдова.

— Егор, — позвала она шёпотом. — Ты это... зайди, чай поставлю. Поговорить надо.

— О чём?

— Заходи, говорю.

В избе было тепло, пахло пирогами — Агафья пекла редко, но умела. На столе горела лучина, мерцала, отбрасывала тени.

— Садись, — она указала на лавку. Сама села напротив, сложила руки на коленях. — Слышала я про тебя сегодня. Про Игната. Про склад.

— И что?

— А то, — Агафья вздохнула. — Ты парень умный, я сразу поняла. Не то что наши лоси. Думаешь, я не вижу, как Игнат хозяйничает? Мой покойный, царствие ему небесное, с ним на охоту ходил. И не вернулся. А Игнат жив. И ничего, правит.

— Семён говорил про это.

— Семён — мальчишка, его отец был. А я — вдова. Мне вдовьим сердцем чуется: не просто так мой погиб. Игнат тогда струсил, людей под пули подставил, а сам ушёл. А мой... — она сглотнула. — Кровь на нём, на старосте. Кровь.

Егор слушал, не перебивал.

— Ты хочешь его убрать? — прямо спросила Агафья. — Говори как есть.

— Хочу, — тихо ответил Егор. — Только не один. Силы нужны. Люди.

— Люди будут, — Агафья кивнула. — Я поговорю с бабами. Многие мужиков потеряли. Многие на Игната зуб имеют. Ты только... не подведи.

— Не подведу.-

Агафья посмотрела на него долгим взглядом.

— Знаешь, чем ты от наших отличаешься? Наши умеют ждать. Терпеть. А ты нет. Ты сразу хочешь. Это и сила, и слабость. Смотри не обожгись.

— Обожгусь — остыну, — усмехнулся Егор.

— Шутки шутишь, — Агафья покачала головой. — Ладно, иди спи. Завтра новый день. Егор лёг на лавку, укрылся тулупом.

В избе было темно, пахло хлебом и травами. Где-то за стеной скреблась мышь. Он закрыл глаза, но сон не шёл.

Перед глазами стояли лица: Игнат с его тяжёлым взглядом, Семён с его обидой, Кузьма с его усмешкой, Лена с её предупреждением. И Агафья — с её тихой, холодной ненавистью.

Они все — инструменты. Рычаги. Детали одного большого механизма, который он запустит.

Он будет играть на их страхах, на их обидах, на их надеждах. Он даст им то, чего они хотят — справедливость, месть, порядок. А они дадут ему власть, и тогда он построит этот мир заново. Пусть даже по трупам.

Утром Егор проснулся от стука в дверь.

— Вставай, — голос Агафьи. — Игнат собирает совет. Тебя зовут. Егор сел, потёр лицо.

За окном светало. Серый, холодный свет пробивался сквозь мутное стекло. Он оделся, вышел на крыльцо.

Деревня просыпалась. Из труб шёл дым, где-то мычала корова — последняя, кажется, во всей округе. Петька бежал к колодцу с вёдрами, увидел Егора, помахал рукой.

— Егор! Ты слышал? Совет сегодня! Может, про склад опять решать будут!

— Может, — кивнул Егор. Он пошёл к площади.Внутри было спокойно. Холодно. Пусто.

Он знал, что сегодня ничего не решится. Игнат не уступит, старики не поддержат. Но это неважно. Важно, что семя брошено. Что недовольство зреет. Что уже есть люди, которые на его стороне. Война только начинается. Он вышел на площадь и встал в тени, ожидая, когда соберутся люди.

Небо над тайгой было серым, тяжёлым, низким. Пахло дымом и гарью — тем самым, въевшимся в воздух навсегда. Егор глубоко вдохнул.

Лодка стояла тихо. Но он уже знал, как её раскачать.