Ложь, обман и синяя изолента

Боль.

Боль.

Боль.

Бооооооооль…

Прут со свистом рассекает воздух, встречаясь с трепещущей плотью. Дорогой костюмчик напыщенного хлыща, не выдержав испытаний, рвётся, словно бумага.

Вот что значит хороший серебряный прут!

Кожа в узкой прорези брюк сначала вспухла отвратительной «розовой гусеницей», а затем, а затем пошла синяя кровь.

— Итак, мистер Дор, вы готовы отвечать?

Больбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольбольболь.

Боль.

Язык понятный всем и каждому. Это то, что не требует перевода, и смысл её всегда одинаков: что-то пошло не так. Выродкам хорошо известен язык боли, они заново придумали его и говорят на нём. Но сегодня всё будет иначе.

Мой плевок очутился аккурат на начищенном ботинке упыря. В ответ послышалось злобное шипение, но мне не страшно. Уже нет.

Ведь я не совсем обычный человек, не у каждого дома найдётся серебряный прут. Посеребрённый лист бумаги. И крошка посеребрённого же стекла. Если её кому надо под веки насыпать, ух! Невероятный эффект!

Витой стержень, преодолевая сопротивление воздуха, вновь вгрызается в плоть вампира.

— Где моя жена, проклятый ты упырь?! Что вы с ней сделали?!

Удар.

— Сожрали?

Удар.

— Обратили?

Ещё удар.

Прут раз за разом взмывает ввысь и с силой приземляется на ноги «высокого гостя». Отвратительные «розовые гусеницы», смело глядящие из рваных ран брюк, возникают тут и там. Упырь визжит и мычит сквозь кляп, но увернуться или сбежать не в силах.

Ведь синяя изолента прекрасна. Она превосходно удерживает кровососущую тварь на металлическом стуле, чьи ножки прикручены к полу.

Ночь на исходе, а ведь я ещё не узнал главного: кто, зачем, и почему выбрал мою жену?

Она была для меня всем, как бы высокопарно не звучали эти слова, и скоро многие в этом либеральном городе почувствуют на своей шкуре, каково это, когда из твоей души с корнем вырывают любовь. Ведь мне всё теперь безразлично, я словно узник на дне колодца, чей единственный луч солнца, пробивающийся сквозь заколоченную крышку, завалил камень.

Теперь я во тьме.

И мне всё равно.

Пакет с пылью приятно шелестит в руке:

— Ну, мистер Дор, будете говорить?

Поднимаю взгляд — в зеркале на стене отражаются усталые серые глаза. Мои. Здесь только я.

Только я.

Я здесь.

***

— Ходу! Ходу! Ходу!

Яркий солнечный день — самое лучшее время для пикника. Разложить на берегу речушки плед, запалить костерок, разбежаться и плюхнуться в воду… ммм! Красота!

Но вместо этого мы во всеоружии штурмуем вампирский схрон. Проклятые «высокие гости»! Выбиваю ногой дверь, и от удара она впечатывается в стену коридора.

Мы, словно цепочка муравьёв, быстро проникаем в здание, рассредоточиваемся.

Кто-то выбивает окна, а кто-то — дух из упырей. Всё чётко.

Было.

До тех пор, пока однажды я не вернулся в пустой дом. Жена бесследно пропала, а на работе мне представили справку «о санкционированном поглощении». Всё по закону, и теперь мне даже её остывшее тело не видать, как собственных ушей.

Нет, я, конечно, тогда, в тот давний-давний день «Первого контакта» тоже подписал бумаги и проголосовал за технологии, больницы и прочее. Как-то пропустив мимо ушей сноску о «разрешении на поглощение граждан, в целях поддержания колонии «Высоких гостей», и вливания в неё новой крови». Кто же читает мелкий шрифт, тем более, когда перед этим ему посулили все материальные блага? Вот и мы с женой не стали. Я пожал плечами и она пожала. Кого-то сожрут? Ведь не тебя же. Ну и пусть.

Конечно, пусть.

И в один прекрасный солнечный день меня оттаскивают от изувеченного вампирского трупа, которому я сумел нанести семнадцать колото-режущих ран, предварительно застрелив.

Пусть. Всё это ерунда.

Работая с отбросами общества, и «высшего», и нашего круга, перестаёшь замечать хоть что-то. Тупеешь, грубеешь и охота только уничтожать.

— За мою жену, тварь!

Нож входит в податливую плоть до середины лезвия.

Ещё! Ещё! Ещё!

Ещё раз!

— Почему никто не сказал мне, что сытая жизнь — это не всё, что нужно для счастья?! Что набить желудок — это ещё не предел мечтаний?! И что под «все» понимают и тебя самого тоже, а не только твоего неудачника-соседа?!

Ещё раз, ещё!

Нож уже входит по рукоять, и перчатки заляпаны синей жижей, что заменяет им кровь. Повсюду разлетаются брызги. Пятнают стену, потолок, мою броню, стекают по визору шлема.

Прихожу в себя уже весь синий, понимая, что буду отстранён от службы.

— Но эти полгода не прошли для меня даром, понимаете, мистер Дор? — Провожаю взглядом синюю изоленту, что укатилась под шкаф. Эх, ведь потом точно забуду и не найду!

— Я видел вашу подпись на той справке и знаю, что вы знаете. Так вот, последний раз спрашиваю: где. Она?

Не церемонясь, разрезаю ножом ленту, стягивающую кляп, и слюнявый комок тряпок падает на колени вампира. Его рот раскрывается и…

И всё. Я слышу только свист и стрекот.

Несколько минут я безудержно хохочу. Рот скалится и щерится от смеха, разрывая уголки губ. Ногти до крови вонзаются в бёдра.

Проклятье! Проклятье. Проклятье. Проклятье. Проклятье. Проклятье!

Всё впустую. Эта змея больше не в состоянии произносить человеческую речь.

Нужно убить его. Всего лишь убить. Пустяки. Это плохой человек, да и не человек вовсе. А значит, его можно не считать. Нет. Не считать. Зачем? Это всё ни к чему. Ни к чему.

Я поступаю правильно, всё верно. Для моей девочки. За неё.

От досады сплёвываю в пыль.

Снова возиться с поимкой. Кто там следующая цель?

Какой-то клерк, личность ещё менее значительная, но что же теперь делать? Опять рисковать?!

Чтоб вам всем сдохнуть!

— Ты знаешь, мистер Дор, ведь в моей жене нет ничего сверхъестественного. Она совсем не красавица. И лицо, и фигура, всё у неё совершенно обычное, как у всех.

Раз-раз, и глушитель накручен на ствол. Руки помнят.

Пока глаза плачут, руки делают своё дело, заправляя серебряные пули в магазин. Механическая память самая долгая. Я не забуду.

— В моей жене нет ничего необычного. Я просто очень её люблю. Понимаешь, это то самое чувство, когда вторая половинка, — не только слова, — ствол пистолета упирается в белый, как «детское» мыло, лоб вампира. — Понимаешь, мистер Дор, от меня сейчас осталась ровно половина. Половина! Остальное вы отняли.

А я не виноват. Нет. Это все вы. Другие. Пожиратели. Берёте, всё, что вам хочется. Не считаясь, не спрашивая.

— А мне как теперь жить? — кричу в его тупое лицо. — Как прикажешь теперь жить?!

Нажимаю на спусковой крючок. Глухо «бумкнуло», отдача слабо дёрнула плечо, и мистер Дор обмяк.

— Она нужна мне как воздух. Я не могу дышать без неё, понимаешь? — хриплю. Слёзы душат, перекрывая горло.

Опустившись на колени, чтобы достать изоленту, внезапно с ужасом осознаю, что вот так вот просто и смешно умирает разумное существо: с глупым «бах» над ухом.

И всё. Раньше ты был «венцом творения», а теперь лишь мешок с костями. Груда инопланетного мяса.

Как это просто — отнять у кого-то будущее. Отрезать его от времени смешным «бах». Оставив лишь прошлое. Без настоящего, и тем более без будущего.

Как глупо.

Проклятье. Проклятье!

Утираю слёзы. Реву, словно не убивал раньше.

Для надёжности стреляю ещё рез. Теперь в сердце.

Поднимаю взгляд и вновь вижу в зеркале свои серые глаза. Только я. И больше никого.

Никого.

Нет.

***

Рассвет акварелью растекается по небу. Яркие, полупрозрачные цвета: оранжевый, розовый, малиновый… Они расползаются по облакам, отражаясь в окнах небоскрёбов. Раньше я посчитал бы его красивым. Раньше. До всего этого. Но теперь я отчётливо вижу: это всего лишь жир из свекольного супа стекает с небес на землю. Пачкает дома и прохожих. Мерзость.

Но такая редкая теперь, в мире победившего смога, что я невольно засмотрелся, выпуская колечко сигаретного дыма. Что за «прекрасный мир»: без болезней, без нищеты, без солнца…

— Любовь моя, — губы Марилан с трудом произносят слова, а из глаз текут голубые слёзы, — обещай, обещай мне…

Некогда прекрасный голос, теперь он похож на змеиное шипение. Я закрываю глаза, вдыхая терпкий, пьянящий запах жены. Её кожа такая холодная, что кажется мокрой. Острые коготки царапают моё плечо, даже сквозь плотную ткань куртки чувствую холод. Дрожь волной проходит по моему телу, мелкими брызгами оседая на пальцах, не могу сдержать чувства. Волна накрывает с головой.

Сознание ломается и уплывает, влекомое диким мороком и неисполнимой мечтой, почти жаждой... Вот рука под плащом сжимает чуть влажное серебро. Всего одно резкое движение, один взмах, и всё кончено. Острый конец прута вгрызается в моё мягкое нутро, захватывает клочок рубашки, царапает позвоночник и выглядывает из спины, кусая её изящное тело. Мгновение, и мы будем пришпилены к восточной стене проходной, старого заброшенного завода. Нас никто не найдёт. Едва взойдёт солнце, как Марилан осыплется мягким пеплом на мои плечи, покроет серым снегом волосы, руки… Я вдохну хлопья, и мы снова будем вместе. В краткий миг этой жизни, пока я буду хрипеть на проходной. И бесконечно долго — в следующей, когда я, наконец, сдохну в мучениях.

Губы Марилан ласкают мою кожу, а зубы вонзаются в шею. Её поцелуй забирает безумие, но скоро вновь подарит мне его. И уже я приникну к её белой, почти прозрачной руке, словно к источнику жизни. И смерти.

— Я убью тебя, верь мне.

Но не сейчас. Всё будет, как ты хочешь, любовь моя, но не сейчас.

Четверо убитых вампиров, и это только начало нашего «Крестового похода». Идеальные сознания, прекрасные снаружи и внутри, они ошиблись лишь раз, забрав мою жену, ведь никто не сказал им — настоящая любовь живёт вечно.