Логово Куль-Отыра

Когда Бог сотворил Землю, а потом человека, он сказал: «Пусть на Земле всегда будет больше трав и деревьев, чем людей. Если же человека когда-нибудь окажется больше, я нашлю на его детей мор и болезни, затем дам век спокойной жизни. Но если человек не одумается и станет дальше губить природу и землю, я нашлю страшный огонь и ветер, а то, что останется от людей, смою сильной водой и начну все заново».

Древнее предание

23 ноября 1964 года

Вечер

— Товарищи! «Нефтяник — герой современности!» — орёт водитель пассажирам, прочитав попавшую в свет фар фразу на красном полотнище, растянутом над въездом в поселок.

— А как же космонавты?! — кричит на весь «ЗИЛ» Пётр Гагарин. — Неужели мой знаменитейший тёзка не достоин геройства?!

— Ну что ты, Петя, соскочил, упадешь же, — говорит, потянув его за рукав, Артур Горгодзе.

Пётр садится, одной рукой обнимает улыбающегося Артура и, жестикулируя другой, пьяно объясняет:

— Не понимаешь ты, грузин, чего я сказать хочу. Космос — это же Новая Земля! А космонавты — современные Колумбы! Герои! — Он достает из-за пазухи железную фляжку, откручивает крышечку, пьет.

— Ай, не прав ты, друг, — с акцентом говорит Артур. — Нефть зачем людям нужна? Чтобы топливо было! А какие космические ракеты без топлива, а? Во-от, — тянет он, заметив круглые глаза собеседника. — Так что мы главней герои, чем космонавты!

— Эх, люблю я тебя! — кричит Пётр, смеясь и смачно хлопая грузина по спине. — Сообразительный ты! Е-хе!

Я и остальные восемь пассажиров «ЗИЛа» с улыбкой наблюдаем за товарищами. Те с задором обмениваются несильными тычками кулаков. Совсем как те мальчишки из моего детства, друзья и соратники. Вспомнилось, как бегал с ними зимой, рыхля сугробы валенками, как играл в лесу, бил палками невидимых злых духов…

Тут тряска прекращается, и заглохший двигатель впускает тишину.

— Вот мы и прибыли! — объявляет Пётр, вставая и напяливая шапку-ушанку.

Все повалили наружу, я следом. Спрыгиваю на скрипучий снег, вдыхаю приятный морозный воздух тайги, ощущаю колючее прикосновение бушующей вокруг метели. Неподалеку сквозь ночь и хлопья снега пробивается свет окон.

— За мной! — громко говорит кто-то рядом, но из-за пурги человека не видно.

Меня толкают в плечо — из машины всё ещё выбираются люди. Прикрывая рукой лицо, иду, наступая в чьи-то глубокие следы. Жёлтые пятна одноэтажного дома приближаются.

Это моя далеко не первая зимовка на месторождении. Несколько лет труда не прошли даром — из простого разнорабочего дослужился до слесаря, и в отличие от «перваков» уже понимаю, на что иду: лютый холод до пятидесяти градусов ниже нуля, отмороженные пальцы на ногах, обветренное лицо. Но всяко лучше, чем летний гнус. Да и техника более резво преодолевает сугробы, нежели болота и грязь. И вообще, привыкший я к морозам: всю жизнь в Сибири, всё детство в деревне. Помню такие холода, какие москвичу или ленинградцу даже не снились: пока несёшь воду с проруби, так до дна ведра промерзает вся.

24 ноября 1964 года

Ночь

В городке нефтяников все отмечают приезд новой бригады. Припасённый ящик водки опустел за несколько минут. Те, кто прибыл раньше нас, рассказывают, как валили лес, расчищая площадку для техники, как строили два барака, стараясь успеть до первого снега.

— А вы тут на всё готовенькое! — пьяно говорит седой старожил, стоя перед нами и размахивая полупустым гранёным стаканом. Судя по неглубоким морщинам на лице и частой щетине, ему около пятидесяти, а серые усталые глаза говорят об одном: человек пережил то, что молодому, слава богу, не пришлось повидать. Он ветеран. Красная звезда у сердца на его коричневом свитере гордо горит, трофейный немецкий пистолет торчит из кобуры, подтверждая все догадки, и ясно без слов, что с таким человеком шутки плохи.

— Здравствуйте, — говорит Артур, сидящий рядом со мной на койке, затем спрашивает:

— Примерное место «ловушки» уже найдено?

Собеседник кашляет с надрывом, усаживается напротив, говорит:

— Месторождение? Нашли! Завтра туда, вахту смените. Бурить будем! — Немного помолчав, он берёт из тарелки, стоящей на деревянной коробке, солёный огурчик, занюхивает, с хрустом откусывает. — Меня Геннадичем кличут. Я тут ваш начальник.

— Артур, — представляется кавказец.

— Николай, — бубню я, запивая слова сорокаградусной.

Жмём руки. Геннадич, хитро щурясь, смотрит на меня.

— Коля, — говорит он, дёргая головой. — Покурим?

— Покурим, — соглашаюсь я, вынимаю из кармана пачку беломора и стальную зажигалку.

— Не здесь. — Начальник встаёт и, пошатываясь, идёт к выходу. Я за ним.

Метель перестала, и теперь уже серебряный свет с неба падает на сугробы. Я спускаюсь с крыльца и смотрю вверх: мириады звезд разлились одной полосой по чёрному холсту небосвода, блистая и подмигивая, а в стороне висит скромный месяц.

— Красиво? В городе такого не увидишь, — зажав папиросу в уголке губ, говорит Геннадич.

— Да-а, — тяну я, прикуривая. — Сам я, знаете, из деревни, такой красоты навидался вдоволь. Помнится, сидишь летом с друзьями у костра, смотришь в небо, а дед Илтан рассказывает сказки на хантыйском языке. Про доставшую мир из воды гагару Лули рассказывает, про то, как боги заселили землю зверьми, духами разными, людьми… Да, я знаю хантыйский язык! — отвечаю на удивлённый взгляд собеседника. — В нашей деревне жили ханты и манси, точнее, мы у них, это же их земля…

Э, как понесло, думаю я, видимо, водка в голову дала. Сам по себе я скромный, в любой компании предпочитаю больше слушать, чем говорить.

— Их земля, — задумчиво говорит Начальник. — Знаешь, Коля, а ведь мы тоже не на пустой поляне поселились. Вон, видишь холмики черные? Да-да, вон те. Это избы этих, хантов, манси, кто их разберёт… В общем, встретили они нас как подобает, рыбой да олениной. — Геннадич отрывает от губ наполовину скуренную папиросу, вертит недолго, глядит внимательно и курит снова. — Обрадовались нам, чудики. А как увидели, что лес рубим, бараки строим… в общем, что мы тут надолго, собрали манатки и ушли. А мы и не против, пускай катятся! Дышать легче.

Дым от уже крохотной папиросы почти перестает подниматься к потолку крыльца. Геннадич бросает её тут же и собирается обратно в дом.

Докурив, я щелчком запускаю окурок в черноту, но тут что-то замечаю.

— Начальник, — зову я. — А что это там, вон, из леса?..

— Медведь, наверное, — бросает он вполоборота, но потом останавливается, приглядывается.

Немалых размеров тень надвигается на нас. Переваливаясь из стороны в сторону, она хрустит свежим снегом, и хруст этот разносится по всему поселку.

— Человек, — вдруг громко шепчет Геннадич, спускается с крыльца и подходит ко мне.

Теперь уже можно различить болтающиеся при ходьбе руки, длинную палку в одной.

— Стой! Кто идет? — кричит начальник.

Человек замедляет шаг, машет рукой.

— Что за… — выдыхаю я.

К нам, одетый в балахон из шкуры зверя, с накинутым на голову капюшоном, понемногу переступая на широких лыжах и помогая себе посохом, приближается хозяин здешних земель.

Человек останавливается шагах в двадцати от нас, кричит что-то.

— По-русски понимаешь? — громко спрашивает Геннадич, в ответ получает невнятную речь. Спохватывается, обращается ко мне:

— Ты же знаешь хантыйский? Давай, спроси, что он тут забыл.

— Я понимаю, но сам говорю плохо… ну, хорошо, — соглашаюсь я, наткнувшись на раздражённый взгляд. — Здравствуйте? — обращаюсь к пришедшему по-хантыйски. Тот молча кивает. Лица так и не видно, только чернота под капюшоном.

Я делаю шаг, начинаю медленно подходить. Спрашиваю:

— Вы меня понимаете?

Вновь кивок.

Вынимаю зажигалку. Метрах в пяти от человека зажигаю, подхожу ближе. В свете пламени — морщинистое круглое лицо, седая борода. Видны глаза-щелки, пристально смотрящие на меня. И понимаю, что знаю его.

— Дед Илтан… — выдыхаю я, отступив на шаг, вспоминая, что Илтан погиб ещё двадцать лет назад на охоте. Тогда мне было лет восемь, но до сих пор помню, как ободранные, изнурённые и дрожащие охотники выходят из леса, как их встречают испуганные односельчане. На вопросы: «Что случилось?» и «Где дед Илтан?» пришедшие не отвечали, лишь глядели испуганно, отворачивались. И даже спустя много лет охотники не осмеливались рассказать, что произошло.

Старый хант хитро улыбается, начинает снимать капюшон. И ещё до того, как ткань коснулась его спины, старческое лицо преобразилось: морщины разгладились, борода исчезла, кожа посветлела. Теперь передо мной стоит крепкий мужчина лет тридцати.

— Здравствуй! — приветствует он по-хантыйски.

Голова кружится, ноги подкашиваются. Тру глаза. Больше не буду пить.

— Мне нужен разговор с главным, — говорит хантыец, кивая на нервно курящего новую папиросу Геннадича.

Я удивлённо молчу. Хант, добродушно улыбнувшись, идет мимо меня к начальнику. Встав напротив него, с достоинством объявляет:

— Я — хозяин этой деревни! Вы — незваные гости.

— Что он сказал? — обращается ко мне Геннадич.

— Говорит, что это его земля.

— Я призываю вас идти к себе домой! — продолжает хант. — Вы здесь чужие, мы вам не рады!

Геннадич вновь смотрит в мою сторону. После того, как я перевел, он сильно затягивается, так же сильно выдыхает дым. Хантыец продолжает:

— Хорошо было, а вы пришли со своими шумными машинами, с грохочущим оружием. Срубили деревья, убили священных зверей, выгнали мой народ… Уходите, не то беда будет! Не гневите духов!

— Скажи этому аборигену, — просит меня Геннадич, не потребовав перевода, — что если хотят на нас работать, пусть приходят. Только чтоб не путались под ногами.

Я говорю об этом хантыйцу, на что тот отвечает:

— Лучше жить в лесу среди зверей, чем быть ручным зверьком!

Начальник, услышав перевод, во весь голос смеётся, но кашель прерывает веселье. Прокашлявшись, Геннадич щелчком пуляет бычок в сторону хантыйца. Окурок ударяется о грудь ханта, отлетает в снег. Хантыец качает головой, разворачивается, переступая лыжами, и бредёт обратно в лес.

Утро

Люди с помятыми лицами и похмельем собираются на смену. Я застёгиваю лямки болоневых штанов поверх свитера, накидываю теплую куртку, встаю в валенки. Надев шапку, выхожу на улицу покурить.

Предрассветные сумерки отступают, и затянутое тучами серое небо с каждой минутой становится всё светлее. Теперь можно разглядеть соседний барак — точную копию нашего; покосившиеся, припорошенные снегом избушки хантыйцев, странные домики на ножках, два высоких столба-идола на небольшой площади перед домами.

Возле крыльца раскидывает снег молодой разнорабочий Наиль. Он первый раз работает на зимней вахте и с непривычки наклюкался в первую же ночь, тут же успел получить прозвище Монгол по известным причинам. На самом деле он то ли татарин, то ли мансиец, понять из его пьяных рассказов было сложно. Помимо долгих речей и громких песен, он успел прославиться дракой с одним старожилом. Получив фингал и шишку, благополучно ретировался на койку. Ну а теперь Наиль грустно кивает в такт движениям лопатой, пыхтит и потихоньку матерится, останавливаясь и потирая больной глаз.

Вздрагиваю от неожиданности, услышав голос Геннадича, незаметно курящего рядом.

— Странно, — говорит он. — Всегда думал, что ханты — кочующий народ, живут в этих, как их, вигвамах, а тут вот как на самом деле — избы… — Он выпускает дым вверх.

— Наверное, здесь у них священное место, — предполагаю я, поджигая папиросу. — Идолы вон высоченные стоят. Но обычно, как я знаю, на святынях не селятся. И вот, что интересно… эй?! Что они делают?! — Я сбегаю с крыльца, останавливаюсь, в недоумении смотрю на двух рабочих, начавших подрубать топорами деревянных идолов.

— А, на дрова пойдут, — махнув рукой, беззаботно говорит начальник. — Всё равно стоят без толку.

— Но… но это же ведь… — выкрикиваю я, задохнувшись. Хоть и не хантыйской веры, но с детства закрепилось в голове, что духов обижать нельзя, тем более осквернять их лики. Дед Илтан, помнится, рассказывал притчу о сороке, решившей свить гнездо на верхушке идола Хонт-Торума, бога войны: «И разверзлись небеса, и огненная стрела не оставила от птицы и следа…»

Но нет грома, не сверкают молнии, а один столб уже падает в снег.

— Знаешь, Коля, — задумчиво говорит Геннадич, водя рукой с зажатой между пальцев папиросой. — Я по первому образованию философ. Вот что думаю: всякая религия когда-нибудь становится ненужной. Тысячу лет назад крестили Русь, стерев в умах людей язычество. Позже так же поступили и со старым богом, принимая новое православие. А советская власть, наша власть, убила всех богов, поставив во главу всего человеческий разум. И язычники, и староверы, и православные оказались гонимыми, лишними. Ты думаешь, это плохо? То, что мы, современные люди, не обманываем себя, не рассказываем детям сказки про рай, про ад, про всех любящего бога? Думаешь, без веры нет и самого человека?.. — Начальник затягивается, затем продолжает:

— Когда мы наткнулись на это поселение, где люди сохранили исконный язык и древнюю веру… когда они ушли, веря в свои предания и не изменив обычаям, я понял…

Я с удивлением и непониманием смотрю то на начальника, то на разрубленных идолов. Геннадич же молчит, задумчиво наблюдает за струйкой дыма от папиросы. Но вот кивает, видимо, что-то для себя решив, и говорит:

— Я понял, насколько может быть бездарен человек, слепо верящий в глупые сказки.

На общем собрании Геннадич огласил список бригад, которые должны заступить сегодня на смену, закрепил каждую за определенной буровой. В бригаду под номером четыре вошли почти все недавно прибывшие: бурильщик Пётр Гагарин, его помощник Артур Горгодзе, слесарь, то бишь я, три разнорабочих: двое совершенно непримечательных молодых человека, и третий — Наиль; и командир нашей бригады буровой мастер Семён.

Буровой мастер — человек среднего возраста, белобрысый и угрястый, с каким-то одновременно хитрым и надменным выражением лица. Он ко всем обращается на вы, но в то же время презрительно поглядывает, выказывая свое мнимое превосходство. За мужиками не заржавело — прозвали Семёна Барином.

Одевшись и скидав в рюкзаки необходимые личные вещи, наша бригада направляется в складскую комнату получать рабочий инвентарь. Вот все бумаги оказались подписаны, и ворчливый завсклад начал выдавать нам приборы, лопаты, вручать железную посуду, консервы, пятьдесят литров воды и прочее необходимое.

— Итак, товарищи, — обращается к нам командир бригады Семён, выходя последним из склада, — надеюсь, эта смена пройдет без казусов и трагедий. Это никому не нужно, ведь так? — наставительно, будто маленьких детей, спрашивает он.

— Есть, командир! — весело выкрикивает Пётр, делая пионерский жест. Семён с презрением глядит на него, направляется к выходу. Остальные, подхватив инвентарь, с ухмылками и смешками следуют за ним.

На улице другие бригады уже собрались в толпу, ждут машины, чтобы ехать на буровые. Я, спускаясь с крыльца, бросаю взгляд на длинный термометр, закреплённый на столбе. Минус двадцать. Не слишком холодно для этих краёв.

Зимнее солнце светит ярко, снег вокруг слепит. Изо рта выходит пар, быстро растворяется в таёжном воздухе. Под валенками приятно хрустит.

Много окурков у наших ног, а машины всё нет. Остальные рабочие уже погрузились в «ЗИЛы» и покатили искать чёрное золото. Замёрзшие мужики матерятся, собрались зайти обратно в барак, но из него выходит Геннадич и быстрым шагом направляется к нам.

— Так, мужики, — басит он, — водитель сказал, что машина сломалась, двигатель сдох, колёса медведь покусал… в общем, её не будет. Придётся пешком.

Свист и недовольные возгласы раздаются вокруг. Кто-то громко плюёт, ругается. Я с горечью качаю головой. Геннадич же продолжает:

— Топайте обратно на склад, получайте лыжи и два ружья — пойдем лесом. Сани с бочкой дизеля не забудьте! И нечего тут причитать и всхлипывать! Геологи сказали, что именно под вашей станцией находится богатое месторождение. Поэтому все усилия более чем оправданы!

Начальник прав: за открытие месторождения платят в три, а то и в пять раз больше, чем если бы вскрыть пустышку.

После недолгих напяливаний лыж и пристраиваний на себе аппаратуры, инвентаря, бидонов с водой и прочего, наш небольшой отряд готов выдвигаться. Как идти к буровой никто из бригады не знает, и во главе колонны встаёт сам начальник Геннадич. Наконец, выдвигаемся, заходим в лес. Спустя минут десять Геннадич останавливается, недолго смотрит на карту и компас, затем кричит: «Сократим!» и сворачивает с накатанной дороги.

Стволы сосен плывут мимо, с каждой нечаянно задетой ветки на голову валится сугроб снега. Лес всё гуще и гуще. Деревья всё ближе, и лыжня часто вихляет. Порой над головой что-то хрустит, скребёт. Иногда слышен щебет зимних птиц. Всё это время бригада идёт молча, но вот кто-то спереди, не выдержав тишины, громко говорит:

— Хорошо ночью покутили!

Ему отвечает Пётр:

— Ага, Наиль. Ты вообще молодец! Зачем на Сан Саныча с кулаками полез? Он же в два раза здоровее тебя!

Тут же удивлённо:

— Я?! Полез?! Да он первый начал! Вон, фингал мне поставил! Если бы он первый не врезал, я б его!..

Все дружно смеются. Слышно, как Наиля сильно хлопают по спине, приговаривая: «Да ты, Монгол, герой! Герой...»

Рабочие разговорились: рассказывают истории из жизни, травят пошлые анекдоты, жалуются на небольшую зарплату за такую работу.

Слышу, как Геннадич зовет меня. Схожу с лыжни и, огибая деревья и обгоняя товарищей, подхожу в начало колонны.

— Коля, — обращается ко мне начальник, — как ты думаешь, ханты могут прийти в наш поселок с оружием или устроить диверсию на какой-нибудь станции?

— Вряд ли, — с улыбкой отвечаю я. — Хантыйцы — народ мирный. Да и оружия у них нет. Диверсию они уж точно не сделают.

Геннадич останавливается, сверяется с компасом, сворачивает. Немного погодя, говорит:

— На войне служил я в триста пятьдесят шестой мотострелковой. И случай такой был: летом сорок третьего встали мы в лесу на несколько дней. Приходит к нам в лагерь мальчуган, грязный весь, босой, в ссадинах. Помогите, просит, от фашистов бежал, три дня по чаще мотаюсь. Ну, мы его приютили, накормили, причесали. Сыном полка стал. Спустя пару дней пропал. Ищут все, переживают. То, что парня нет, заметили сразу: он веселый был, всё время среди солдат торчал. А то, что карты пропали, маршруты, документы… то, что почти у всех машин колеса спущены, баки пробиты…

Набрели мы вскоре на одну деревеньку. Видно было, что покидали её в спешке, но местные остались все. Лежать. Среди мёртвых был и этот мальчуган. Мамку свою обнимал, прижался так к ней… Видимо, штаб там фашистский был, и паренёк предупредил вражин, что крупный отряд советских солдат на подходе… Надеялся на что-то, глупый… глупый.

Геннадич замолкает. Я замечаю, что и все остальные тихо его слушают. И даже этот скрежет сверху перестал, и птицы смолкли.

— Так к чему это я, — вновь говорит начальник уже более бодрым голосом. — Даже самая мелкая и с виду безобидная гадина может доставить кучу хлопот.

День

Наконец, подходим к буровой. Все ожидали увидеть уставших и недовольных рабочих, с утра ждавших нас на смену, услышать грохот работающего бура, но ни того, ни другого нет: глубокой тишью встречает станция. Такое чувство, что это место лет двадцать заброшено, что люди давно позабыли о нем. Я вижу занесённый снегом бульдозер, небольшой дом с серыми, замазанными чем-то окнами, огромную чёрную буровую установку, сравнимую с теми же хантыйскими идолами. Стоит посреди вырубленной в сердце тайги поляны. Видно, что установка уже давно не работает, вся в снегу. Снег даже в яме около вонзенного в землю бура.

— Что за?.. — удивлённо говорит Геннадич.

— Мы точно там, где нужно? — прашивает Горгодзе.

— Да, — отвечает начальник, тряся помятой картой и поглядывая на компас. — Ошибки быть не может.

Слышу пронзительный скрип давно не смазанных петель, и командир нашей бригады Барин с презрением орёт:

— Фу! Пылищи-то! Да в этой бытовке будто полвека никого не было! Бригада! Заносите оборудование, ружья поставьте в тамбур. Вы, как там вас… Монгол! Собирайте свою команду и дуйте чистить барак! А, сначала печку затопите! Мороз собачий. Гагарин! Горгодзе! Проверьте буровую, потом генераторную! Вещи оставьте здесь — занесут.

Пётр, тут же сбросив бидон с водой, делает Барину пионерский жест и кивает Артуру, мол: «Идем!»

Я даже обрадовался, что про меня забыли. Появилась надежда погреться в бытовке. Задумавшись, я гляжу на Барина и понимаю, что зря: почувствовав взгляд, он поворачивается и смотрит на меня, удивлённо скривившись.

— А, вы… — Командир ненадолго задумывается, затем безразлично бросает:

— Идите вон с ними к буровой. Помогайте.

Я с недовольным обветренным лицом спешу догнать товарищей. Вижу, как Пётр уже лихо поднимается по скрипучей металлической лестнице к пульту.

— Чертовщина какая-то, — говорит бурильщик. — Индикатор нагрузки совсем проржавел… Да сколько же лет этой станции?! Приборы вроде не довоенные. Горгодзе! — зовет он, смотря сверху. — Поднимайся! Помоги мне тут с вентилем! Коля! Сходи, проверь насос!

Я, кивнув, иду в одноэтажный технический домик. Окна тут, как в бытовке, замазаны чем-то чёрным, похожим на сажу. Не без труда открываю железную, проржавевшую дверь, заглядываю вовнутрь, вижу только неясные прямоугольные силуэты. Шарю ладонью по стене, нахожу включатель, нажимаю — свет не загорается. Конечно, генератор же ещё не запустили! Снимаю рюкзак, достаю фонарик. Жёлтый луч падает на грязные пыльные приборы, на большой насос, покрытый инеем. Подхожу, осматриваю. Повреждений нет, но чтобы понять, нормально ли работает, нужно включить питание. Темнота здесь такая, что фонарь еле справлялся. Эта странная тьма заставляет вспомнить историю деда Илтана о прячущихся в тёмных чащах духах, слугах какого-то подземного бога. Кажется, он называл их менквы. Говорил, что они — души заплутавших охотников, совращённые злым подземным богом. Что рыщут эти менквы по лесам в поисках жертвы, а когда находят — утаскивают под землю.

Уже думаю уходить, но замечаю в дальнем углу странное светлое пятно. Свечу туда, вижу сидящее на полу, скрюченное, обхватившее голову руками, неимоверно худое тело. Первобытный страх овладевает мной. Хочу окликнуть этого неподвижного человека, но скользкий ужас забирается в горло, и только пар выходит изо рта. Даже тени теперь кажутся острее. Они подползают, окутывают, затягивают в себя. Человек медленно поднимает голову. Вижу худощавое плоское лицо с шевелящимися губами и зажмуренными глазами. Веки поднимаются, и на меня смотрят пустые чёрные щели. Чувствую холодное дуновение, слышу… шёпот. Это колыбельная песня на хантыйском из далёкого детства:

— В лес один, дитя, ты не ходи,

Там злые менквы — Куль-Отыра слуги.

Душу ты свою побереги,

Утащат вниз, схватив за руки.

Я отскакиваю, ударяюсь плечом обо что-то железное, мотаю фонариком из стороны в сторону, пытаясь увидеть всё вокруг себя, пячусь к выходу. Я будто плыву под водой: пространство вязкое, тягучее. Вдруг спиной упираюсь во что-то большое, мягкое.

— Коля? — гудит сзади.

— М-мать… — тихо ругаюсь я. — Геннадич! Там у насоса человек…

— Какой человек? — Начальник отодвигает меня с прохода, нажимает на включатель — лампы, перемигиваясь, нехотя загораются. Помещение озаряется светом, и я вижу, как тени уползают под железные агрегаты.

— Голый… — говорю я, ещё не отойдя от шока.

— Кто? — спрашивает Геннадич. — Нет здесь никого, сам видишь.

Там, где недавно сидел человек, сейчас груда прогнивших деревяшек. Я трясу головой. Может, и правда привиделось? Много чего рисует воображение в темноте.

— Ну что, Коля, встал столбом? Проверь насос.

Я следую совету начальника, трясущимися руками принимаюсь за работу. Геннадич, заметив, что со мной что-то не так, решает не оставлять одного.

— В городке никто не отвечает, — сообщает он. — Сейчас вот вызывал по рации. Есть у меня подозрение, что водила починил-таки свою развалюху, приехал раньше, чем мы дошли, и уже пирует вовсю в поселке с отработавшими смену. Зараза.

Я что-то отвечаю. Перед глазами всё плывет. Водка что ли вчера палёная была?.. Волосы под шапкой намокли. Снимаю её, провожу рукой по кудрям, тру горячее лицо.

— О-о, Колян, совсем ты плох, — замечает начальник, шарит за пазухой, вынимает фляжку и протягивает мне. Гляжу с подозрением, но вот беру, снимаю крышку и присасываюсь к горлышку, как комар к предложенной артерии.

Вечер

Уже стемнело, когда станцию привели в порядок. Во время работы Геннадич ходил около нефтяников, что-то спрашивал, показывал, как правильно, иногда подгонял. Это очень нервировало командира бригады Барина. Он глядел на начальника с ещё большим презрением, чем обычно, в то же время пытался не отставать: ворчал о сдвиге всех сроков, грозился лишить премии.

Уже начинало смеркаться, когда Пётр, не без помощи Артура справившись с техникой, сообщает показания приборов: вглубь земли предыдущей сменой было пройдено около восьми метров.

Оставив у пульта управления Горгодзе, он спускается по лестнице. Подпрыгивая от холода, направляется к техническому домику. Увидев Наиля, убирающего снег около установки, говорит ему, мол: «Дурью маешься, всё равно скоро запустим и растает!» Попав в тепло,бурильщик подходит ко мне, просит курить.

— Ну, как? — интересуюсь я, смотря на силуэт буровой сквозь уже протертое, но успевшее покрыться морозными лепестками окно.

— Эх, починил маленькую! — с любовью говорит Пётр, потирая руки и дыша на них. Берёт из предложенной пачки папиросу.

Я одобрительно хлопаю товарища по плечу.

— Почему не работаем? — слышу голос за спиной, перекрывающий рокот насоса. Оборачиваюсь, вижу раздраженного Барина, стоящего в дверном проеме. Уперев кулаки в бока, он смотрит с обыкновенным для него выражением лица.

— Перекур, — сообщает Пётр, затягивается, выдыхает. — Дверь-то прикрой, тепло выпускаешь.

— Перекур?! — возмущается командир, хлопая дверью и надвигаясь на нас. — Да вы хоть представляете, насколько мы опаздываем?! График работы летит к чертям! Немедленно включайте установку!

Пётр последний раз сильно затягивается, бросает окурок и раздавливает носком валенка. Пройдя мимо командира, открывает дверь на улицу, машет рукой Артуру Горгодзе, всё это время мёрзнущему наверху, кричит:

— Запускай!!!

Горгодзе кивает, производит хитрые манипуляции с пультом. Слышу нарастающее гудение. Через окно вижу, как бур приходит в движение. И тут установка начинает работать по полной: страшный грохот и стон машины разносятся на несколько сот метров вокруг, клубы чёрного дыма валят к небу. Наиль, стоя подле установки, круглыми глазами созерцает это чудо человеческой мысли.

Перекрывая грохот буровой, над лесом зависает низкий гул, будто тысячи труб воют в унисон. Гул разливается по тайге, затекая в каждую щель, в каждое ухо. Мы с Петром удивлённо переглядываемся, выходим на улицу. Не понимая, откуда исходит этот странный шум, подходим ближе к буровой.

Гул идет то ли из земли, то ли с неба. Я озираюсь, смотрю на такого же удивлённого Артура, так и стоящего у пульта, на Наиля, поражённо смотрящего вверх на буровую установку. И тут у меня в буквальном смысле уходит земля из под ног. Падаю на спину, сильно сбиваю дыхание. Задыхаясь, вижу идущие ходуном макушки сосен. Земля вибрирует. Ужасный удар снизу подкидывает меня. Падаю ничком, ударяюсь лицом.

К гулу добавляется чудовищный треск, грохот, скрежет мнущегося металла. Меня кто-то хватает за шиворот, тащит, в моменты тряски окунает лицом в снег. Останавливается, бросает. Я поворачиваю голову и вижу бешеные глаза упавшего рядом Петра. Он закрывает голову руками, и я только сейчас начинаю осознавать, что кричу. Заткнув ладонями уши,я ору от ужаса, широко разинув рот, на одном дыхании. Чувствую, как идёт кровь из разбитого носа.

Всё стихает.

Я тяжело дышу, боюсь пошевелиться. Собравшись с духом, отрываю ладони от ушей, поднимаюсь на ноги. Шагах в трёх позади меня — обрыв. На его краю стоит Пётр и смотрит вниз. Встаю рядом. Из провала идёт дым и пар.

— Буровая провалилась, — говорит бурильщик. — По-моему, взрыв газа.

— Да как же могло взорваться в такой-то мороз? — спрашиваю я, гляжу на провал: он метров десять в диаметре, дна не видно.

К нам подбегает запыхавшийся Геннадич, за ним остальные.

— Все живы? — спрашивает он.

— Там Артур и Наиль, — кивает в черноту Пётр, берёт камушек и бросает вниз. Через пару секунд слышно дно. — Около пятнадцати метров. Навряд ли выжили.

Работники один за другим стягивают шапки.

— Спокойно, — говорит начальник, нервно тряся ладонями. Затем складывает их у рта и кричит в провал:

— Артур! Наиль! Вы живы?!

Геннадичу отвечает только гулкое эхо.

— Нужно спускаться, — говорит всем начальник. — Они, возможно, живы, и им нужна помощь. Добровольцы?

Все с опаской глядят в черноту провала.

— Мы добровольцы, — спокойно говорит Пётр, сильно берет меня за предплечье и тянет за собой. Я не сопротивляюсь.

— Замечательно. — Геннадич кивает. — Кто-нибудь ещё?

Оставшиеся двое молодых разнорабочих со страхом смотрят на нас. Командир бригады Барин куда-то пропал. Геннадич отправляет одного к рации вызывать помощь, а другого просит принести моток каната для строп.

Мы крепко обвязываем канатом ствол сосны, кидаем в провал, и начальник первым начинает спуск. Затем я. С силой обхватываю канат, аккуратно спускаюсь, переступая по отвесному склону. Валенки скользят, все измарались землёй. Спустя минуту мои ступни касаются мягкого дна. Замечаю, что, несмотря на минусовую температуру на поверхности, здесь тепло. Воздух сырой, уже сгущается туманом.

Мглу подземелья разгоняет большой фонарь Геннадича, и я из внутреннего кармана достаю свой — не смог расстаться с ним после случая в техническом домике. Вновь начало появляться то липкое чувство страха. Я свечу на дымящуюся груду металла — всё, что осталось от буровой установки.

— Артур! — зову я. — Наиль!

В ответ только мерный гул моего голоса, отражённый от стен пещеры. Смотрю на Геннадича. Тот качает головой.

Подхожу ближе к обломкам, свечу в щели между арматурами. Представилось, что сейчас увижу мёртвое лицо товарища… Но вот уже спустился Пётр, а я вижу лишь ржавые обломки.

— Товарищи! — зовет Геннадич. — Тут следы.

Замечаю, что дно пещеры из глинистой, мягкой после обвала почвы. Валенкам — конец.

Подойдя к начальнику, мы с Петром видим цепочку следов, уходящих вглубь почти круглого, в высоту выше человеческого роста тоннеля.

— Здесь прошёл один, а где второй? — спрашивает Пётр.

— Может, нёс его на себе, — говорит Геннадич. — Пойдем по следу. Артур! Наиль! — кричит начальник, делая шаг вперед. Мы следуем за ним.

Прошло около получаса, а следы всё ведут и ведут нас. Глина чавкает под ногами, прилипает к валенкам. Чувствую, как они вымокли. Мощный аккумуляторный фонарь Геннадича освещает далеко вперёд, и конца нет этому тоннелю. Стены его закруглённые и ребристые, словно здесь прошёл гигантский доисторический червь. Я представляю, как он ползёт где-то впереди.

— Пахнет чем-то, — говорит Пётр, принюхиваясь.

— Воздух затхлый, — безразлично бросает Геннадич.

— Нет, — задумчиво настаивает бурильщик, будто дегустируя запах. — Метан, что ли…

Несколько минут идём молча. Я не выдерживаю и нарушаю тишину:

— Жалко ребят, с такой высоты…

— Да, бедняги… — поддерживает Пётр.

Геннадич недовольно кряхтит. Через некоторое время говорит:

— Ребята, вы не находите ничего странного? Ну, в нашем положении? Этот гул, землетрясение… Да когда последний раз в Западной Сибири были землетрясения? И почему провалившиеся наши друзья не стали звать на помощь, а попёрлись по чёрт знает какому тоннелю чёрт знает куда?!

Молчим. Затем Пётр предполагает:

— Может, это чужие следы?

В самом деле, мог ли наш товарищ, упав с такой высоты, уйти на такое большое расстояние с раненым на плечах? Я свечу под ноги, чтобы проверить слова Петра, и вижу две цепочки следов от ботинок — Геннадича и неизвестного.

— Значит, Наиль и Артур всё ещё там, под грудой железа, мёртвые… — неуверенно произношу я.

Геннадич вполоборота смотрит назад, на меня, и при свете фонаря я вижу выпученный, налитый кровью глаз.

— А что, — шипит он, — если не они, а ты мертв? Погиб тогда, при землетрясении, или вообще умер еще при рождении? И все твои родные, друзья, детство в деревне, дед Илтан… мы, наконец, этот тоннель, да вся твоя жизнь всего лишь агония в момент смерти мозга?..

Я ошеломлённо смотрю на начальника. Тот, подобно рептилии быстро моргнув глазом, отворачивается. Опустив голову, останавливается, говорит:

— Товарищи, следы закончились.

Я выглядываю из-за его плеча, свечу: действительно, дальше глина тоннеля гладкая, следы обрываются. Стоим в нерешительности. Куда делся этот неизвестный? Не мог же он раствориться в воздухе! Решаем вернуться, но тут слышим впереди быстрые хлюпающие шаги. Их эхо начало становиться всё громче, всё отчетливей. Мы светим в тоннель, ожидая наконец увидеть хоть что-то.

— Эй! — кричит Геннадич.

Шаги стихают. В тоннеле ни звука.

Геннадич, подняв вверх руку, чтобы молчали, идёт вперед. Мы — за ним.

В пятно света фонаря что-то попадает, отбрасывает тень. Пройдя ещё немного, начальник останавливается. Я выглядываю из-за него и вижу сгорбленную фигуру человека. Две худые голые ноги торчат из потрёпанной зимней куртки, на голову накинут капюшон.

— Эй, — зовет Геннадич. — Ты кто?

— Ась? — испугано отвечает человек дрожащим старческим голосом, вертит головой. — Кто здесь? Опять вы? Уходите! Уходите! — Человек машет на нас руками, пятится на скрюченных ножках.

— Успокойся, старик, — подает голос Пётр. — Ты не видел здесь двух мужиков? Один кавказец, Артур, а другой… татарин, Наиль.

— А, дед? — спрашивает Геннадич. — Не видел?

— Ась? — снова кряхтит этот странный человек. — Наиль? Знаю Наиля, видел Наиля. Наиль здесь. — Старик широким жестом руки манит нас за собой. Горбясь и что-то бубня под нос, шагает вперёд. Мы за ним.

Начальник спрашивает человека, куда нас ведет, как сам попал сюда, но в ответ получает только «Ась?» и кучу невнятной болтовни.

Вдруг стены впереди расступаются, и мы заходим в большой грот. Посреди него груда чёрного металла.

— Что?! — удивляется Пётр. — Мы вернулись?!

Человек семенит к этой куче железа, усаживается на разбитую бочку и тараторит:

— Вот Наиль, здесь Наиль, сидит, долго сидит. Ждет друзей-товарищей: Колю, Петю, начальника Геннадича, командира Семёна, и даже Сан Саныча, хоть он и побил Наиля, а ещё ждёт Артура… не-не, Артур тоже тут … хотя нет, раньше был, но его забрали… А вы кто такие? — Человек с опаской поднимает голову.

— Господи, — выдыхает Пётр. — Да это же он…

Геннадич медленно подходит к человеку. Тот испуганно дёргается. Начальник снимает с него капюшон. В свете фонаря я вижу знакомое лицо. Это Наиль, но постаревший лет на пятьдесят: глубокие борозды по всему грязному лицу, ввалившийся рот, белесые глаза.

— Да он же слеп! — делает вывод Геннадич, водя рукой перед лицом Наиля.

— Кто вы такие! — кричит старик, вскочив. — Вы менквы?! Пришли забрать меня, как забрали моего друга Артура?! Нет! Не-ет!

Наиль бежит, выставив вперед руки, отталкивает Геннадича, спотыкается и падает в эту вязкую глину. Крича и причитая, он сворачивается, рыдает, умоляя:

— Уходите! Уходите обратно в ад! К своему Куль-Отыру! Не нужна… не нужна ему моя душа-а!

Мы стоим над Наилем, растеряно смотрим и не знаем, чем помочь.

— Ничего нет страшнее безумия, — шепчет Геннадич. — Когда все страхи выходят наружу, преследуют, и тяжело отличить явь от больного воображения… — Он отходит от несчастного, затем оборачивается. — Но ещё ужаснее, — говорит начальник мне, смотря прямо в глаза, — столкновение твоего безумия с чужим.

Я вновь вижу тот страшный взгляд, что недавно был у начальника. Зрачки его вытягиваются вверх, подобно змеиным. Мираж длится всего мгновенье.

Выстрел. Еще один. Эти звуки доносятся сверху, и мы с тревогой поднимаем взгляд. Я вижу звёздное небо и на фоне него фигуру человека, стоящего на краю пропасти. Он недолго смотрит вниз, затем пропадает из виду.

— Эй! — кричит Пётр, складывает руки у рта и снова:

— Товарищи! Вы с кем там воюете?! Мы нашли Наиля! Его обожгло! И немного тронулся! Готовьтесь поднимать!

Доносится крик, полный муки, и, захлебнувшись, стихает.

— Да что там происходит?! — снова кричит Пётр, подбегает к канату, начинает взбираться. — Помоги! — бросает он вполоборота.

Я крепко хватаюсь одной рукой за канат, чтобы тот не ходил ходуном, в другой держу фонарь, свечу вверх на взбирающегося товарища.

Геннадич стоит в стороне, курит. В темноте не видно его лица, но я чувствую, что начальник смотрит на нас. Что-то странное сделалось с ним.

Пётр, вытянувшись вдоль каната, подтягиваясь руками и помогая ногами, продолжает взбираться и уже достигает середины. Я вновь вижу человека наверху. Он стоит прямо над нами, вдруг присаживается. Слышится стук топора.

— Эй! — кричит Пётр, остановившись. — Что у вас там за крики да стрельба? Эй, ты что там делаешь? Эй?! — Он с новыми силами начинает быстро взбираться наверх. — Не трогай канат! Слышишь? Эй! Ублюдок лесной! Отойди от…

Неожиданно натяжение ослабевает, и я падаю, роняя фонарь. Канат барабанит о глину. Слышу стремительно приближающийся сверху нечеловеческий вопль. Я поднимаю голову и вижу, как Пётр медленно, словно под водой, летит вниз спиной вперед, разбросив руки и водя ногами. Миг — он возле меня, лежит.

Слышу два выстрела из ружья и в свете валяющегося тут же фонаря вижу, как из груди Петра поднимается чёрный фонтанчик, совсем рядом разлетается глина.

— Да будут прокляты все ваши паршивые боги! — слышу я громовой голос начальника. В одной руке он сжимает фонарь, в другой — поднятый кверху пистолет, целится в убившего Петра.

Вновь оружейные выстрелы разрезают пространство. Вижу, как свет фонаря Геннадича дёргается, падает и с треском гаснет. Слышу вопль начальника. Ещё выстрелы — вопль стихает.

Вскакиваю, кидаюсь во мглу тоннеля, несусь сквозь темноту, слепо выставив вперёд руки. Страх гонит меня. Гонит в обитель ужаса. Резкий запах ударяет в нос. Гнилостный, приторный. Чувствую, как ядовитый воздух наполняет лёгкие, впитывается в кровь. Слышу позади приближающийся треск. Знаю — это тот червь, сотворивший тоннель. Куль-Отыр. Воображение рисует огромную разинутую пасть, усеянную тысячью мелких острых зубов, круглый провал глотки. Чудовище преследует, уже за спиной и смакует мой ужас. А я бегу, выбившись из сил и тяжело дыша. Становится всё теплее, всё душнее. Шапка лезет на глаза, куртка стесняет движения, мокрая от пота. Я сдираю с себя вещи и бросаю их. Не хватает кислорода.

Замечаю, что тоннель идёт с уклоном вниз. А позади грохочет, червь в каких-то паре метров от меня. В голове нет ничего, кроме лютого страха, и я кричу. Тут тьма озаряется светом. Но свет этот багровый, и сами стены излучают его. Я слышу многоголосицу, дикий смех, вырывающийся из сотен глоток. Это менквы. В них я вижу измученные лица Артура, Петра, Геннадича… Они одно целое с этим тоннелем… уже не тоннелем, а огромной кровавой кишкой, шевелящейся от нагромождения тысяч тел, вклиненных в стены и тянущих за мной свои руки. Цепляются за мои предплечья, норовя утащить к себе.

За что же мне такая участь? — кричит сознание. — В чем же я виноват? Да и все эти люди… В чем их вина?!

И ответ есть. Вспоминаю притчу деда Илтана. В далёкие времена человек не всегда следовал заветам богов, и как только забывал их, тот час же превращался в чудовище. Он рубил леса, убивал зверей и других людей. Тогда боги разгневались. И поднялся сильный ветер, и пролилась огромная вода с неба и смыла всех нечестивых под землю, в логово Куль-Отыра, где они мучаются по сей день. А те, кто выжил в этом бедствии, молились богам с просьбой о пощаде и прощении, клялись впредь уважать их заветы и беречь родную Землю.

Начинаю осознавать всю безысходность положения — я в вечной тюрьме. Нет мне спасения, расплата неминуема. Расплата за преступления человечества перед Землей, за его невежество и тупость. За то, что оно, уничтожая себя и всё вокруг, убивает душу, веру, Бога.

И страха больше нет. Я останавливаюсь, готовый принять судьбу. Слышу, как довольно цокает зубами Куль-Отыр, как менквы в один голос мучительно смеются, готовые разделить со мной страдания.

Я закрываю глаза, и перед взором открывается зелёный луг. Он простирается до горизонта и освещён лучами яркого летнего солнца. Ветер колышет высокую траву, и от этого она приятно шуршит. И по пояс в этой траве стоит дед Илтан всё с тем же добрым взглядом и улыбкой.