Лохмач против судьбы

Коленьке было всего четыре года, но ему уже было суждено умереть. Ничего не поделаешь: так на роду написано, так решили на небесах. Сегодня был как раз тот самый день – его последний день. Само собой, сам Коленька об этом ничего не знал и знать не мог. Для него это был обычный солнечный летний денёк, который он славно проводил, играя со своими деревенскими друзьями.

Мальчишка жил в дальнем конце деревни: неподалёку от места, где единственная деревенская улица упирается в лес и теряется там, средь раскидистых берёз и осин. Играл он, в основном, там же, поблизости: далеко от дома бабушка его не отпускала. Компанию ему составляли соседские ребятишки: шести-семилетние мальчишки, которых Коленька считал совсем взрослыми, и потому смотрел на них с благоговением, стремясь всеми силами заслужить их расположение.

На другом конце деревни жил Лохмач – беспородный прыткий пёс, в основном ошивавшийся у придорожного кафе, но ходивший столоваться всюду по деревне. Везде здесь был его дом, и везде был он желанным гостем. Оттого, наверное, что люди не видели в нём опасности: славный малый, ходит-бродит себе – вот и пусть бродит. Жить ведь никому не мешает.

И действительно: с людьми Лохмач практически не конфликтовал. Разве что с этими машинами, проезжавшими мимо по дороге, по которой в ту же минуту семенил Лохмач. Едва какой-нибудь Москвич или Волга проносились мимо, Лохмач кидался за ними вслед, лаял и рвался догнать эти прыткие железные повозки. Говоря по-честному, Лохмач и сам не знал, зачем он за ними гнался. То было будто бы программой, заданной свыше, с которой он никак не мог бороться. Иронично, что именно на долю Лохмача тем жарким летом девяносто девятого года выпала схватка с самой судьбой, с роком, с тем, кого люди называют Господом.

Коленька и старшие ребята занимались тем, чем по обыкновению занимались все деревенские ребята: всякой ерундой. Игры их строились вокруг того, что они видели, а видели они там и тут предостаточно. В момент описываемых событий, например, они исследовали исполинских размеров комбайн, стоявший у дома, соседствовавшего с домом Коленькиной бабушки. По комбайну можно было лазать, вокруг него можно было играть в догонялки, но больше всего ребятам нравилось понемногу выпускать воздух из его колёс. Однажды их научил этому кто-то, и теперь они не могли остановиться: всё теребили и теребили этот ниппель на левом колесе, без конца переслушивая этот шипящий звук, завораживавший их пуще любой музыки.

Ребята постарше уже вовсю ругались. Арсенал матершины у них был пребогатый: всё-таки, скоро в школу, в первый класс, нужно соответствовать. Коленька же плохих слов сторонился и даже побаивался: конечно, выглядело и звучало всё это в его глазах очень круто, но быть наказанным за словцо из трёх или четырёх букв – не очень-то замечательно. В садике на его глазах кое-кому уже прилетало – ничего хорошего. К тому же, у бабушки по части крепких выражений тоже были весьма строгие правила. Коленька даже представить боялся, что бабушка сделает с ним, если узнает, что он когда-то где-то сматерился. А уж если он сделает это при ней… В общем, несмотря на искушение сказать что-нибудь эдакое в порыве веселья, чтобы завоевать расположение старших ребят, Коленька отчаянно боролся с собой, стараясь оставаться в рамках ребяческих приличий.

Но вот, случилось нечто: он не удержался. Им всем было так хорошо и так смешно, что Коленьке захотелось умножить это счастье, сказав что-нибудь, от чего его друзья придут в восторг. И он сделал это. Слово начиналось на «Б» и заканчивалось на мягкий знак. Он забыл точно, откуда именно он узнал о нём, но в моменте это не имело никакого значения. Слово на букву «Б» птицей выпорхнуло из его уст и облетело старших ребят, поначалу приведя их в замешательство. Затем раздался взрыв хохота.

Коленька думал, что только что пошутил самую смешную шутку всех времён и народов, и теперь он – настоящая звезда и заводила их компании. Он ещё не знал, что ребята смеялись не вместе с ним, а над ним – несуразным пухлым малышом, ругнувшимся, будто заправский матрос. Он ещё не знал, куда заведёт его эта роковая «Б» и всё другое, что последовало за ней.

Вдруг, вволю нахохотавшись, один из ребят – самый старший – придумал следующую хохму.

– Мы всё твоей бабушке расскажем! – сказал он Коленьке, чтобы увидеть, как тот побледнеет, испугавшись до полусмерти.

Компания снова взорвалась хохотом, и только Коленьке теперь было совсем не весело.

– Не надо! – взмолился он.

– Расскажем-расскажем! Всё, пошёл рассказывать! – сказал на это старший парнишка, чуть отойдя в сторону и таким образом провоцируя Коленьку погнаться за ним.

– Ну не-ет! – пищал Коленька, послушно следуя за старшим мальчишкой.

Остальные подхватили линию старшего товарища и тоже стали убегать от Коленьки. Ноги их были длиннее и сильнее, отчего им не составляло никакого труда держать Коленьку на внушительном расстоянии от себя. Сам Коленька же не унимался: он вкладывал все силы, всю свою малышачью прыть, чтобы догнать убегающих ребят, которых он только что считал своими друзьями, и в которых теперь жестоко разочаровался. Разочарование его росло с каждой секундой и быстро превратилось в обиду: горькую, щиплющую обиду до солёных слёз. Он всё гнался и гнался за ребятами, всё дальше и дальше удалявшимися в лес, совершенно не спрашивая себя, почему они убегают в сторону леса, а не идут сразу к дому бабушки, чтобы обо всём ей рассказать.

Мало-помалу он стал выбиваться из сил. Ребята бежали всё дальше, дальше и дальше, пока наконец не скрылись из виду. Смех их ещё какое-то время эхом доносился до Коленьки, но вскоре и он смолк, оставив четырёхлетнего мальчишку одного на кривой, поросшей травой дороге. Он стал судорожно соображать, куда же свернули ребята. Может, туда, на тропинку к оврагу? «Попробую поискать там!» – подумал Коленька несколько раз, и несколько же раз поменял направление своих поисков, пока, наконец, окончательно не перестал понимать, где он находится.

Осознание того, что он заблудился, к Коленьке пришло не сразу. Сначала было отчаяние от того, что он так и не смог догнать старших ребят, дразнивших его и смывшихся куда-то в глубину леса. Потом, смирившись с тем, что сегодня бабушка непременно задаст ему взбучку, он развернулся и пошёл обратно: как ему казалось, в сторону дома. Но через несколько десятков шагов, миновав несколько десятков одинаковых берёз, от которых рябило в глазах, Коленька понял, что не знает, где именно находится бабушкин дом, и куда именно ему теперь нужно идти. Тогда-то он испугался по-настоящему. И страх его пах. И запах его был слышен чуткому медвежьему носу за многие, многие, многие сотни метров.

Тем временем, Лохмач гнался за УАЗиком. Как и всегда до этого, он не знал, что будет, если он догонит его. Он даже сомневался, догонит ли его вообще. Но он должен был бежать, и не мог ничего с собой поделать. Водитель, ко всему прочему, раззадоривал пса, думая, будто таким образом сможет его испугать и отвадить от своей машины. Но гудок Лохмача только раззадоривал. Он лаял и, высунув язык, гнал что было сил, пока, наконец, УАЗик не замедлился, въехав на лесное бездорожье. Там-то Лохмач его и настиг, придя в обездвиживающее замешательство. Такое, когда в голове, как куплет на заевшей пластинке, крутится один-единственный вопрос: «И что теперь делать-то, а?»

Первым, что испытал Лохмач, отойдя от азарта погони, было разочарование. Затем – обида на самого себя за то, что он таки смог догнать эту несчастную машину. Надо было поддаться ей, нарочно замедлить ход и гнаться за ней хоть до самого заката! «Старый дурак!» – напропалую корил себя Лохмач.

Потеряв интерес к автомобилю, Лохмач развернулся было, чтобы вернуться в деревню. Но тут он почуял что-то. Какой-то смутный, едва уловимый запах, доносившийся откуда-то из чащи. Он часто слышал его от случайных посетителей придорожного кафе, косо смотревших на него и опасливо проходивших мимо. То был запах страха. Его источник был где-то далеко, но запах слышался отчётливо. Он совершенно не привлекал Лохмача: страх людей отпугивал и его самого, поскольку он знал на собственном горьком опыте, что самые зверские вещи люди склонны совершать именно под воздействием страха. Захотелось убежать прочь от источника этой вони, усиливавшейся с каждой секундой. Всё его естество просилось назад, в деревню, прочь от всего неприятного. Больше того: Лохмач снова почувствовал, как им движет какая-то невидимая рука, минуту назад заставлявшая его гнаться за машиной без видимой причины и без всякой цели. Это нечто вталкивало, выдавливало его из леса, но Лохмач, после случая с УАЗиком, был на это самое «нечто» страшно зол и обижен, и потому Лохмачу захотелось в этот раз пойти ему наперекор.

Запах вёл его в одну сторону, а невидимое «нечто» влекло в обратном направлении. Тем не менее, Лохмач взял след сначала неуверенно брёл средь травы и кустов в сторону неведомого перепуганного существа. Затем, уверившись в том, что он на правильном пути, Лохмач побежал, кое-где перескакивая через кочки и лежащие то тут то там трухлявые деревья. Наконец, сквозь рябящие в глазах чёрно-белые заросли, Лохмач увидел маленького человека и гигантскую тень, направляющуюся в его сторону.

Лохмач ринулся к Коленьке со всех ног. Он до последнего не знал, что за тень угрожает мальчику, но совершенно точно понимал: ничего хорошего от неё не жди. По мере того, как он приближался к мальчику, тень становилась всё выше и шире, но страха в сердце Лохмача не было. У него попросту не было и мысли о том, чтобы испугаться, развернуться и пуститься наутёк, бросив человека один на один с опасностью.

Коленька уже давно глядел на медведя, мчавшегося к нему. Чувства у него были смешанные: с одной стороны, он уже видел медведей в сказках, и там они казались ему славными ребятами. С другой, от бабушки он слышал истории о задранных насмерть охотниках, о которых писали в деревенской газете, и понимал, что после встречи с медведем в лесу счастливой сказочной концовки не жди. Но что именно нужно делать, когда видишь перед собой эту бурую громадину, он не знал, и потому просто стоял и смотрел, как «мишка косолапый по лесу идёт» и, похоже, занят отнюдь не шишками и пением песенок.

Вдруг он увидел пса и, наконец, испугался. Деревенские собаки его уже облаивали, и не раз, поэтому их, в отличие от медведей, доселе невиданных, он совершенно точно боялся как огня. Лохмач лаял, и Коленька приняв это на свой счёт, отпрянул, спрятавшись за толстой берёзкой. Пёс, в свою очередь, кинулся не к Коленьке, а к медведю, отчего последний опешил и затормозил. Лохмач лаял, не жалея голоса, всеми силами стремясь казаться больше, грознее и опаснее, чем он есть на самом деле. Вся деревня знала его как безобидного малого, и теперь он надеялся только, что этот здоровенный медведь, поливающий тягучей слюной траву, не слышал о его репутации.

Медведь с любопытством наблюдал за атакующим его мелким и лохматым существом. Как-то слишком уверенно он голосит. Может, с ним ещё кто-то есть? Кто-нибудь из этих двуногих со стреляющими палками? Встречи с ними косолапый не желал и не искал, и потому, завидев лающего пса, решил развернуться и убраться отсюда от греха подальше. Запах добычи, конечно, манит: он уже чувствует её железный вкус на языке и нёбе. Но закончить чьим-нибудь ковром над кроватью тоже не хочется, поэтому лучше будет сегодня ограничиться кореньями да ягодами. С этими мыслями медведь унёсся прочь, и лай Лохмача некоторое время ещё доносился до него удаляющимся эхом.

Лохмач вывел Коленьку на дорогу, а затем – обратно в деревню. Ему понадобилось какое-то время, чтобы убедить мальчугана, что опасности он не представляет. А затем – ещё какое-то время для того, чтобы малыш понял, что ему нужно следовать за Лохмачом в обратный путь. Тем не менее, у него получилось, и вскоре Коленька уже был у калитки бабушкиного дома: весь в ожогах от крапивы и в чешущихся укусах лесных комаров. Бабушка встретила его как обычно: без охов и вздохов. Для неё мальчик всё это время гулял где-то поблизости, и она совершенно не подозревала о том, что произошло в последний час, грозившийся стать роковым для их семьи.

– О, опять ты, бродяга! – сказала бабушка, узнав Лохмача, стоявшего у калитки и вилявшего серым хвостом, – Ну, заходи, раз пришёл! Найдём, чем тебя побаловать.