Ломбард переживаний

Натали, Марии, Елене Д. и Елене Б.)

— Итак, у Вас…

— Ну… — посетительница замялась, — у меня… в общем, как бы… 19 лет обиды на отца… подойдёт?

— Давайте посмотрим! — страшно деловой юноша с подкрученными вверх по последней моде усиками, будто только что из церебральни, стоял за стойкой и быстро пролистывал густо исписанные листы в клеточку. Что-то его зацепило, он вернулся назад, перечитал, потом пролистал к концу и нахмурился:

— Так, а что в итоге? Что изменилось от начала к концу?

— Ну как… — посетительница, белёсая, большеглазая и носатая, лет тридцати от роду, замялась и потупилась, — особо ничего, отец-то так и не вернулся…

— Погодите-погодите, — молодой человек аж подскочил и, положив листы на конторку, начал ходить около неё — но ведь нам нужны какие-то выводы, изменения внутренние! А иначе это всё просто будет никому не нужно! Какой смысл приобретать просто страдание? — он воззрился на девушку в упор.

— Я не знаю! — возмущенно ответила она, — но мне сказали, что вы скупаете всё! Поэтому я здесь!

Юноша возвёл глаза к потолку, а потом покосился на дверь в задней стене помещения, как будто призывал оттуда кого-то в свидетели:

— Ну да, мы скупаем многое! Но далеко не всё! А только те воспоминания, где есть внутренняя динамика, нерв, неожиданное или важное завершение! У Вас есть что-нибудь из этого? — он опять воззрился на посетительницу, казалось, ему не хватает монокля, чтобы вкрутить его в глаз и разглядеть подробнее!

— Ну… я не знаю… — неожиданно голос чуть охрип и она отвернулась, видимо, пытаясь скрыть слёзы. Через несколько томительно долгих секунд, когда она наконец повернулась к нему снова, глаза её были сухими и злыми, — но это всё, что у меня есть!

С этими словами она сгребла пачку листов и выскочила за дверь, впустив немного морозного воздуха. Юноша за стойкой грустно выдохнул, ссутулился и как будто даже сделался меньше ростом.

— Что, картина "опять двойка"? — прогудел из-за стенки за стойкой чей-то основательный баритон, дверь приоткрылась и в ней показался полноватый и рыжеватый мужчина с округлой бородой, отечески похлопал юношу по плечу, — Ладно, ты пока попереживай, а я попробую её догнать.

Мужчина с неожиданным проворством натянул на себя пальто, висевшее на вешалке справа, обмотал шею непредсказуемо длинным шарфом и тоже вышел за дверь. Опять повеяло морозцем. Юноша за стойкой вздохнул и принялся бездумно щёлкать кнопкой автоматической ручки, глядя то на стойку перед собою, то на часы, то на дверь.

Минут через пятнадцать дверь опять отворилась, впуская сначала холодный воздух, затем мужчину, потом уже знакомую нам девушку. Он продолжал на ходу говорить:

— Вы уж простите, Наташа, моего коллегу Антона, он только недавно работает у нас и его рвение и пыл всё сделать по букве закона вполне объяснимы, позвольте Вашу шубку, пожалуйста, присаживайтесь, — он сделал приглашающий жест на небольшой диванчик у правой стены, — Антон, сделай нам, пожалуйста, чайку, мне красного да покрепче, а Вам, Наташа, зеленого? — она остро глянула на Антона и чуть кивнула, бородач продолжил, — С жасмином, наверное? Да, будь добр, дорогой, а то так холодно, что уж и переночевать негде… — продолжал он как бы по инерции, раздумчиво, пока разматывал шарф и вешал пальто и присаживался рядом с Наташей.

— Сейчас сделаю, Геннадий Анатольевич, — отрапортовал Антон и скрылся в дальней комнате.

— Ну так вот, Вы же наверняка понимаете, что каждому человеку его личные переживания кажутся уникальными и самыми важными, правда ведь? — Геннадий Анатольевич присел рядом с Натальей на диван. И так внимательно посмотрел на неё своими небольшими, но очень круглыми и внимательными глазами, что ей ничего не оставалось, как кивнуть. Хотя в не очень ярко освещённой комнате нельзя было понять, озарил её глаза изнутри свет понимания или нет.

— А почему так происходит, как Вам кажется? — он спросил очень тепло и мягко, но в глазах явственно прыгали бесенята.

— Ну-у-у… — она замялась и стала разглаживать свою тоненькую, не по сезону, юбочку, — потому что… потому что они и правда уникальны? — её голос опять чуть задрожал и она посмотрела в сторону своей сумочки, из которой будто виднелись краешки исписанных листов.

Геннадий Анатольевич помолчал, как будто подбирая слова:

— Это верно! Каждый человек уникален и неповторим. И других точно таких же чувств нету на целом свете! Но, строго говоря, мы ведь никогда не знаем, уникальны ли наши чувства или нет, пока Вы их не опишете… позвольте, я приведу пример? — он чуть помедлил и вдруг бережно взял её руку двумя своими. Она вздрогнула, выдернула руку и чуть было не подскочила с дивана, но он отодвинулся и комически высоко поднял руки, показывая, что больше так делать не собирается:

— Ах, извините-простите, но это только чтобы объяснить! Какая у Вас холодная ручка! Скорее же пейте чай, он Вас согреет!

Он налил из стеклянного чайника в белую с золотым ободком чашку чаю и пододвинул ей, а потом начал наливать себе в из другого, синего с белым чайника, в такую же синюю с белым кружку, продолжая говорить:

— Если я почувствовал холод, взяв Вашу ручку, то Вы могли почувствовать тепло, правда же?

Он сделал паузу, отхлебнул чай, посмотрел на Наташу, всё ещё сидевшую нахохлившись в самом дальнем от него углу дивана, но не дождавшись реакции, продолжил:

— Но при этом Вы скорее всего ещё и испугались, потому что в нашей с вами культуре редко мужчины берут женщину за руку в первый час знакомства, не имея при этом в виду ничего предосудительного… — он снова отпил чаю и посмотрел на неё с улыбкой.

Но она лишь глянула на него в ответ, крепко сжимая чашку, и ничего не сказала. Он продолжил:

— А если Вы испугались, то скорее всего от испуга почувствовали холод либо пустоту где-то в теле, а тепла от руки, может быть, и не почувствовали вовсе, верно? — он поставил чашку на стол и теперь уже внимательно смотрел на неё в упор, теперь уже явно ожидая ответа.

— Чего Вы от меня хотите? — довольно нервно ответила Наташа, после продолжительной паузы,— Если Вы не готовы приобрести мою… историю, то лучше сразу так и скажите!

— Наташенька, поймите, я пока не знаю, сможем ли мы приобрести Ваши Воспоминания или нет… — казалось, ему хочется снять и протереть очки, но их не было, поэтому он просто закрыл свои круглые глаза и сжал пальцами переносицу, как часто делают бывшие очкарики, — Но дело-то даже не в приобретении, а в том, что от проживания и описания этих чувств ведь и Ваше счастье зависит…

— Ай! — от неожиданности Наташа пролила немного чая себе на юбку. Пока Антон принес бумажные салфетки, пока он промокала юбку и присаживалась обратно, Геннадий Анатольевич молчал, и лишь когда всё улеглось, он отпустил переносицу и продолжил как ни в чём не бывало:

— Но тут, конечно, потребуется кое-что прояснить.

— Я готова, — лицо Наташи исполнилось надежды и сосредоточенности.

— Так вот, возвращаясь к Вашей руке, — мужчина посмотрел на неё вновь, довольно лукаво, — я что-то почувствовал, Вы что-то почувствовали, но я ведь не знаю, что Вы почувствовали, пока Вы этого не опишете! Я могу о чём-то догадаться, что-то предположить, но полного знания у меня всё равно не будет. Ведь даже если бы мы сейчас поставили тут чашу с водой комнатной температуры и в нее погрузили руки, Вам она наверняка показалась бы теплой, а мне холодной… — мужчина почему-то покачал головой, задумчиво глядя на стол перед собой. Наташа тоже глядя перед собой, будто набиралась смелости и вдруг проговорила довольно тихо:

— Я действительно почувствовала испуг, когда Вы… взяли меня за руку, — она посмотрела на него, подождала немного и продолжила, — но и тепло я тоже почувствовала! Вот, я могу это описать!

Мужчина мигнул, словно бы отрываясь мысленным взором от воображаемой чаши с водой, стоящей на столе, и посмотрел на неё, вновь беря в руки чашку:

— Верно, Вы только что это начали это описывать! Но что такое для Вас испуг? — он опять улыбался в бороду, глядя на неё искоса.

— Ну… Наташа опять замерла, глядя перед собой, — это когда сердце колотится, хочется вскочить и убежать, воздуха вокруг не хватает… и в то же время он как будто давит на меня, чтобы я не убежала… и руки и ноги очень холодные, и я перестаю их чувствовать, а чувствую только как сердце колотится в горле… — она замолчала, потом помотала головой и взглянула на него неожиданно открыто и остро, — так понятнее?

Он смотрел на нее как будто даже с восхищением:

— Да! Так очень понятно! Антон, принеси нам, пожалуйста, бумаги!

— Секунду, Геннадий Анатольевич, — отозвался Антон из-за двери в дальней стене, куда незаметно отошёл после того, как принес чай, и действительно почти через секунду подал им несколько чистых листов бумаги и ручку.

— А Вы, Наташенька, напишите вот здесь, на этих листах, пожалуйста, что Вы хотели бы в своей жизни чувствовать вместо этой обиды? И желательно так же ярко и подробно, как сейчас рассказали про испуг…

Наташа вдруг потупилась и замялась:

— Ой… Я ведь даже про это и не думала… А может, это не обязательно? — вдруг спросила она с робкой надеждой.

Геннадий Анатольевич откинулся на спинку дивана с выражением непреходящего изумления на лице:

— Да ну что Вы… конечно, это обязательно!

— А почему? — вдруг с вызовом спросила Наташа, — Ведь это же моя жизнь! Я могу делать с ней, что хочу! И хотеть всего, чего захочу! Почему это я должна давать Вам в этом отчет?

Геннадий Анатольевич задумчиво скруглился, подпер кулаком левой руки локоть правой, а правой стал потирать подбородок:

— Вы понимаете, тут какой хитрый есть момент… представьте, например, что Вы всю жизнь ездили в магазин на самокате, а тут вдруг самокат Вам поменяли на, ну не знаю, виброцикл, — он хитро улыбнулся, — на котором Вы кататься не умеете… что Вы сделаете?

— Ну-у-у, наверное, начну учиться ездить на этом, как Вы его назвали?

— Виброцикле? Вот, обычно именно так и думают! Но по статистике скорее всего Вы первый раз пойдете пешком, а потом будете искать способы вернуть свой старый любимый самокат, либо даже купить новый, но по-прежнему самокат… — Геннадий Анатольевич посмотрел на неё с хитроватой улыбкой, — Мы, люди, очень бережливые существа, не сказать бы ленивые… и чем тоньше материя, с которой мы имеем дело, тем ленивее! Согласитесь, довольно легко научиться перекладывать карандаши, чуть сложнее научиться переставлять тумбочки, учиться перемещать себя с виброциклом еще посложнее, а Вы попробуйте-ка с бухты-барахты переместить себя в другую жизнь при помощи невидимого чувства в неосязаемой душе! — он аж пальцами прищёлкнул от удовольствия. Наташа воззрилась на него с подозрением:

— А разве Вы не этим здесь занимаетесь?

— Строго говоря, нет. Мы просто помогаем расставаться с переживаниями. Знаете, когда дарят нож или другой острый предмет, обычно просят в ответ монетку? — он посмотрел на неё опять в упор, она поколебавшись осторожно кивнула, — Ну вот так и мы, берём переживания на реализацию и просим в ответ заполнить их место чем-то ещё! — он довольно улыбнулся, — Чтобы простор внутри Вам не показался пустотой, и чтобы Вам не захотелось вернуться и забрать всё обратно уже завтра! — и Геннадий Анатольевич так неожиданно озорно подмигнул Наташе, что она сразу потупилась к себе в чашку и робко улыбнулась.

Наташа, казалось, не вышла, а вылетела из стеклянных дверей, опять впустив порыв ледяного воздуха, который, впрочем, быстро растаял в тишине и тепле этой неярко освещённой комнаты. А Геннадий Анатольевич, привставший проводить её, минутку постоял у двери, глядя ей вслед. Потом уселся обратно на место, достал откуда-то из широких карманов небольшой блокнот и принялся в нём что-то набрасывать, часто поглядывая в потолок и чуть насвистывая. Антон выглянул из задней двери, казалось, поколебался немного, потом всё же присел на краешек дивана. Геннадий Анатольевич написал еще несколько слов, потом потянулся за чашкой, отхлебнул и поморщился:

— Чай совсем остыл, Антон, ты подлей кипяточку, пожалуйста…

— Секундочку, Геннадий Анатольевич, будет сделано! — щеголеватые усики странно не сочетались с заискивающим тоном, и делали Антона похожим на слугу в хорошем трактире, только полотенца через руку ему не хватало. Наконец кипяток налился в чайник, чай в чашку, а Антон набрался смелости и спросил:

— Геннадий Анатольевич, скажите, пожалуйста, я что-то сделал не так?

— Ты всё говорил правильно, друг мой. Мне просто стало любопытно, есть ли у неё что-нибудь еще, кроме олимпиады страданий. Оказалось, что кое-что есть, но ведь могло бы и не быть? — он лукаво посмотрел на юношу, тот потупился.

— Что, я опять думаю о людях слишком плохо?

— Не то чтобы плохо, да только очень крупными мазками…

Геннадий Анатольевич не успел уточнить свою мысль, потому что входная дверь вновь приотворилась, впуская немного морозного воздуха и новую посетительницу.

— Добрый день! — она была длинноволосой блондинкой, невысокой и округленькой, широко улыбалась и располагала к себе с первой минуты, даже Антон не удержался улыбнуться ей в ответ. Она легко отдала ему своё тёплое пальто, и осталась стоять, дуть на замёрзшие руки, одновременно оглядываясь по сторонам и поглядывая на Геннадия Анатольевича. Тот же только поздоровался с ней, и продолжил что-то писать в своём блокноте.

— Желаете чаю или лучше сразу к делу? — довольно церемонно обратился к ней Антон, как бы стараясь скрыть свою нервозность.

— Да давайте и правда к делу, а то времени не так много, — посетительница секунду помедлила, собралась с духом и выпалила, — в общем, у меня вот какой заказ: я бы хотела обменять свою любовь и нежность к мужу на веру в то, что у меня и без него всё получится! И хотела бы всё это сделать как можно быстрее, а то меня дома и так дети заждались!

Антон как-то снова поник, но не успел он придумать, что сказать, как Геннадий Анатольевич уже приподнялся, удивительно легко для его веса и комплекции, и изящно обогнув столик, протянул блондинке руку:

— Позвольте представиться, меня зовут Геннадий, а Вас?

— Елена, — ответила та и уже хотела пожать поданную ей руку, когда Геннадий Анатольевич изящным манёвром поднёс её руку к губам и не спешил отпускать. Если блондинка и смутилась, то постаралась скрыть это как можно раньше, перейдя на суховатый деловой тон:

— Я наслышана о Вашей работе и очень надеюсь, что Вы сможете мне помочь!

— Постараюсь сделать всё от меня зависящее, но мне нужна будет в этом Ваша помощь, а главное — искренность! — Геннадий Анатольевич неожиданно подмигнул ей и отпустил наконец руку, — Простите, Елена, за нескромный вопрос, но Вы действительно любите своего мужа?

— Ну я-то, конечно, думаю, что да! — блондинка улыбнулась иронично и даже чуть кокетливо.

— Но проверить ведь это невозможно? — Геннадий Анатольевич тоже улыбнулся ей в ответ, одновременно показывая жестом в сторону дивана.

— Ну, если Вы не можете проверить, то никто не сможет! — еще более кокетливо улыбнулась Елена, усаживаясь поудобнее.

— Да, таких термометров пока не изобрели, но кое-что всё же проверить можно. Например, бьётся ли Ваше сердце чаще, когда Вы о нём думаете? И сколько раз в день Вы о нём думаете? — Геннадий Анатольевич тоже уселся на свое насиженное место и разложил руки на спинку и подлокотник.

— Да честно сказать, я о нём вообще не думаю! — быстро и с лёгким раздражением выпалила Елена, — Больше думаю, где взять денег для оплаты кредитов, которые он за все эти годы насобирал!

— Кредиты это и правда серьёзно… но если Вы о нём не думаете, а если и думаете, то испытываете раздражение, то где же те любовь и нежность, которые Вы хотели поменять на веру в себя? — Геннадий Анатольевич сделал вид, что оглядывает её с головы до ног.

Елена молча смотрела на него, потом на стену, потом опять на него — то ли ждала продолжения, то ли задумалась. Потом выпалила:

— Ну как, где-то же они были, эти любовь и нежность! Иначе как бы я вышла за него замуж и родила ему двоих детей? — она отвела глаза, спешно достала из сумочки бумажный платочек и высморкалась в него, а Геннадий Анатольевич задумчиво глядел на чайник, уже опять остывший, а потом столь же задумчиво проговорил:

— А если бы я сказал, например, что Вы сделали это из мести?

— Какой такой мести? За что? — Елена воззрилась на него с удивлением.

— Ну как, за то, что он мужчина, может строить карьеру, уходить на работу, пока Вы сидите с детьми, и зарплату ему скорее всего дадут вдвое больше женщины не за опыт или умения, а просто потому что у него органы другие выпирают, — Геннадий Анатольевич заговорщически посмотрел на неё, — а ещё за то, что ему не приходится рожать и кормить, ну и всякое разное прочее…

— Но при чём тут всё это? Как дети могут быть местью? Какой-то бред! — Елена оглядела углы комнаты, словно ища поддержки или аргументов, — Только мужчина может так рассуждать!

— Но посмотрите, Вы ведь только что сказали, что дети являются доказательством любви! А это как может быть?

— Ну как, я люблю человека, поэтому я родила ему детей, что тут непонятного?

— Так а для чего Вы ему их родили? И как так получилось, что Вы их родили именно ему, а не себе или не вам обоим? — казалось, Геннадий Анатольевич искренне не понимает, как будто они говорят на разных языках.

Елена глубоко выдохнула, лицо её начало краснеть, но она не сдавалась, а набрала побольше воздуха в легкие и снова начала говорить, рисуя руками в воздухе силуэты себя, мужа, детей:

— Ну как же, вот я встретила мужчину, стала жить с ним, захотела от него детей и родила их! Это же значит, я его любила, разве нет? Разве дети это не высшее проявление любви? — жарко воззрилась она на Геннадия Анатольевича, тот легонько качал головой:

— Ну вот представьте, что Ваш муж пришёл сюда и говорит, — он сделал театральную паузу, — "Я встретил такую женщину, такую женщину, что захотел её и до сих пор всё так же хочу заниматься с ней любовью, утром, в обед и вечером, каждый Божий день! Значит, я люблю её!" — как бы Вы к этому отнеслись?

— Ну, мне было бы приятно, наверное…

— "Приятно", и всё? — Геннадий Анатольевич посмотрел на неё недоверчиво.

— Ну, наверное, еще мне было бы чуточку обидно…

— Чуточку? — Геннадий Анатольевич смотрел на неё уже с явным скепсисом.

— Ну да, я бы недоумевала, неужели же он просто хочет меня? А моя душа, моя личность, что, для него ничего не значат? — Елена еще больше покраснела, и уже непонятно было, от гнева или от сдерживаемых слёз.

— А представьте, каково было бы ему услышать, что Вы не думаете о нём вообще, не знаете даже, любите ли его, — а ещё думаете, что если когда-то и любили, то только как отца-производителя Ваших общих детей? — Геннадий Анатольевич опять склонил голову, посмотрел на неё исподлобья и стал немного похож на большую нахохлившуюся сову.

— Да как Вы… — начала Елена и вдруг замолчала, немного посидела молча, потом резко сказала, — Мне нужно подумать, — встала, накинула пальто и вышла, еле слышно бросив на прощание "До свидания".

Антон за стойкой немного посопел, а потом шумно выдохнул:

— Тяжёлый случай…

Геннадий Анатольевич помедлил, потом встал и стал ходить по зальчику взад-вперед, поглаживая рукой бороду:

— Да нет, мой друг, это ещё не тяжелый… просто слишком частый! — закончил он с такой внезапной горечью, что Антон посмотрел на него с удивлением. Геннадий Анатольевич, возможно, заметил это, и пройдясь еще пару раз туда-сюда, продолжил:

— Понимаешь, конечно же, продолжение рода одна из самых мощных и важных историй в жизни… Но прожить жизнь ЧЕЛОВЕКА (он выделил это слово очень бравурно, и даже потряс руками над головой, словно издеваясь), руководствуясь только всем известными историями, это же… — он пощелкал пальцами, словно пытаясь всколыхнуть в воздухе слова, — Ну, это как прожить жизнь в самолёте просто как в железной трубе с креслами и кухней, так ни разу и не взлетев! — закончил он, всё ещё с печалью в голосе. Антон, не зная что сказать, вышел из-за стойки и стал собирать чашки на поднос. Геннадий Анатольевич походил еще немного, потом решительно снял с вешалки шарф:

— Пойду я пройдусь немного, друг мой… душновато мне стало тут у нас… если кто зайдёт, не жди меня, берись за дело сам!

Антон слегка помрачнел, но кивнул.

И точно, не прошло и получаса после того, как дверь закрылась за Геннадием Анатольевичем, она вновь приоткрылась, впустив ветер и немножко снега, и как бы заодно хрупкую пепельную блондинку в очках, с длинной челкой и осторожным выражением лица. Она сразу же сняла и стала протирать запотевшие очки, и прищурившись смотрела по сторонам.

— Добрый день, меня зовут Антон, чем могу быть полезен? — Антон быстро подскочил к ней, как будто опять обрёл свой утренний задор или хотел сделать такой вид, — Позвольте за Вами поухаживать? — он протянул руки, чтобы принять её пальто с меховым воротником, она надела очки, сделала полшага назад и посмотрела на него чуть испуганно, как бы решаясь, остаться или убежать. Потом всё же решилась, тихонько сказала "Добрый день, я Мария", и стала торопливо снимать пальто, чтобы не заставлять его ждать.

— Не спешите, природа чувств не терпит суеты, — галантно улыбнулся он ей, принимая пальто, повесил его ("помни, Антон, всегда сначала завершить одно, потом уже начинать другое!"), широким жестом предложил ей сесть и традиционно спросил, — Чаю?

— Да, спасибо, — с робкой улыбкой отозвалась она, уже чуть смелее оглядываясь по сторонам.

После всех необходимых движений чай снова оказался на столе, и Антон аккуратно присел рядом с нею, и она снова сделала такое еле уловимое движение, будто отодвинулась, давая ему чуть больше места. У него неожиданно что-то кольнуло в груди.

— Что привело Вас к нам? — неожиданно мягко спросил он, даже жалея, что сегодня его смена, а не его сменщицы Насти, вот уж кто умел разговорить даже камни!

— Вы знаете… дело в том, что… — она долго смотрела в сторону, пытаясь собраться с мыслями. Антон решил ей помочь ("предлагай всё, что придет в голову, так им проще будет определиться!"):

— Вы хотели бы сдать нам что-то из своих чувств?

— Нет, как раз наоборот, — неожиданно остро глянула на него девушка из-за стёкол очков, — я хотела бы…, — она снова замялась.

— Пережить новые чувства, ещё незнакомые Вам в этой жизни? — подсказал ей обрадованный Антон.

— Да, возможно, что и незнакомые, да… — казалось, она немного растерялась, — но… а разве можно… пережить что-то совсем незнакомое? — вдруг заинтересовано спросила она, и в глазах её загорелся огонёк исследователя.

— Ну, совсем незнакомое, конечно, вряд ли… — сделал он авторитетный вид, хотя не был на сто процентов уверен в том, что говорит, — Но давайте всё же начнем с того, чего Вы хотели. Расскажите, пожалуйста, поподробнее…

Когда через полтора часа дверь впустила Геннадия Анатольевича и очередной порыв свежего ветра, Мария полулежала на диване с расслабленной и задумчивой улыбкой на лице. Антон выглянул из дальней комнаты и сделал сложное движение лицом, то ли прося её не беспокоить, то ли наоборот…

— Добрый день, меня зовут Геннадий Анатольевич, и мне кажется, Вы пережили у нас кое-что приятное, — мягко и с улыбкой проговорил Геннадий Анатольевич, распутывая свой длиннющий шарф.

— О да, спасибо Антону! Это он посоветовал мне начать с глубокого расслабления и принятия, а не с проживания бурных обид, как я собиралась… — ответила Мария, села чуть повыше и улыбнулась в ответ, — Ах да, меня зовут Мария.

Геннадий Анатольевич наконец разделся и присел рядом, и на краткое мгновение накрыл своей рукой её руку, лежавшую на сиденье дивана:

— Я очень рад, что он позаботился о Вас наилучшим образом! Позвольте, я догадаюсь: Вы хотели попроживать чужие обиды, чтобы лучше проработать свои?

Мария аккуратно убрала руку, которой он коснулся, положила к себе на живот и накрыла её своей рукой, но не вздрогнула и не стала отодвигаться. Геннадий Анатольевич повернулся к дальней двери и подмигнул Антону, "хорошая работа!", тот чуть церемонно поклонился ответ.

— Ну да, наверное, я думала, что нужно долить в меня воды как в засохший чайник, и тогда можно будет вымыть всё то, что уже проросло плесенью на дне… — задумчиво и тихо проговорила она, будто сама себе, глаза её бродили по картинам на противоположной от дивана стене: закатные лучи превращают водопад в искрящуюся парящую лаву, кенгуру-мама и кенгуру-малыш среди деревьев, акулы плывут через стаю рыб, коалы жуют листики эвкалипта, дракон парит над морским берегом. Потом вдруг она приподнялась и заговорила более оживленно, как бы желая успеть донести свою мысль, пока та не ушла:

— Но всё же, если б можно было проветрить себя, как старый шкаф! Всё выложить, а потом, выбросив ненужное, снова разложить актуальные чувства, качества и навыки по местам... Ведь цены бы не было такому методу! Как Вы считаете? — она посмотрела на Геннадия Анатольевича цепко, приглашая его к внезапной дискуссии.

Тот помедлил, подбирая слова:

— Интересный образ! Но Вы знаете, человек ведь не чулан… — задумчиво начал он, оглядываясь в поисках подходящего примера, — а больше похож на водоворот! — он неожиданно наклонился и что-то взял на полочке под столом. Это оказалось небольшой слуховой трубочкой, невесть как там оказавшейся, и Геннадий Анатольевич стал водить пальцем по её краю, время от времени рисуя полукруг от нижнего конца трубочки к верхнему. Мария смотрела на него непонимающе, и он продолжил:

— Если я встроил в свой вихрь, например, обиду, то она так и будет кружиться во мне и возникать вновь и вновь… или вот, например, вдохновение — оно приходит откуда-то там извне или возникает из встречи двух струй? — он помолчал, тоже разглядывая картину на противоположной стене, где как раз сливались воедино две реки и на пригорке стояла маленькая деревянная церковь.

— И это желание, как Вы сейчас описали, перебрать себя и очистить, это ведь тоже часть Вашей души, Вашего опыта, Вашего потока, верно? Оно мучает Вас или Вы им наслаждаетесь? — он улыбнулся и посмотрел на неё лукаво.

Она слушала очень внимательно и долго думала, прежде чем ответить:

— Я им мучительно наслаждаюсь, — и улыбнулась ему в ответ. Улыбка у нее оказалась неожиданно широкой, и совершенно преобразила её лицо.

— Это чудесно! Значит, Вы уже знаете, что мы все кружимся в своём танце, главное уметь его направить куда нам хочется! — Геннадий Анатольевич, внимательно смотревший на неё, тут жизнерадостно хлопнул себя по ляжкам, и встал, — что ж, не буду более Вам мешать! Рад, что такое хорошее состояние Вы сегодня от нас унесёте! И, конечно же, ждём Вас снова! — он встал, чуть поклонился ей и тоже скрылся за дверью в дальней стене. Часы над дверью показывали шесть.

Антон уже оделся и ушёл, а стрелки стремились к семи, когда дверь отворилась предпоследний раз, впустив невысокую женщину в короткой шубке. Она влетела как вихрь в ореоле вьющихся волос, звонко сказала "Есть кто дома?" и плюхнулась на диван, не снимая шубки. Геннадий Анатольевич отозвался из-за стеночки:

— Айн момент… неужели я смогу "разлететься восклицаньем "Вы ли это?", — нараспев процитировал он, выходя в зальчик и широко разводя руки навстречу незнакомке, — Элен! Какая удача! Всемерно рад!

— И я, мон шер, и я! — она потянулась к нему для поцелуя в щеку, не вставая с дивана, и её сережки тонко тренькнули.

— Чаю, кофе, шампанского?

— Мне бы чего-нибудь свеженького прямо из Ваших закромов, попереживать, — она показала руками, как расширилась и заволновалась бы от этих переживаний её грудная клетка, и звонко рассмеялась.

— Ну, не скажу, что сегодня большой выбор, но кое-что найдется, что может порадовать такую взыскательную клиентку… — он постукивал себя указательным пальцем по подбородку, будто мысленно перебирал карточки, — может, детская радость от подарков на день рождения?

— Благодарю, Геннадий, это всегда приятно, — она улыбнулась, чуть склонив голову, — но хочется сегодня чего-то более сложного, чтобы волнами… — она мечтательно глянула вверх.

— Обида на отца длиной в 17 лет? — Геннадий Анатольевич выглядел довольным как торговец на восточном базаре, к которому наконец-то пришел клиент, с которым можно всласть поторговаться, а потому самый лучший товар стоит придержать на попозже.

— О, нет-нет-нет, этот вкус мне ещё памятен, сегодня хочется чего-то другого!

— А может быть, сложное чувство счастья и печали от расставания с дорогим родственником?

— Это приятно, что у Вас уже появляются и такие красоты, но пожалуй, сегодня мне хочется просто полёта, — Элен так встряхнула головой, что сережки опять зазвенели.

— О, есть и полёт… особый взлёт свободной мысли!

Элен лишь наклонила голову и посмотрела на него, ожидая продолжения.

— Да-а-а, это редкий экземпляр! Интеллектуальный восторг, смешанный с большим теплом, практически обожанием — и огромной верой в человечество…

— Боже, вот же кому-то повезло вызвать такой вихрь чувств! Кто же этот счастливчик? Актёр? Математик?

— Вы не поверите — антрополог! — Геннадий Анатольевич даже зажмурился, уже предвкушая выгодную сделку.

— Звучит лучше, чем торт со сливками! Бартер по-прежнему возможен? — подмигнула она ему.

— Элен, для Вас — всегда! Вы же знаете, за Вашими переживаниями всегда очередь и даже иной раз охота ведётся! Секунду, я всё принесу, — Геннадий Анатольевич поднёс её руку к губам и скрылся за дверью.

Стрелки уже далеко перевалили за восемь, когда дверь закрылась окончательно и в последний раз за сегодня поймала собой как в рамку два силуэта — один большой и округлый, второй поменьше и с нимбом вьющихся волос. На грифельном щите-домике, который Антон давно занес с улицы и приткнул до завтра у двери, было крупно написано мелом: "Прокат переживаний! Поможем переживать приятные моменты снова и снова! Работает ломбард! Примем Ваши неприятные воспоминания на себя и освободим Вас от них навсегда! Без выходных и перерыва на обед!".

Какой-то прохожий остряк накарябал внизу, на нижней деревянной планке "Неокортекс — бесплатно!". Рядом была нарисована обычная рожица, как рисуют детки — кружок, два глаза, во все стороны торчат волосы. Только каждый волосок ещё заканчивался маленьким кругляшком, как будто это были антеннки. Справа от рожицы тоже красовался восклицательный знак.

11 февраля 2021