Longe a perfecto

Дорога из Макона заняла полдня. Большую часть пути Даре прошёл пешком, ведя нанятую лошадь в поводу. Тропа после дождей раскисла, и невзрачная гнедая кляча с просевшей спиной то и дело оскальзывалась на глине. Но Этьен не жалел о потраченных деньгах. Ехать верхом по бездорожью было невозможно, но с наемной лошадью ему, по крайней мере, не пришлось нести все свои вещи самому. Имущества у Даре было не так уж много: две смены белья, бритва, требник, пачка бумаги, перевязанная бечёвкой, чернильница в футляре, и книги — восемь томов, обёрнутых для сохранности в кожу. Для двадцати шести лет – довольно скромно. Человек с амбициями наверняка сказал бы, что, если к такому возрасту твое имущество свободно умещается в один баул, то ты либо бездарен, либо совершенно безнадежен, подумал Даре, и хмуро улыбнулся этой мысли.

Его самого бездарным никто никогда не называл.

Местность вокруг была холмистая, приятная для глаза, но не для усталых ног. Виноградники, уже собранные, тянулись по склонам ровными рядами. Кое-где от деревенских хижин полз густой и терпкий дым — крестьяне жгли ботву. Октябрь стоял тёплый для здешних мест, но с утра в низинах висел туман, и Даре промочил ноги, пока выбирался из поймы мелкой заболоченной речушки, названия которой он не знал.

- Я слышал, что вам нездоровится, - сказал Мерсье. И прежде, чем вскинувший на него удивленный взгляд Даре успел сказать, что он отлично себя чувствует, бывший наставник продолжал – Вы слишком много трудитесь, Даре. Читаете, пишете… Не помню, кода я последний раз видел вас без стопки книг под мышкой, - Мерсье слегка прищурился (жест, заменявший в его исполнении улыбку) и кивнул на пару томиков, которые Этьен прижимал к боку локтем.

Фраза была вполне обычная, и добродушный, слегка фамильярный тон тоже отлично подходил для разговора бывшего наставника с талантливым учеником. Но по тому, как Мерсье чуть заметно выделил интонацией слово пишете, Даре мгновенно осознал: он понял.

Мерсье прочитал его памфлет и понял, что памфлет – его.

Надо признать, что его анонимность с самого начала была иллюзорной. Это только кажется, что текст без имени может принадлежать кому угодно. И особенно – латинский текст. «Кто угодно» не знает латыни, а из тех, кто ее знает, лишь малая часть свободно выражает свои мысли на письме. И, как и в случае любых античных или современных авторов, каждый из них использует свою, только ему присущую латынь. Текст Цицерона никогда не спутаешь с Боэцием или с Эразмом, даже если убрать из него все обстоятельства и имена. Даре спасало только то, что его личный, уникальный «голос» никто никогда не слышал в тех кругах, где сейчас бурно обсуждали его текст. Он знал, что этот текст – строго академическое сочинение об Августине и свободе совести, которое в момент осады Ла Рошели превращалось в дерзкий политический памфлет – читали при Парламенте и в канцелярии, в тех кабинетах, куда Даре никогда не входил и где люди, которых он никогда не видел, ежедневно принимали спорные, и глупые, и страшные решения.

Этьен Даре в свои двадцать шесть лет был готов к тому, что его текст назовут дерзким. Может быть, даже опасным. Когда слово «католический» начало означать «послушный кардиналу», лишний раз напоминать, что это слово имеет и отдельное – не политическое, не сиюминутное значение – это, конечно, было вызывающе. Но слово «гугенотский» стало для Даре сюрпризом. Этьену потребовалось время, чтобы осознать: те, кого разозлило его сочинение, не могли назвать текст преступным. Даре безупречно выстроил свою аргументацию и подкрепил каждое слово ссылками на Августина и Фому Аквинского, и это дело выглядело бы не как «кардиналисты против анонимного памфлета», а как «красночулочники против Августина». Его противники не могли назвать текст спорным и неубедительным, так как тогда пришлось бы спорить – честно и всерьез. И оставалось только слово «гугенотский» – то же самое, что и «преступный», только не нуждающееся ни в аргументации, ни в доказательствах. Преступный просто потому, что писавшая этот текст рука направлена из вражеского лагеря, и безупречно-католические аргументы автора можно в расчет не принимать, поскольку автор – просто волк в овечьей шкуре, прикрывающийся Августином, чтобы служить делу своей партии.

И такого волка в овечьей шкуре вполне допустимо (и даже необходимо!) уничтожить, лишив автора возможности доносить до кого-нибудь свои тлетворные идеи.

Даре полагал, что понимает, чем рискует. В конце концов, Эразм был безупречен – истинный и совершенно не запятнанный ересью католик – и при этом все же попал в Индекс запрещенных книг, а интерес к его произведениям выглядит в глазах многих людей столь же предосудительным, как открытое лютеранство. Но думать о чем-нибудь абстрактно – далеко не то же самое, что проживать такую ситуацию на самом деле. Слышать, как твой текст называют «вражеской вылазкой», «расчётливой попыткой смутить слабые умы» и ощущать, как вокруг тебя стягивается незримая петля, было куда страшнее, чем думать о будущих и чисто умозрительных опасностях. Этого внутреннего холода, этого скребущего чувства в животе и постоянной взвинченности и тревоги Даре раньше представить не мог; такие вещи узнаешь только на опыте.

И поглядев в глаза Мерсье, Этьен мгновенно понял, что его бывший наставник прочитал его памфлет. Наверное, не сразу после публикации, а несколько недель спустя, когда вокруг этого сочинения поднялся злобный и ничего доброго не предвещавший шум. И где-то на третьей странице – а может быть, даже на второй – Мерсье узнал латынь своего бывшего ученика, как узнают знакомое лицо. И, надо думать, на мгновение закрыл глаза – жест, всегда заменявший Мерсье сильные эмоции. И подумал что-нибудь вроде «Господи, Даре, зачем?..»

И вот теперь Мерсье стоял против него и говорил, что Даре нездоровится – Париж, конечно, место нездоровое для тех, кто много трудится и недостаточно богат, чтобы держать личного повара.

- Я получил письмо, - сказал Мерсье. – Один знакомый – дворянин, Габриэль де Верни, поместье под Маконом, - уже пару месяцев пытается найти домашнего наставника для сына. Мальчику семнадцать, готовится к службе. Нужен человек с хорошей латынью. Идеальное место, чтобы отдохнуть после Парижа. Тихо, один ученик вместо шестнадцати, хороший деревенский воздух и домашняя еда вместо помоев из ближайшего трактира. После того, как коллеги упомянули о вашем подорванном здоровье, я подумал, что вам это может подойти…

Этьен медленно кивнул, показывая, что он понял.

- Когда нужно ехать?..

Взгляд Мерсье едва заметно потеплел – как на занятиях, когда Даре было шестнадцать и он давал неожиданно удачный для своего возраста ответ. Для Мерсье, посвятившего себя обществу Иисуса, способность повзрослевшего Даре понимать с полуслова и не демонстрировать ни лишних мыслей, ни ненужных чувств, наверняка была не менее приятным качеством, чем его дарования по части разбора латинских авторов. Лишнее доказательство того, что человека вроде Этьена Даре на самом деле стоило спасать, даже если он сам виноват в угрожавших ему неприятностях.

- Через три дня, - сказал Мерсье. – Одна из моих духовных дочерей едет домой в Макон. Я встречусь с ней сегодня и попрошу ее взять вас с собой.

Даре помимо воли ощутил, как его брови удивленно поднимаются.

- Уместно ли…

- Не беспокойтесь; даме почти шестьдесят, - сказал Мерсье и в первый раз с начала разговора слегка усмехнулся.

- Но мои ученики… Я что же, просто брошу их посреди триместра?

- Я договорюсь, - сказал Мерсье. И по этому «Я договорюсь», одновременно лаконическому и безапелляционному, Даре понял, что его положение еще серьезнее, чем кажется.

Деревню Верни он увидел с холма: десяток домов, колокольня, за ней — тополя, а дальше, на пологом возвышении, дом. Не замок, просто дом — два этажа из желтого песчаника, острая крыша выложена бурой черепицей, две приземистых квадратных башни по углам фасада. Приблизившись к дому, он увидел, что большую часть окон закрывали деревянные, окрашенные выцветшей коричневой краской ставни. Другие постройки обступали основное здание и выглядели как бы его продолжением: конюшня, голубятня, длинный и приземистый сарай, навес для дров. Даре отметил облупившуюся черепицу на коньке высокой крыши и подумал, что хозяева усадьбы не бедны, но у них вряд ли имеются деньги на что-нибудь сверх необходимого.

Мерсье был прав, это было тихое место. Идеальное укрытие для человека, который желает, чтобы о нем все забыли.

По двору бродили куры. Рыжая собака подошла к воротам, обнюхала ноги Даре и отошла, сочтя его и его лошадь не стоящими интереса.

Этьен снял с седла привязанный к нему баул и постучал в главную дверь. Ждать пришлось дольше, чем он думал, но в конечном счете дверь все же открылась, и грузная пожилая женщина в чепце остановилась на пороге, глядя на него с едва заметной настороженностью. Очевидно, посторонние бывали здесь нечасто.

- Этьен Даре, - представился он прежде, чем женщина задала какой-нибудь вопрос. – Господин де Верни ждёт меня.

Женщина посмотрела на его баул, на забрызганные грязью чулки и на непрезентабельную, костлявую лошадь. Этьен был практически уверен в том, что она знала о скором приезде нового домашнего наставника – слуги в таких домах всегда все знают – но, должно быть, представляла его как-то по-другому.

- Пойдемте со мной, сударь, - сказала она нейтральным тоном, явно плохо понимая, как следует обращаться к вновь прибывшему. Положение домашнего наставника и впрямь достаточно двусмысленно – не гость, не член семьи и не прислуга. Для Этьена его положение было таким же непривычным, как для этой женщины, но он пошел за ней, поддерживая на лице обычную невозмутимость – ту же самую, которая обычно помогала ему сохранить контроль над толпой буйных, беспорядочно веселых и готовых к любым каверзам мальчишек. Как держать себя с разными обитателями этого дома, он успеет разобраться после. Сейчас важно просто сохранять вид человека, который знает, что делает. По опыту общения с учениками Даре знал, что людей это успокаивает.

Нижняя зала была тёмной, с низким потолком. Камин топился, но тяга была плохая, и в комнате ощущался запах дыма. Обстановка выглядела старомодной: длинный стол тёмного дерева, лавки, два кресла у камина, на стене — старые оленьи рога и аркебуза, из которой, надо полагать, в последний раз стреляли лет двадцать пять тому назад.

Господин де Верни спустился к нему несколько минут спустя. На вид ему было за шестьдесят, и выглядел он так же старомодно, как и его мебель. Присборенные у пояса штаны с набивкой вроде тех, которые в Париже перестали носить еще десять лет назад. Темно-зеленый, шерстяной, немаркий пурпуэн с короткими полами и мелкими оловянными пуговицами, расстегнутый у ворота и открывающий немного пожелтевшую от времени сорочку – де Верни, застигнутый врасплох приездом гостя, не подумал застегнуться, а служанка ему не напомнила. Что и понятно, такой человек наверняка не терпит указаний и советов от прислуги, и особенно – советов дельных и уместных, но изобличающих его рассеянность. Почти совсем седые волосы нового нанимателя Даре были зачесаны назад, открывая квадратный лоб, форма его усов и бороды придавала де Верни сходство с покойным Генрихом IV в молодости – еще одно зримое напоминание эпохи, которую хозяину дома явно не хотелось покидать, такое же красноречивое, как аркебуза на стене и плотные штаны с набивкой. При ходьбе де Верни заметно припадал на одну ногу, но отнюдь не выглядел больным и слабым стариком.

Этьен вежливо поклонился. Вставать ему не пришлось, поскольку он так и не воспользовался предложенным служанкой стулом.

- Господин Даре? – Габриэль де Верни смотрел на него так, как будто бы боялся ошибиться. Или же, наоборот, как будто ожидал военного доклада. Но Даре военным не был, и поэтому просто сказал:

- Да, сударь.

- Мерсье написал, что вы приедете, но мы ждали вас дня через два. – Верни скользнул глазами по подсохшей грязи на его чулках, заметно дернул седой бровью. – Вы шли пешком?..

- Дорогу развезло. Не хотел мучить лошадь, - честно объяснил Даре.

Верни негромко хмыкнул, покосившись в сторону окна, за которым осталась привязанная у коновязи кляча. Стати этой лошади он явно успел оценить еще до того, как сойти к гостю вниз.

- Садитесь. Марта, принеси вина, - велел он, не оглядываясь на служанку.

Этьен сел на стул, а де Верни, прихрамывая, прошел к креслу у камина, удобно уселся в нем и с полминуты молча и внимательно смотрел на гостя. Марта успела вернуться с кувшином вина и двумя стаканами, поставить их на стол между хозяином и собеседником и выйти – так же молча. Правда, про себя Этьен практически не сомневался в том, что далеко служанка не уйдет, останется где-то поблизости, чтобы не пропустить их разговор.

- Сколько вам лет? – спросил Габриэль де Верни, отпив вина.

- Двадцать шесть, сударь.

- Мерсье отзывался о вас с похвалами, которые иезуиты обычно приберегают для своих. Но вы – мирянин, не член Ордена… - уловив легкую вопросительность в голосе де Верни, Даре кивнул, хотя, по сути, подтверждение было излишним. По его одежде и так было ясно, что он – не духовное лицо. – Почему не пошли к иезуитам? Судя по письму Мерсье, они наверняка вас звали.

Даре на мгновение задумался – не потому, что вопрос нанимателя его смутил. Он многократно задавал его себе и многократно отвечал другим, и каждый раз давал ответ, который был безусловно честным и, по существу, исчерпывающим – но Даре все равно каждый раз заново задумывался над этим вопросом так же, как и в первый раз.

- Не чувствовал призвания, сударь, - ответил он с той же серьезностью, с которой отвечал всегда.

Де Верни долил себе вина, хотел подлить и гостью тоже, но стакан Даре был полон. Даре улыбнулся, как бы извиняясь, что забыл про угощение, поднес стакан к губам и вежливо пригубил. Вино определенно было местным – вероятнее всего, с тех нескольких арпанов виноградников, которым владел хозяин дома. Молодое, кисловатое, но освежающее и приятное после дороги, оно неожиданно понравилось ему гораздо больше, чем он ожидал.

- Расскажите мне о вашем сыне, сударь, - попросил он у Верни. – Мерсье вкратце обрисовал мне ситуацию, но хотелось бы знать подробности. Его способности, его успехи, ваши ожидания – ну, словом, все, что вы сочтете нужным сообщить.

Хозяин на мгновение нахмурился, как будто бы был недоволен или же не ожидал подобного вопроса. Даре сперва удивился (вопрос был вполне закономерным), потом понял – это он так думает. Даре все время приходилось подбирать слова для выражения собственных мыслей, но для человека, который сидел напротив, это непривычная задача, он, должно быть, уже много лет говорил с окружающими только о привычных и обыденных вещах и выступал инициатором любых домашних разговоров сам. Вопросов, требующих размышлений, ему никогда не задавали – или задавали так давно, что это давно стало частью прошлой жизни, не имеющей ничего общего с его настоящим. Этьен чуть не улыбнулся, осознав, что этот седой и самоуверенный мужчина, удобно сидящий в своем кресле у камина, сейчас, должно быть, чувствует себя не более уверенно, чем его пятнадцатилетние ученики, когда им приходилось разбирать незнакомый текст.

- Адриан… ну… ему семнадцать. До вас у него было два наставника. Первый – кюре из деревни, добрый человек, хотя и не особенно ученый. Царствие ему Небесное… Второй – некий Гренье, якобы бакалавр из Бордо. Бездельник и, как потом выяснилось, пьяница. Я его выгнал, но… позже, чем следовало. Это, конечно, моя ошибка. И потом – жена… - хозяин то ли кашлянул, то ли сердито фыркнул – Ее-то Гренье вполне устраивал – пока не стало ясно, что он пил. Она считает, что у Адриана слабое здоровье. Здоровье у него, как у жеребца, но ее не переубедить. – Взгляд хозяина дома стал сердитым и беспомощным. Такие люди всегда сердятся, когда что-нибудь заставляет их чувствовать себя беспомощными, подумал Даре с сочувствием. – Я понимаю, звучит глупо. Вы, должно быть, про себя смеетесь надо мной. Но я на самом деле не могу… не мог сказать ей «нет». У нас с ней было шестеро детей, Даре. Выжил только один. И это… наложило отпечаток. Но после Гренье я сказал: хватит. Парень почти взрослый. Еще год подобного «ученья», и из него уже точно никогда не выйдет толку. Ты своей заботой ему жизнь… - Верни осекся, осознав, что в запале просто повторяет Даре все, что он сказал своей жене. Кашлянул снова. – Ну, неважно… Я просто хотел, чтобы вы поняли: если моя жена будет вам говорить, что Адриан бледен, или устал, или что ему вредно много заниматься — вы слушайте, кивайте и делайте, как считаете нужным. Отвечать вы будете передо мной, не перед ней. Вы меня понимаете?

Даре кивнул.

- Я понимаю, сударь.

В сущности, это было совсем не то, что он имел в виду, когда задавал свой вопрос. Он хотел знать, чему учили Адриана, к какому будущему его готовит его отец, в чем преуспели и не преуспели его предыдущие наставники… Но Даре посчитал, что мучить собеседника подобными вопросами после внезапной и болезненной для него откровенности будет неправильно. У него будет еще масса времени, чтобы выяснить то, что ему нужно знать.

История, рассказанная де Верни, сказать по правде, выглядела тревожно. Парень семнадцати лет, который никогда не покидал родного дома, не вынужден был подчиняться правилам и распорядку в колледже и вообще привык к тому, что мать всегда на его стороне, а отец не желает огорчать свою жену – это серьезно. Слабое знание латыни или недостаток знаний в области истории – дело обычное и поправимое, но для успеха в таком деле нужно, чтобы ученик хотел или же, на худой конец, согласен был учиться. А что, если этот Адриан – не хочет?..

«Поглядим» - сказал себе Даре. В конце концов, де Верни говорил – жена, де Верни говорил – Гренье… Он ни словом не намекнул на то, что в сложившейся неприятной ситуации в какой-то мере виноват сам Адриан. Он не сказал ни одного из тех слов, которые используют родители ученика, когда стесняются признаться, что их сын законченный лентяй, наглый буян или просто тупица. Этьен подобные околичности знал наизусть, и имел все причины радоваться, что не услышал ничего подобного на этот раз.

- Спасибо, сударь, - поблагодарил он де Верни, как будто тот действительно исчерпывающе ответил на его вопрос. – Думаю, знания вашего сына – в смысле, уровень его владения латынью и другие частности – мне проще всего будет выяснить на практике. Но Адриана, как я понимаю, сейчас в доме нет?..

- Нет. Он с утра уехал, взял Бернара и свою собаку. Может быть, охотится, а может, просто ездит по окрестностям. Мы думали, что вы приедете дня через два.

«Он что, оправдывается передо мной?» - удивился Даре. Потом подумал, что, наверное, он просто по привычке ведет себя так, как вел в своем колледже – задает вопросы, слушает ответы так, как будто бы анализирует каждое слово, и смотрит на собеседника своим обычным «учительским» взглядом – не неприлично пристальным, а внимательным, как бы побуждающим говорить дальше. Но это, конечно, было очень далеко от первых минут их встречи, от «садитесь» и «сколько вам лет?».

Этьен опустил взгляд. Надо держать дистанцию.

- Ваша комната наверху, - сказал Верни. – Марта покажет. Ну и в целом – сделает, что надо, застелит постель, подскажет вам, где что находится. Если что-нибудь нужно – обращайтесь к ней. Мы ужинаем в семь, но, если вы проголодались…

- Я перекусил в пути. Спасибо, сударь, - Этьен вежливо наклонил голову и встал. Уставшие от долгой ходьбы ноги сразу же заныли. Мысль о том, чтобы подняться в свою комнату и отдохнуть до ужина, казалась соблазнительной. Не в дороге, не на постоялом дворе с шумом из нижнего зала, слишком много повидавшими матрасами и почти неизбежными клопами, а в чистом и светлом, хоть и старомодном доме, на кровати, которую специально для него застелет Марта. Да еще и ужин в семь часов – обычная домашняя еда, а не остатки блюд из близлежащего трактира, которые Даре из экономии покупал под вечер, и не кусок хлеба, съеденный над книгой. Мерсье был прав – если бы Этьен Даре действительно нуждался в поправлении здоровья, лучше места ему было не найти. И, даже чувствуя себя настолько сильным и здоровым, насколько может быть двадцатишестилетний мужчина после дня ходьбы пешком и двух недель в тряской карете от Парижа до Макона, Даре все равно был рад.

Ужинали в той же нижней зале, в уютном вечернем полумраке, который не рассеивали до конца ни свечи, ни огонь горящего камина. Оленьи рога и аркебуза на стене были едва видны, но стол со скатертью грубого полотна из-за свечей смотрелся празднично. Даре подозревал, что в честь его приезда свечей было больше, чем обычно. Хозяйки домов в провинции обычно бережливы, но приезд нового человека, даже незнатного и нищего преподавателя, такого, как Этьен Даре, но все-таки приехавшего из Парижа, требовал усилий, чтобы не ударить в грязь лицом.

Темно-синее шерстяное платье с квадратным воротником, надетое хозяйкой дома, явно было компромиссом между повседневной трапезой и праздничным обедом, на груди, поверх белой полотняной вставки, лежал крошечный золотой крестик на цепочке. Из-под белого чепца виднелись темные пряди с обильной сединой у висков. Лицо хозяйки дома сохраняло свежий цвет, морщин на нем было немного, но Даре все равно сразу понял, что матери Адриана – женщине, которая не захотела отпускать его из дома в колледж и так сильно беспокоилась о его здоровье – сейчас должно быть уже за пятьдесят. А это значило, что его новый ученик был не только последним, но и неожиданным ребенком, поздней радостью своих родителей и чудом вроде библейского Иоанна в доме Елисаветы и Захарии.

Это дополняло ту картину, которая уже начинала складываться в его голове после смущения на лице Габриэля де Верни и слов, так сильно выбивавшихся из его образа – «не мог ей отказать». Даре подумал, что юноша, который рос в таких условиях, может быть либо очень хорош, либо очень плох. В его жизни не было ничего, от чего мальчики грубеют и ожесточаются – ни одиночества в колледже, ни необходимости подстраиваться под наставников и сверстников и как-то выживать в чужом, холодном мире, подчиненном бесконечным правилам. Но вместе с тем ничто не мешало юноше, растущему в подобной обстановке, злоупотреблять любовью обоих родителей и сделать из нее орудие для удовлетворения собственных прихотей.

Вопрос пока что оставался чисто умозрительным – Адриан запаздывал спуститься к ужину, хотя все остальные уже были в сборе, и приступить к своим наблюдениям Даре не мог. Господин де Верни метнул на Марту выразительный взгляд – поторопи его – и старая служанка молча вышла. Минуту спустя Даре услышал дробный и тяжелый шум от шагов человека, сбегающего по лестнице – движения ребенка и вес взрослого мужчины – и наконец смог увидеть своего ученика вживую. Адриан успел сменить охотничий костюм на выходное платье, но выглядел он все равно так, как будто только что скакал на лошади. Серый пурпуэн с оловянными пуговицами выглядел слишком тесным – его, надо полагать, сшили для Адриана еще год назад, и сейчас запястья юноши торчали из рукавов, открывая помятые манжеты сорочки. Верхняя пуговица у горла была расстегнута, и воротник лежал неровно. В общем, свой костюм он носил, как мальчишка, хотя выглядел довольно взрослым для своего возраста – высокий, загорелый, с длинными ногами и широкими плечами, он казался куда более здоровым, чем его ровесники в Париже, бледные от постоянного сидения над книгами. Русые волосы над загорелым лбом были слегка взлохмачены – если ему кто-нибудь и напомнил причесаться перед ужином, то Адриан, определенно, этого не сделал.

- Господин Даре, это наш Адриан, - сказала госпожа де Верни, и Этьен понял, что на самом деле эта реплика адресовалась Адриану и была упреком – «Ты опоздал!». Адриан, должно быть, тоже это понял. Он рассмеялся, порывисто шагнул к матери и поцеловал ей руку с удивившей Даре непосредственностью – ведь юноши его возраста чаще всего, наоборот, больше всего стесняются выказывать к кому-то нежность. А мгновение спустя его большие, светло-карие глаза уже смотрели на Даре – с открытым и беззлобным любопытством.

- Добрый вечер, сударь.

Даре подумал, что он улыбается не так, как улыбаются взрослые люди в обществе, где улыбка – это проявление вежливости и обычный способ быть приятным собеседнику, а так, как люди улыбаются наедине с собой, когда у них хорошее настроение.

- Добрый вечер, - вежливо наклонив голову, ответил он.

Еда была простая, но хорошая: суп из каштанов, холодная курица, хлеб, козий сыр, кувшин вина. Госпожа де Верни разливала суп сама, следя за тем, чтобы сыну досталось больше всех. Адриан ел, как ест голодный семнадцатилетний юноша после целого дня верхом. Не успев еще покончить с супом, он уже сжевал три куска хлеба, и Даре едва сдержал улыбку, вспомнив, как господин де Верни сказал о нем «здоров, как жеребец». Впрочем, Этьен был далек от того, чтобы смеяться над заботами госпожи де Верни о явно цветущем здоровье ее сына. Для женщины, потерявшей пятерых детей, это не глупость, не слепое материнское упрямство, а вечная, неотступная тревога, вызывающая у него скорее сочувствие и симпатию, а не насмешку.

Де Верни спросил, есть ли среди родни Этьена военные. Даре покачал головой.

- Нет, сударь. Мой отец – нотариус, дед тоже.

Габриэль де Верни налил себе вина и, словно утешая гостя, рассудительно сказал:

- Ну, без людей пера на войне тоже пропадешь… Кто-то должен следить за жалованием и за поставками.

Эта глубокомысленная реплика потянула за собой рассказ о том, как дурно было организовано снабжение при осаде Амьена в девяносто седьмом.

- Я тогда служил в роте Крийона. Старик Крийон, ну, знаете, тот самый, которому король написал после битвы при Арке…

- Повесься, храбрый Крийон, - вставил Адриан, раскачиваясь на стуле. - Папа, ты это рассказывал сто раз.

Госпожа де Верни склонила голову, пряча улыбку, а сам старший де Верни даже не посмотрел на сына – видимо, уже привык.

- Так вот, Крийон тогда…

- А правда, что Крийон отказал королю, когда тот поручил ему убийство Гиза? – снова перебил Адриан.

- О Крийоне ходило много анекдотов. Как и о Байарде в свое время. Что там правда, а что нет – теперь уже не разберешь, - пожал плечами де Верни.

- Разговор короля с Крийоном об убийстве Гиза описал д'Обинье, а д’Обинье, как правило, не повторял досужих слухов, - заметил Этьен Даре, а про себя добавил – «разумеется, за исключением тех случаев, когда готов был обвинить Екатерину в черных мессах…». Но упоминать про чтение «Трагических поэм» было, конечно, совершенно невозможно. Одно дело – Обинье-мемуарист, совсем другое – Обинье-поэт, автор самого страшного и беспристрастного изображения резни в Варфоломеевскую ночь. Преподаватель, рекомендованный де Верни иезуитами, о существовании такого текста и знать-то не должен, не то что читать его...

Габриэль де Верни взглянул на него с удивлением и неприкрытым интересом.

- Вы читали д'Обинье?

- "Всеобщую историю" — да, сударь. Те три тома, которые были в библиотеке коллежа. Правда, их потом оттуда убрали.

Его собеседник хмыкнул.

- Ну еще бы не убрали! Д'Обинье — гугенот, каких поискать. Его книгу жгли на Гревской площади.

- Но д’Обинье был с королем под Иври, и то, что он пишет об этом дне, я не встречал ни у кого другого, - мягко возразил Этьен. – Л’Этуаль пересказывает то, что знает с чужих слов, д’Обинье – то, что видел сам.

Де Верни поставил стакан на стол.

- Под Иври я не был, только при Амьене, тремя годами позже, - сказал он – медленно, как будто взвешивая каждое слово. – Но людей, которые были при Иври, я знал. Д'Обинье – сукин сын и бунтовщик, но он не врал. Этого у него не отнимешь.

Даре кивнул.

- Он слишком ненавидел ложь, чтобы врать самому. Даже когда правда была ему невыгодна, - ответил он. Как с черными рейтарами, которые пришли на помощь гугенотам – и творили на чужой земле бесчинства, которых гугенот-Обинье не смог забыть и против воли обличил в своих «Трагических поэмах» – во вред собственному политическому лагерю, как человек, который видел правду и не может умолчать о ней… - подумал он.

Теперь Габриэль де Верни смотрел на Даре по-другому, как будто впервые за все время заинтересовался им не как наставником своего сына, а просто как собеседником.

- Для книжного человека вы хорошо разбираетесь в военных мемуарах, - сказал он одобрительно. Даре едва заметно улыбнулся.

- Д'Обинье был книжным человеком – и солдатом. Как и основатель ордена, в котором меня учили.

Адриан переводил взгляд с отца на Даре и обратно. Он перестал раскачиваться на стуле и встревать в беседу – вероятно, обмен репликами между отцом и новым наставником успел заинтересовать его всерьез. С сыром было уже покончено, и Марта подала яблоки, варенье и новый кувшин вина. Госпожа де Верни сказала, что устала, и оставила мужчин внизу. Проходя мимо Адриана, положила ему руку на плечо – «не засиживайся допоздна, не выспишься». Адриан накрыл ее ладонь своей и кивнул головой – не грубо, но с едва заметным нетерпением. Когда шаги госпожи де Верни стихли на лестнице, будущий ученик Даре расслабился и поудобнее устроился на своем стуле с видом человека, который намерен оставаться в нижнем зале до конца.

Этьен поднялся в шесть, прочел Matitinum и Laudens, умылся холодной водой и час просидел за столом, обдумывая вчерашние впечатления и делая записи. Составлять план занятий с Адрианом было рано – он пока не мог сказать, что тот знает и чего не знает, и на что придется обратить особое внимание. Но кое-какие впечатления об Адриане вчерашний ужин ему дал. Держаться совершенно не умеет, но не из испорченности или избалованности, а от недостатка воспитания. Перебивает своего отца и позволяет себе посмеиваться над ним не потому, что привык вести себя нагло, не считаясь с чувствами родителей – наоборот, он нежный и любящий сын, который целует руку матери при постороннем человеке и успокоительно накрывает ее ладонь своей. И господина де Верни он тоже любит и одновременно – совершенно не боится, и отсюда – то отсутствие почтительности, которое в Париже посчитали бы недопустимой дерзостью. Мальчик просто не знал, как следует себя вести. Это было гораздо лучше, чем предполагал Даре. В неотесанности Адриана не крылось ничего дурного, как и ничего непоправимого, и вообще Даре решил, что его новый ученик ему, пожалуй, нравится.

В дверь Адриана Даре постучал в восемь часов утра.

Комната, в которую он вошел, была в два раза больше его спальни и в пять раз грязнее. Одежда висела на спинке кровати, на стуле, на гвозде в стене, даже валялась на полу. Широкая удобная кровать все еще оставалась не застеленной. На подоконнике лежал огрызок яблока, и, судя по темным полосам на постельном белье, Адриан позволял своей собаке, которая вчера подошла к Даре во время ужина, спать на его кровати.

На столе Даре обнаружил несколько свечных огарков в разномастных подсвечниках и просто в блюдце, три расщепленных пера, засохшую чернильницу и стопку книг.

Адриан – уже одетый и даже причесанный – сидел на стуле, балансируя на его задних ножках. Очевидно, неподвижность мебели входила в слишком острое противоречие с его живым характером, и младший де Верни даже не замечал, как начинает раскачиваться на стуле. Потому что вызывающим или демонстративным этот жест определенно не был – выражение лица у Адриана было вежливым и заинтересованным. Должно быть, его вчерашние впечатления о госте, как и впечатления Даре, было благоприятными. Он даже приложил усилия, чтобы умыться и пригладить волосы перед первым уроком, хотя Даре был уверен, что обычно умывание и гребень в перечень утренних забот младшего де Верни не входили.

- Доброе утро, сударь, - сказал Адриан тоном человека, который доволен тем, что видит Даре в своей комнате, и не намерен этого скрывать. Этьен позволил себе улыбнуться и кивнуть, как будто бы благодаря за комплимент.

- Доброе утро, - сказал он – тоже чуть-чуть теплее, чем предполагало обычное формальное приветствие.

Он посмотрел на стопку книг, лежавших на столе.

- Можно взглянуть?..

Верни дернул плечом – то ли «пожалуйста, можно даже не спрашивать», то ли «да там ничего интересного». Этьен взял верхний том, взглянул на первую страницу и с трудом сдержался, чтобы не поморщиться. Первая часть «Астреи». Переплёт истрёпан, на страницах кое-где видны оттиски не слишком чистых пальцев. Эту книгу, без сомнения, читали, и читали много.

Под «Астреей» лежал «Амадис», Том третий, во французском переводе Эрбере. Переплёт в ещё худшем состоянии, чем у пастушеских идиллий – пятна от свечного воска на обрезе, загнутые углы, истрепанный, вот-вот готовый развалиться переплёт. Под «Амадисом» лежал старый альманах, который Этьен брать не стал. Вместо этого Даре раскрыл роман в том месте, где Адриан заложил его клочком бумаги, бросил взгляд на разворот страницы – и помимо воли улыбнулся.

- Это, кажется, то место, где Амадис живёт отшельником на Бедной Скале и зовёт себя Мрачным Красавцем?

Глаза Адриана расширились от изумления.

- Вы читали?..

- В коллеже, - сказал Этьен. - Нам не полагалось, разумеется. Но один мой товарищ протащил в дортуар все шесть томов. Мы читали по ночам, по очереди. Если бы нас поймали с этим чтивом, то наши наставники, я думаю, сожгли бы «Амадиса» в печке. И это было бы очень несправедливо. В конце концов, основатель их ордена в юности любил эту книгу больше всех остальных.

Адриан смотрел – вопросительно и выжидающе, как будто бы хотел сказать: что же вы замолчали, говорите дальше! Этьен понял этот взгляд и продолжал:

- Лойола был солдатом. Храбрым, вспыльчивым и суетным — носил длинные волосы и берёт с пером, гордился своей красотой и попадал в разные неприятности из-за своих любовных приключений. И больше всего на свете любил «Амадиса». Думаю, он тоже видел себя рыцарем. Когда при осаде Памплоны гарнизон маленькой крепости намеревался сдаться неприятелю – силы были настолько неравны, что все командиры в крепости сочли это единственным разумным выходом – Лойола, младший офицер, в одиночку убедил своих товарищей не сдаваться и сражаться в совершенно безнадежном предприятии. Ему раздробило голень, но враги, кажется, отпустили его без выкупа – настолько сильно впечатлились его мужеством. Лойола лежал с раздробленной ногой, умирал от скуки и просил, чтобы ему принесли рыцарские романы. Но ему могли дать только жития святых – никаких других книг в провинциальном замке просто не было.

Адриан слушал, как ребенок, услышавший увлекательную сказку. Даре чуть пожал плечами.

- Как вы понимаете, Лойола читал жития святых с тем же настроем, с которым раньше читал «Амадиса». С той же смертельной серьезностью и с тем же жаром. Для него и рыцарские подвиги, и мученичество святого всегда были не историей, а руководством к действию. Вот из этого вырос его орден.

Этьен закрыл книгу и положил обратно на стопку.

- Так что «Амадис» - совсем не пустяки, - закончил он. – Это зависит от того, как человек будет его читать.

Даре сел за стол напротив Адриана.

- Расскажите, чему вас учили, - попросил он юношу. – Если не ошибаюсь, до меня у вас было два наставника – местный кюре и бакалавр из Бордо…

- Гренье, - подсказал Адриан, не добавляя к имени своего бывшего наставника вежливого «месье». – Он задавал мне что-нибудь переписывать и уходил. Или читал какую-нибудь ерунду. Или же вообще спал в кресле... Один раз он велел мне перевести кусок из Цицерона – я списал перевод из французского подстрочника, который он оставил на столе. Он даже не заметил.

Пока юноша говорил, Даре достал маленький, острый складной нож с костяной ручкой, и привычно, быстро очинил все три лежавших на столе пера.

- А чему вас обучал кюре?.. – спросил Этьен, проигнорировав все сказанное о Гренье. Ученики нередко жалуются одному преподавателю на недостатки другого, ожидая возмущения, сочувствия или поддержки, но Даре не собирался играть в такие игры. Всякое сообщничество между наставником и обучаемым – шаг к панибратству, и оно вредно. Поэтому, даже если в душе он совершенно разделял мнение Адриана о Гренье, делиться этой мыслью с самим Адрианом он не собирался.

Адриан пожал плечами.

- Да все, как у всех. Читать, писать, cчитать, молитвы... Еще, разумеется, священная история. Адам, Ной, Моисей… Ничего необычного.

- Прочтите Credo, - попросил Даре.

Судя по взгляду Адриана, он обиделся. Для юноши, который переводил Цицирона – пусть даже он списывал ответ с подстрочника – такой вопрос должен был показаться унизительным. Он, вероятно, посчитал, что Даре счел его законченным тупицей…

- Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem, factorem caeli et terrae, - начал он – быстро, чисто, но с едва заметным вызовом. Верую во единого Бога-Отца, Вседержителя…

Когда парень дошел до et incarnatus est de Spiritu Sancto ex Maria Virgine, et homo factus est, Даре внезапно перебил его:

- Quid significat 'incarnatus'?

Адриан замер с приоткрытым ртом. Даре намеренно составил свой вопрос как можно проще, чтобы Адриан наверняка сумел его понять. Что означает слово «воплотившийся»? Он просил – на латыни – на той же латыни дать определение слову, которое Адриан только что произнес. Но по ошеломлению в глазах его ученика сразу же становилось ясно, что латинская молитва для него – цельный и монолитный текст, который Адриан запомнил целиком, как музыкальную мелодию. Латинский текст Credo и его значение существовали для него отдельно и не смешивались. Он способен был перевести что-то с латыни на французский, но объяснить латинское слово на латыни он не мог. Его латынь была бездушным, безнадежно-мертвым языком.

- …“Incarnatus” significat: carne factus, id est homo factus, - мягко сказал Даре, как будто не заметив этой паузы и паники, мелькнувшей в глазах Адриана. Даре считал, что обучение латыни не должно превращаться в пытку и ассоциироваться с чувством унижения. Поэтому, даже если он спрашивал о чем-нибудь не Адриана, которого он впервые видел и которого никак нельзя было винить в его невежестве, а кого-нибудь из своих учеников, которые не потрудились прочитать или выучить то, что уже должны были знать, Даре предпочитал не акцентировать внимания на их беспомощности, а ответить сам, как будто заданный вопрос был не проверкой знаний, а темой для размышлений. – «Воплотившийся» означает – облекшийся в плоть, то есть ставший человеком, - тем же ровным тоном перевел он на французский.

Посмотрел на Адриана, как бы спрашивая – все понятно?..

- Ita, сударь, - пробормотал юноша – и покраснел, смутившись, надо полагать, нелепости сорвавшегося с языка ответа. Чтобы не смущать его еще сильнее, Даре удержался от улыбки, хотя «ita, сударь» – это, разумеется, было комично. Чтобы побыстрее выбросить из головы этот забавный оборот, Даре предпочел сменить тему.

- За ужином у меня сложилось впечатление, что ваш отец считает воинскую службу наиболее достойным занятием для дворянина. Тогда почему латынь?.. – спросил он Адриана, и тут же подумал, что это, возможно, не самый удачный поворот беседы. Если правда заключалась в том, что мать семейства не желала слышать о военной службе для единственного сына, а сам Адриан, читавший «Амадиса» и все детство слушавший о подвигах отца, мечтал служить королю со шпагой в руке, то вопрос Даре может быть для него весьма болезненным.

Но парень не напрягся, а даже наоборот, расслабился, решив, должно быть, что Даре не слышал его неуклюжей оговорки.

- Отец хотел, чтобы я пошёл в армию, - охотно согласился он. – Но в наше время это стоит куда бОльших денег, чем в его эпоху. Знаете – экипировка, лошадь, снаряжение, слуга… Потом – либо ты должен жить на средства, которые тебе будут присылать из дома, либо становиться паразитом при каком-нибудь вельможе. Первое отец мне дать не сможет, а от второго его воротит – «не годится дворянину быть лакеем!». Мать, понятно, тоже против армии, да мне и самому… - Адриан качнулся на стуле, в раздражении повел плечами, словно человек, которому недоставало слов. Нахмурил брови – совсем как его отец, когда Даре расспрашивал его вчера. – Я видел тех, кто служит в гвардии, когда бывал в Лионе и в Маконе. Куча напыщенных болванов, которые входят в комнату и сразу озираются – все ли достаточно восхищены? Все ли их уважают? С прислугой в трактирах разговаривают так, как будто бы им нравится запугивать других людей – просто для собственного удовольствия. Так что я, знаете, с возрастом как-то перестал жалеть, что не стану военным.

Даре слушал внимательно, приятно удивленный сразу всем – и наблюдательностью юноши, и тем, как Адриан способен сформулировать какие-то неочевидные для его круга наблюдения в словах.

- Вы хорошо рассказываете, - похвалил он. – Если на письме вы излагаете свои мысли хотя бы наполовину так же хорошо, как на словах – то ваш отец был прав, предназначая вас для службы в магистратуре. Такому чиновнику цены не будет.

Адриан порозовел от удовольствия.

- У вас чернила высохли, - сказал Даре, показав на чернильницу.

- Я давно не писал. Гренье уехал три месяца назад.

- Месье Гренье, - поправил Даре – мягко, но решительно. – Завтра я принесу чернила, - как бы ставя точку в разговоре, подытожил он.