Лорд Небеса: Фоновый персонаж

Будильник не звонил.

Будильники вообще не звонили — он отменил их три года назад. Тело привыкло само. Знало расписание точнее любого приложения.

Шесть пятьдесят две.

Он лежал несколько секунд, глядя в потолок. Высокий, белый. Тонкая трещина в углу — он замечал её каждое утро и каждое утро забывал сказать управляющему. Не потому что некогда.

Просто не хотелось разговаривать.

За панорамными окнами Женева не спешила просыпаться. Небо серое с белым по краям, Монблан на горизонте едва угадывался сквозь утреннюю дымку. Где-то внизу, на двадцать два этажа ниже, уже шли люди — маленькие, методичные, с кофе в бумажных стаканах и маршрутами которые они проходили каждый день.

Он смотрел на них две секунды.

Фоновые персонажи, — подумал он без злобы. Просто констатация. В любой истории которую он читал такие люди заполняли пространство между важными сценами — шли куда-то, делали что-то, не имели имён. Существовали чтобы мир не выглядел пустым.

Он отвернулся от окна.

Потом встал.

* * *

Пентхаус просыпался вместе с ним — не метафора, буквально. Жалюзи поднимались сами, кофемашина на кухне начинала цикл по датчику движения, тёплый пол под ногами был тёплым с ночи. Он шёл в ванную не включая свет — хватало того что приходило через окна.

В зеркале — привычное лицо.

Отец однажды сказал что внешность это актив которым надо управлять.

Он смотрел на отражение ровно столько сколько нужно для практических целей. Это был единственный совет который отец дал ему напрямую — без помощника, без повестки, без запланированного слота во встречах. Он запомнил. Не потому что тронуло.

Просто потому что было редко.

Душ, три минуты. Форма Le Rosey, зимний вариант — тёмно-синий пиджак, белая рубашка, всё подогнано идеально. Не им, но по его списку. Деньги решали проблему размера так же легко как любую другую проблему.

Кофе он взял стоя, у окна.

Женевское озеро в эту погоду было цвета старого серебра. Красиво и немного скучно — как хороший учебник.

Примерно как моя жизнь, — подумал он. Отметил что мысль банальная. Выбросил. Взял телефон.

* * *

Новелла была открыта на семьсот сорок восьмой главе. Главный герой только что получил легендарный артефакт — случайно упав в ущелье. Классика жанра. Почти оскорбительно предсказуемо.

Он читал.

Неужели так сложно сделать мир который не крутится вокруг одного человека.

Читатели в комментариях были в восторге. Он понимал почему — структура работала, кнопки нажимались правильно — но сам чувствовал лёгкую усталость от того насколько очевидно всё было построено. Каждый поворот угадывался за три главы. Каждый злодей существовал только чтобы его победили.

Главный герой никогда не устаёт, — думал он, листая дальше. — Никогда не скучает. У него всегда есть цель, всегда есть враг, всегда есть причина двигаться вперёд.

Удобно.

Он дочитал главу. Открыл следующую.

Потому что это было лучше чем стоять у окна и смотреть на чужую аккуратную страну в одиночестве.

* * *

Машина ждала в семь пятнадцать. Всегда.

Он вышел из лифта в подземный гараж — и Кеничи уже стоял у открытой задней двери, руки сложены впереди, взгляд чуть в сторону. Чёрный S-класс, тонировка, двигатель прогрет. Кеничи работал на семью девять лет. Или восемь. Он не уточнял, Кеничи не говорил.

— Доброе утро, — сказал Кеничи. Ровно. Без интонации. Как человек который произносит эту фразу потому что так положено — не потому что ему важно как прошло утро.

— Угу, — ответил он. Не грубо. Просто достаточно.

Они понимали друг друга именно на этом уровне — и обоих это устраивало.

Дверь закрылась. Машина тронулась.

Он открыл телефон.

* * *

Сорок минут до Роля — его личная территория. Никто не звонил до девяти. Пожаров пока не было.

Новость пришла боковым уведомлением — имя матери в строке. Он скользнул взглядом, не открыл. Пресс-релиз о туре, скорее всего. Или интервью — она давала их много в последнее время. Он знал из новостей.

Не из звонков.

Кеничи плавно перестроился в левый ряд. Роль уже начинался — маленький городок, озеро между домами, серебряное и спокойное. Ещё минут семь.

Он перелистнул главу.

Машина чуть замедлилась на повороте.

Он моргнул.

* * *

Первое что он почувствовал — давление.

Не боль. Давление. Равномерное, тупое, охватывающее шею со всех сторон как тиски которые кто-то затягивал не торопясь.

Второе — ноги не чувствовали пола.

Третье — он не мог дышать.

Паника пришла не как мысль. Как разряд — от горла до пяток, мгновенный, животный, без разрешения. Тело среагировало само, раньше чем голова успела вмешаться. Руки рванули вверх, пальцы нашли верёвку, вцепились. Ноги заметались в воздухе — искали опору, нашли стену, оттолкнулись.

Что-то треснуло сверху.

Ещё раз.

Он упал.

* * *

Пол.

Колени, потом локти, потом висок — и несколько секунд не было вообще ничего кроме белого шума и того что он не мог вдохнуть. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Горло не слушалось — сжатое, горящее, чужое.

Потом воздух прорвался.

И сразу — кашель. Долгий, рвущий, такой что перед глазами потемнело повторно. Он лежал на боку и кашлял и не мог остановиться и где-то на краю сознания что-то огромное уже поднималось — что-то панического размера, что-то что хотело занять всё пространство внутри и кричать.

Он не дал ему места.

Не потому что было легко.

Просто потому что знал — если это поднимется сейчас, он ничего не увидит. Ничего не поймёт. Ничего не сделает.

Дышать.

Вдох.

Дышать.

Выдох.

Руки тряслись — мелко, противно, как будто тело ещё не получило сообщение что падать больше не нужно. Он стянул верёвку с шеи и отшвырнул в сторону. Не посмотрел куда. Сел. Уставился в одну точку на полу — тёмное дерево, сучок в форме неправильного овала — и просто дышал.

Не думал. Только дышал.

Ждал пока шум станет тише.

Постепенно руки успокаивались.

Постепенно перед глазами переставало плыть.

И только тогда — когда дышать стало просто больно, а не невозможно — он позволил себе поднять голову и осмотреться.

Хорошо, — сказал он себе. Без слов, без звука. Просто внутри. — Что я вижу.

* * *

Комната маленькая. Деревянные стены с тёмными пятнами от влаги. Одно узкое окно — деревянные ставни приоткрыты, снаружи дневной свет. Не утренний — значит время прошло. Сколько — непонятно.

Низкий потолок. От потолочной балки свисал крюк с обрывком верёвки.

Дешёвой верёвки, заметил он. Не выдержала.

Постель у стены. Стол. Пиала с чем-то высохшим на дне. Деревянная ложка рядом.

На стенах — ничего. Ни одной вещи для красоты. Ни одного личного предмета. Комната человека которому либо было нечего показывать, либо незачем.

Я был в машине.

Это он помнил точно. Утро, кожаное сиденье, телефон в руке. Кеничи впереди. Привычный маршрут. Он читал что-то — или листал — и моргнул.

А потом — верёвка на шее и пол которого нет.

Между этим ничего. Совсем ничего.

Он поднял руку и посмотрел на неё.

Чужая рука. Узкая, бледная, с тонкими запястьями которые он бы никогда сам не выбрал. Он осторожно коснулся шеи — там уже наливалась полоса. Горячая, плотная. Будет след. Долго.

Чужое тело.

Мысль была абсурдной. Он это знал. Принял как факт и пошёл дальше — потому что других фактов пока не было, а спорить с тем что чувствуют руки было бессмысленно.

Он встал. Медленно. Ноги слушались плохо — колени болели от падения, голова на подъёме качнулась. Он подождал пока пройдёт. Прошло.

Подошёл к окну.

Снаружи был мир которого он не узнавал. Деревянные строения, утоптанные дорожки, люди в одежде которая не имела ничего общего ни с одним современным стилем. Вдалеке — большая каменная стена, явно периметр какой-то территории. Деревья за ней. Горы, кажется, на горизонте.

Он стоял и смотрел.

Что-то внутри всё ещё хотело подняться — то самое, панического размера. Он чувствовал его краем. Давал ему быть — но не давал говорить.

Допустим, — сказал он себе наконец.

Допустим — это не значило поверить. Это значило: принять как рабочую гипотезу и двигаться дальше. Потому что стоять у окна с паникой внутри было занятием без выхода. А у него и так уже не было пола под ногами один раз сегодня.

Хватит.

Допустим — это мир культивации.

Он смотрел на стену вдалеке. На людей в старой одежде. На отсутствие всего что он привык видеть.

Значит, я протагонист.

Почти улыбнулся.

Почти — потому что шея горела при любом движении лица.