Лошадиное сердце

Город еще утопал в ночи, и мелкий дождь баюкал его тихой дробью. Но я любил дождь. И в любую погоду, какую мне готовила капризная судьба, неизменно выходил, чтобы побегать. Я делал это, потому что ничего другого не умел и не мыслил жизни без бега.

С приходом ночи люди прятались в бетонные братские гробы, и пустынные улицы были в моей полной власти. Потому я не петлял трусливо дворами, но открыто мчался по асфальтовым артериям. В моем выборе не было протеста или какого-то идейного соображения. Лишь холодный расчет. Город не для людей – для машин. Двор может быть завален снегом, запущен, разрыт – о дорогах всегда заботились.

Однако и в глубокую, темную ночь я здесь не был один. Редкий случайный автомобиль разбивал мою концентрацию и волновал чувства.

Парк служил мне спасением от вездесущего шума, только здесь я мог наконец перейти к тренировке. До пяти утра он еще закрыт, но меня все равно не интересовали его центральные аллеи: укатанные в мелкую плитку, они мало подходили даже для ходьбы, и я слишком дорожил коленями, чтобы по ним бегать.

В парк я проникал через боковой проезд, прямо под вывеской, запрещающей пешеходное движение. И когда за спиной смыкались кроны деревьев, и утихал гул случайных машин, погружался в древнейшую медитацию, имя которой – длительный бег. С каждым километром меня все сильнее одолевало легкое утомление, и все сильнее накатывала сонливость. Я чувствовал себя невесомым и парящим над землей, и, возможно, моя душа летела чуть-чуть позади тела. Монотонная работа убирала все мысли из головы и выравнивала сердцебиение.

172 шага в минуту, пульс 114 на темпе 4:03. Или 15 км/ч, если говорить на языке тех, кто не бегает. В мягком фонарном свете я посмотрел на часы, чтобы свериться с ощущениями. Ошибся на секунду текущего темпа. Это ничего. А вот пульс 115 был бы уже недопустим.

Что-то зашелестело в кустах, скользнуло вперед. На тропинку выскочила бродячая собака. Я взглянул на часы: 120 ударов. Проклятый пес. В жизни я миролюбив, но только посмей испортить мою тренировку…

Спустя шесть часов повернул домой. Сделал крюк, чтобы вдохновиться видом «Гермеса» – новейшего стадиона, на котором в трехсуточном забеге через месяц сойдутся лучшие атлеты страны. Десять лет назад я был первым. А затем началась череда неудач: вылезли старые травмы, без выступлений образовались долги, и разладилась личная жизнь. Десять лет для профессионального спорта – чудовищный срок. Нынешние легкоатлеты не знали меня в лицо, и ни мой бывший тренер, ни спортивный врач не верили, что в свои сорок один я вернусь.

«Гермес» не имел роскошных трибун, его создавали не для зрителей – для спортсменов. Не большой интерес наблюдать трое суток, как кучка дистрофиков бегает по кругу. Протяженность дорожек – ровно километр, материал покрытия – новейший композит, жесткий снаружи, но мягкий внутри. Как только оба этих фактора были учтены, все рекорды в беге обновились.

Но за тот срок, что я не появлялся на больших стартах, изменилось не только покрытие стадионов. Спорт окончательно перестал быть состязанием духа и стал битвой фармакологии. Больше никаких анализов, степень чистоты которых определяли законы и политики. Нет, спорт не стал «грязнее», он стал честным и открытым.

Опытный врач мог рассудить по моим соперникам, кому из них какие препараты вводились. Биохакеры, циники, дети пробирки. Они накачивали себя стимуляторами, меняли сухожилия на полимеры и пили коктейли из стволовых клеток на завтрак. Больше ста человек. Одни имели желтушные лица, вторые – раздутые вены, а серокожий Эштон и вовсе казался пришельцем с Луны.

Он не выглядел сосредоточенным. Он жевал жвачку и лениво перемигивался с трибунами. От него не пахло потом и страхом, но разило синтетикой и самодовольством.

– Эй, монах, – презрительно бросил он мне. – Все еще веришь в овсянку и утренние молитвы?

В его словах слышалась усмешка, но остекленевшие глаза оставались мертвыми. В них не отражалась душа – только химическая формула победы.

Но мое отвращение к нему было гораздо сильнее. Я, пуританин плоти, считал, что победа должна добываться потом и кровью, а не таблеткой и шприцем. Однако глубоко внутри, там, где под ребрами глухо и редко ударял мой человеческий мотор, росла холодная липкая тревога. Походка, осанка, резкость движений, скорость речи, взгляд – любую деталь я мог экстраполировать на бег. Но сегодня я находился не среди обычных людей и не понимал, на что способны соперники.

Выстрел стартового пистолета разорвал тишину. Поначалу с трибун за нами вяло следили немногочисленные болельщики, но через час остались только волонтеры и судьи.

Весь день я возглавлял лидирующую группу из десяти человек. Сразу за мной бежал Эштон. Мой расчет был верен, темп – безупречен. Я погрузился в транс под мерный перестук ног и лишь изредка поглядывал на часы, чтобы убедиться: пульс в нужной зоне. 96 ударов на темпе 5:58 – даже не бег, но легкая прогулка. Мне ничего не стоило удерживать такой ритм, единственная сложность – психологическая. Инстинктивно хочется убежать вперед, выиграть хотя бы сто метров. Но это бессмысленно. Нужно беречь силы и разложиться на все дни, без отдыха и без ускорений. Никакого сна. Если потеряю даже пару часов, мне не нагнать упущенные километры. Завтра усталость начнет постепенно одолевать меня, но настоящая работа наступит на третий день. Тогда и будет видно, кто пришел побеждать, а кто просто храбрился.

241 километр за первый день, я продолжал держать темп с точностью до секунды. Невеликое расстояние за двадцать четыре часа, потому группа лидеров неизменна. В окружении желтых отечных лиц я чувствовал себя устаревшей моделью. Последним ангелом честного труда среди фармакологических демонов. На этом состязании я представлял не только себя, но всех людей прошлого поколения. Пульс поднялся до 128, но я бежал на жирах и оставался в аэробной зоне. С предвкушением ждал финального дня.

482 километра за двое суток, темп прежний – я могу служить метрономом. Расстояние уже солидное, но наша группа крепка, из десяти человек выбыло всего двое.

Только на третий день началось настоящее состязание. То один, то другой из нас вырывался вперед, вынуждая остальных ускориться. Подобные рывки здорово ломали ритм и пагубно сказывались на пульсе. 147 ударов. Слишком много, чтобы организм успевал получать энергию из собственных закромов. Я отдавал распоряжения приставленному ко мне волонтеру, но меня не насыщали ни гели, ни изотоники. Однако не допускал мысли, что проиграю.

По тяжелому дыханию и учащенным шагам соперников я понимал: еще трое скоро отсеются. Меня беспокоил только Эштон, его одного я так и не прочитал. У него лицо мертвеца, взгляд неподвижный, отстраненный. Он напоминал лунатика: двигался и одновременно спал.

Истекло восемнадцать часов третьих суток, когда мой прогноз сбылся: теперь нас пятеро. Но сбылся и мой кошмар. Эштон потряс головой, зевнул, откашлялся. С хрустом вправил шейные позвонки.

– С дороги, папаша! – крикнул он мне и ускорился.

Следующий час пробежали по 5:36. Сердце легко справлялось, но ноги налились свинцом и не слушались. Я не отпускал и убедил себя, что Эштон блефует, и, не сумев сбросить меня с хвоста, вот-вот замедлится.

Мой соперник набирал планомерно, он и не думал замедляться. Мы обошли ближайших преследователей на круг. Я боялся посмотреть на часы и осознавал, что совершаю большую глупость. Мог быть вторым и показать невероятный результат, поставить личный рекорд и рекорд устаревших людей. Но второе место для меня сродни поражению. Я не мог сдаться.

Пульс 153 – терпимый, 4:00 – все еще детский темп. 3:51… 3:18. Обернувшись, Эштон усмехнулся, и я почувствовал себя древней паровой машиной в гонке с электромобилем. Он со мной просто играл. А я и поверил, что смогу победить. Идиот. 167 ударов. Пустяк, на таком можно бежать и двенадцать часов.
На темпе из трех минут я стал медленно отставать – ноги уже не тянули. В попытке зацепиться, прибавил из последних сил, работал локтями, вгрызался носками в дорожку. И вдруг услышал треск. Левая нога подогнулась, став мягкой и чужой. Я рухнул на жесткое покрытие трека, прокатившись по инерции несколько метров, сдирая кожу с лица и рук.

Боль пришла не мгновенно – мозг отказывался верить в происходящее. Ведомый инстинктом бегуна, я попытался встать, но упал.

Голень вывернуло под неестественным углом. Жалкая, хрупкая человеческая кость не выдержала сверхчеловеческой нагрузки. Ахиллово сухожилие, этот тонкий биологический трос, лопнул, скрутившись в тугой узел.

Вокруг меня собиралась толпа. Звали медиков. Я неподвижно лежал на спине, глядя в бесконечное небо и осознавая свою никчемность. Я проиграл. Тем временем Эштон под звуки аплодисментов финишировал с результатом 759 км.

Я чувствовал, как пульсирует разорванная артерия в ноге, фонтанируя в такт ударам сердца. С каждым мощным толчком жизнь покидала меня толстой, уверенной струей. Но я оставался в полном сознании, проклятый невероятной выносливостью.

– Слабак!.. – прорычал я, с презрением и ненавистью глядя на сломанную ногу. – Ничтожество…

Я еще не знал, что моя устаревшая конструкция не подлежит восстановлению.

– Что значит – последний забег? – недоуменно переспросил я доктора Вернера.

Мой старший друг и спортивный врач сел на край больничной кровати и показал снимок, изображение на котором напоминало взорванную ветку метрополитена.

– Множественные оскольчатые переломы большеберцовой и малоберцовой кости левой голени. Полный разрыв ахиллова сухожилия с ретракцией концов...

– По-человечески, – попросил я.

– Ты рассыпался, Елисей. Это конец твоей спортивной карьеры. Забудь о беге. Хорошо, если после протезирования ты сумеешь комфортно ходить.

Я все еще не понимал.

– Как это произошло?

– Как?! – с укором переспросил Вернер, словно это я должен объясниться. – Ты годами разрушал свой опорно-двигательный аппарат! Удивительно, что он прослужил так долго!

– И что теперь делать?

Доктор развел руками, предлагая мне найти ответ самому.

– Займись тренерской деятельностью. Живи…

– Я не смогу жить без бега.

Вернер кивнул, мы были слишком хорошо знакомы, чтобы мой ответ его удивил.

– Есть альтернатива. После эндопротезирования поврежденной ноги для эффективного бега эту же процедуру придется повторить для второй, условно здоровой. Впрочем, уверяй тебя, ее состояние немногим лучше.

– Тогда в чем вопрос? Деньги?

– Нет. Эту часть я беру на себя.

Я усмехнулся.

– Было необязательно спрашивать. Мне не нужны ноги, которые не могут бежать. – Вернер снова кивнул, но когда развернулся, я его окликнул: – Доктор! А что произошло с вами? Вы же были профессиональным легкоатлетом.

Он остановился в дверях, обернулся.

– Я открыл клинику.

– Глупости!

– Постарел.

– Чушь!

– Порвал мениск.

– Вернер! – я приподнялся на кровати. – Перестаньте меня обманывать! Расскажите свои сказки тому, кто не занимался спортом! Это сильнее нас…

– Ты прав, Елисей, – мой старший друг внезапно поник и ссутулился. – Мир изменился, и я не смог принять новых правил. Можно сказать, я наконец прибежал.

Операция длилась восемнадцать часов. Это была не хирургия в классическом понимании, а прецизионная слесарная сборка. В каналы бедренных и большеберцовых костей Вернер имплантировал стержни из титан-ниобиевого сплава. Пористую структуру имплантатов пропитали сигнальными белками, чтобы остатки моей костной ткани проросли в металл, создав монолитный композит, способный выдерживать вертикальные нагрузки в несколько тонн.

Коленные и голеностопные суставы – самые уязвимые точки – полностью перестроили. Изношенные хрящи и порванные мениски удалили, заменив вкладышами из сверхвысокомолекулярного полиэтилена, скользящими по полированным титановым поверхностям бедренных компонентов. Это были шарниры, не знающие трения и износа.

Мои старые жесткие связки заменили пучками из плетеных арамидных волокон и биополимеров, по прочности на разрыв превосходящих стальные тросы. Синтетические сухожилия крепились не к надкостнице, так часто травмируемой у спортсменов, а напрямую к стержням внутри костей. Теперь, когда мышцы сокращались, они тянули не хрупкую кость, а металлический каркас.

Но самой радикальной перестройке подверглась архитектура стопы. Человеческая ступня – это компромисс между ходьбой и бегом: мягкая, подвижная конструкция, которую легко вывести из строя. Еще не копыто, уже не лапа, нечто хрупкое, переходное, непонятное. Вернер устранил этот компромисс. Он делал не ноги – катапульты.

Мою подошвенную фасцию заменила многослойная углеродная пластина. Мелкие кости предплюсны жестко зафиксировали, создавая высокий, неизменный свод – ту самую «арку», по которой профессионал определяет потенциальную скорость бега. Пятки за ненадобностью удалили. Предполагалось, что теперь ходить мне будет так же неудобно, как в карбоновых кроссовках. Но ведь и мои новые ноги создавались не для ходьбы.

Следующий чемпионат я пропустил, привыкая к ногам и выбирая соревнования уровнем ниже. И за это время сделал несколько открытий. Я не нуждался в обуви. Даже кроссовки с новейшими технологиями конфликтовали с моими собственными пластинами.

Первое время избегал асфальта. Но осмелел, когда от босоногого бега моя кожа на подошвах огрубела. Даже плитка теперь не сможет меня поломать.

И скоростные, и восстановительные тренировки трусцой я бежал агрессивно и хищно – на передней части стопы, как спринтер. Просто потому, что не имел пятки – штопора, который бы меня тормозил.

Никакой боли и усталости в икрах. Никакого жжения молочной кислоты. Мои ноги отныне мертвы, и в этой смерти заключалось их совершенство.

Моя скорость возросла, но возникли и сложности. Я потяжелел на три килограмма и во время движения сильно раскачивался из-за утраченной стабилизации, так что мне пришлось усилено заняться мышцами пресса, чтобы удерживать баланс. Обиднее всего, что низкий пульс, которым я так гордился, на том же темпе повысился, ведь я больше не мог бежать в экономичной шаркающей ультрамарафонской технике. Мой бег выглядел красиво и пугающе: я летел над землей серией гигантских прыжков, похожий на исполинского кузнечика или гепарда. Или атлета, готовящегося совершить тройной прыжок.

Я мог стать лучшим в спринте или побеждать на марафонах, пробегая сорок два километра за сто десять минут. На этих соревнованиях я мог хорошо заработать. Но меня не интересовали детские дистанции, и я желал отомстить.

Спустя два года я снова встретил Эштона и других фармакологических монстров. Как и мой главный соперник, некоторые из них также имели бледный вид и серую кожу.

– Добрый день, Елисей Юлианович, – неожиданно вежливо поздоровался он.

– Здравствуй, Эштон. Вижу, сегодня много твоих серых «братьев».

– Препарат удачный. Победить на этот раз мне будет сложнее, чем два года назад. Извините, не хотел обидеть, – добавил он, перехвати мой сумрачный взгляд.

– Да уж… А ты изменился. Больно вежливым стал.

– Повзрослел. Женился.

– Вот как? Поздравляю! А кстати, сколько тебе?

– Двадцать два.

– Я думал, тридцать три.

– Вот и обменялись комплиментами.

Мы непринужденно и дружно засмеялись.

– Слышал о ваших… изменениях, – деликатно продолжил Эштон и, не удержавшись, окинул взглядом мои босые ноги. – Здорово, что вы сумели вернуться в спорт.

– Спасибо.

– Без вас в прошлом году результаты были совсем слабыми. А только сегодня вам не победить. Здесь состязаются уже не люди…

– Да ведь и я теперь не совсем человек. Киборг, практически…

– Нет, – он отмахнулся. – Возьмем ваше сердце. Какой пульс в покое?

Я гордо выпятил грудь.

– Двадцать четыре. Многолетние тренировки, питание…

Для обывателя, чье сердце трепещет испуганной птицей даже во сне, это значение было невообразимо. Для меня это гимн дисциплине. Я годами замедлял свой внутренний метроном, приучая сердечную мышцу работать с эффективностью гидравлического пресса.

– У меня двадцать один, – перебил Эштон. – Я ем все подряд и ни в чем себя не ограничиваю.

Я не поверил.

– Так не бывает!

Он показал биомонитор, вживленный на запястье под кожу с мигающим значком сердца и числом двадцать семь. Пояснил:

– Предстартовое волнение.

– Как? – произнес я одними губами.

Эштон постучал кулаком по груди.

– Искусственное сердце. Здесь у многих такие.

Я был раздавлен: он победил меня на моей собственной территории. Мою многолетнюю аскезу попрала одна-единственная операция.

– Мы начнем по 5:30, – добавил Эштон. – Если вы не готовы держать этот темп трое суток, откажитесь от соревнования.

Дни выдались жаркими. Я хрипел, легкие горели огнем, а сердце, мой гордый человеческий мотор, билось в истерике, захлебываясь лактатом. Я был на пределе и выжимал из себя жизнь по капле. Но я ждал этого события два года и не мог так легко сдаться.

Мы пробежали 534 километра за два дня, а на третий день я стал замедляться. Сначала отпустил Эштона, затем остальных. Мимо меня мелькали разноцветные майки. В мимолетных взглядах соперников я ловил брезгливую жалость.

Когда группа лидеров обошла меня на круг, я больше не мог терпеть унижение. Титановые ноги не умели уставать, но обиженное сердце запросило пощады.

Я лежал, глядя в черное, равнодушное небо, и чувствовал, как во мне умирает человек. Мое сердце, мое верное, измученное тренировками человеческое сердце, достигло своего предела. Я уперся в биологический потолок. Природа, эта жестокая мачеха, отмерила нам жалкий ресурс. Как бы ни истязал себя интервальными тренировками и голоданием, я оставался человеком.

Позднее я узнал, что Эштон улучшил свой результат позапрошлого года на семьдесят километров.

Мне не нужен его допинг. Не нужна химия, которая заставит старый двигатель работать на износ. Мне нужен двигатель, не знающий усталости. Но не такой, как у моих соперников – гораздо мощнее. Для которого бег – это жизнь, а не работа.

На мой голосовой запрос часы немедленно вызвали нужный контакт.

– Вернер, – прохрипел я, когда знакомый голос ответил. – Мне нужно новое сердце.

– Разве это возможно? – переспросил я, выслушав предложение Вернера в его кабинете. – Оно же... не поместится в мою грудную клетку! И потом – отторжение. Я слышал об искусственных сердцах, о свиных. Но лошадиные?..

– Очеловеченное лошадиное сердце, выращенное in vitro, – уточнил доктор. – То есть в пробирке. Генетическая компрессия. Мы сохраняем архитектуру камер, мощь миокарда, способного гнать кровь по телу полутонного зверя, но упаковываем это в форму, приемлемую для человека. Разумеется, придется ломать ребра. Грудная клетка будет расширена, диафрагма смещена. Ты станешь… менее эстетичным, – он сделал паузу, и в его глазах блеснул холодный огонь, – но станешь вечным.

– И кому только пришла в голову идея создать подобное сердце?

Но едва спросив, я тут же понял ответ. Вернер подошел ко мне, положил руки на плечи.

– Ты должен победить, Елисей, показать все, на что способен человек!

– Человек не рождается с титановыми ногами и лошадиным сердцем, – поспорил я. – Прежде я считал себя киборгом. А кем теперь буду? Кентавром?

– Ты остаешься человеком, покуда мыслишь как человек.

– В сущности, мне все равно, как называться. Делайте, что необходимо. Я должен победить.

– И победишь. Я постараюсь вырваться, чтобы это увидеть.

Пробуждение было болезненным и странным. Первое, что я ощутил – это не боль, а тяжесть. В моей груди поселился живой, горячий камень. Мир пульсировал. Каждый удар нового сердца отдавался в кончиках пальцев и в глазных яблоках. Это не был привычный стук. Это был медленный, властный толчок, после которого кровь, словно волна прибоя, под высоким давлением разлеталась по магистрали сосудов.

Удар. Долгая пауза Удар. Я посмотрел на монитор. 16 ударов в минуту.

– Почему так много?! – раздосадовано прохрипел я, отлично зная, что еще ни у одного человека в мире не зафиксирован пульс покоя ниже двадцати.

– Ты только что прооперирован, – напомнил Вернер. – Когда организм оправится, пульс упадет.

Я попытался пошевелиться, и грудь отозвалась тупой, распирающей болью. Титановые вставки под кожей ощущались как чужеродный панцирь.

– Твоя грудная клетка теперь на четыре сантиметра шире, – продолжал доктор, листая планшет. – Объем легких увеличился за счет освободившегося пространства. Твое новое сердце обладает феноменальной ударной силой. Оно не умеет частить.

Я медленно сел, прижимая ладонь к груди. Под кожей, там, где раньше было привычное трепетание, теперь ворочалось нечто колоссальное. С каждым ударом мои мышцы получали кислородный заряд такой силы, что едва не вибрировали.

Я встал. Мое огромное сердце глухо ударило. Кровь хлынула вниз, к ногам. Но они не задрожали, не подогнулись. Титановые ноги стояли монументально. «Ходовая часть» была готова принять эту мощь. Не выдержал верх тела. От перепада давления голова закружилась. Меня качнуло, я сел на кровать.

– Боги… – выдохнул Вернер. – Я тебя убил! – и закрыл ладонями глаза.

– Глупости, доктор! – я подошел к нему, шатаясь. – Я ведь стал гораздо сильнее! Но почему-то очень хочется есть… Не помню, чтобы даже в детстве испытывал такой голод. А ведь как у всякого ультрамарафонца, у меня пониженный метаболизм. Чтобы удерживать низкий пульс и вес, мне нужно ограничиваться в потребляемых калориях.

– Так было раньше, – возразил Вернер. – Теперь ты доменная печь. Лошадиное сердце требует много энергии и, что важнее, ее постоянный дренаж. Ты говорил, что не мог уснуть, если не посвящал в день хотя бы три часа бегу. Не испытывая нагрузки, твой организм не нуждался в восстановлении. Теперь тебе придется бегать по шесть часов.

Я усмехнулся.

– Обычная длительная тренировка. Я не могу травмировать свои новые ноги, а значит, не о чем беспокоиться.

Но Вернер оставался мрачен.

– О чем вы думаете, доктор?

– В беге участвует все тело. Бедра могут не выдержать. Или, что хуже, поясница…

– Исправите остальные слабости в следующий раз.

Он помотал головой

– Прости, Елисей, я перестарался. Это сердце слишком сильное для тебя.

– Спорт не знает полумер. Никаких «слишком». Вы все сделали правильно. Настал мой черед. Не переживайте, я сумею его укротить.

Я вышел на старт без волнения – я больше не умел волноваться. Утренний пульс – десять ударов в минуту, один удар тяжелого кузнечного молота и шесть секунд полной тишины. Соперники – все те же подопытные науки, желтолицые, серокожие. Ноги некоторых протезированы, совсем как мои.

– Требование спонсоров, – мрачно объяснил Эштон.

– Почему ты его не одобряешь? – удивился я, видя, что сам он не подвергся кибернетизации.

– Потому что ноги мне нужны не только для бега. У меня куча других дел. Думаю даже завязать с соревнованиями. Во всяком случае, с ультрами: они требуют слишком много времени и сил. Теперь мне нужно заботиться о семье. – Эштон помахал девушке с коляской на трибуне. – Займусь тренерством. Не до старости же бегать. Извините…

Я не обиделся.

– У каждого свой путь.

Он недоверчиво присмотрелся ко мне.

– Что-то в вас изменилось.

– Отъелся, – пошутил я. – Теперь ем за двоих.

– Прошлые соревнования выдались непростыми, в этот раз будет еще сложней. Елисей Юлианович, вы готовы?

– Иначе бы не пришел. Удачи тебе, Эштон.

– И вам.

Я не бежал – плыл, едва касаясь ногами поверхности трека. Мое новое сердце работало величественно и лениво, оно помнило о совсем других скоростях. Я взял темп 4:58 и возглавил колонну лидеров. Сердце просило быстрее, ноги ждали команды. Но я не спешил, еще не пришло время раскрываться.

Я чувствовал чудовищный голод. Вернер не лгал: зверь в груди требовал жертвоприношений. Тюбик за тюбиком я поглощал углеводные гели и сметал все, что мне предлагал волонтер. Пот исходил от меня паром, оставляя на коже шершавую соляную корку. Но с преодоленными километрами усталость не приходила, лишь росло пьянящее чувство всемогущества.

К середине первого дня я изучил соперников достаточно, чтобы понять: им не победить. Их ноги могут бежать так же быстро, как и мои, но у них нет мотора, способного переварить эту нагрузку. Мы родились в одну эпоху, но между нами разверзлась эволюционная пропасть.

Со второго дня я планомерно набирал темп, и группа лидеров растянулась. Кто-то упрямо сидел у меня на пятках, кто-то предпочел поберечь силы. К моему великому разочарованию с дистанции вдруг сошел Эштон.

– Колено, – извинился он. – Мое слабое человеческое колено.

– Дурак! – выкрикнул я от обиды. – Почему ты его не заменил?

Нужно ли уточнять, что я желал победить только Эштона.

Заканчивая этот фарс, я ускорился и оставшиеся тридцать шесть часов соревновался только с самим собой. Никакого интереса к гонке во мне не осталось, так что порою я даже думал сойти. Но потом вспоминал путь, который проделал, и надежды, возложенные на меня Вернером. И продолжал бежать. Уже не для себя, но ради старого друга, чтобы закончить то, на чем он остановился. Чтобы показать, что сотворил его выдающийся ум. Пусть мир узнает не мое имя – скоро таких Елисеев будет много – но имя великого гения доктора Вернера.

Шарниры работали безупречно, сердце в титановой раме стучало церковным колоколом. Я двигался огромными трехметровыми скачками.

Мое фантастическое выступление всколыхнуло спортивное сообщество, и к концу соревнований прежде пустые трибуны полнились зрителями. Даже далекие от бега люди приходили посмотреть на монстра, который только выглядел как человек.

Они шумели и мешали моей медитации, от восторженных криков мой пульс поднялся с девяносто шести ударов до девяносто восьми на темпе 1:11. Или 50 км/ч – именно с такой скоростью бежит лошадь.

Я не заметил, как соревнования завершились, и пошел на новый круг. Бледные, как полотна, судьи кричали мне, махали флажками, но они были такими медлительными… Я пробежал 289 км за первый день, 360 за второй и 432 за третий, оторвавшись от ближайшего преследователя на 200 км.

От меня валил пар, как от взмыленного жеребца. Мое сердце, лишенное нагрузки, недовольно ворочалось. Его настойчивые толчки заставляли меня вздрагивать. Ему было мало.

Почему-то меня схватили под руки и куда-то повели. Я увидел белые халаты, а посмотрев вниз – кровь на своей ноге. Но я разорвал не мышцы, я разорвал тело, и кровь вытекала из моего рта. Мне что-то говорили, но я не слышал, прислушиваясь к собственной тишине.

Как только я остановился, мой пульс начал стремительно падать. Пятьдесят ударов. Сорок. Зверя в моей груди, привыкшего к бешеному галопу, заперли в стойле. И он был недоволен.

Когда меня подвели к носилкам, я воспротивился. Со мной все в порядке! Что знают о здоровье эти бестолковые врачи: одышливые кардиологи и слепые окулисты? Мне нужен только один человек.

– Вернер! – прокричал я, окидывая взглядом трибуны.

Но зрение меня подводило, голова кружилась. Часы показывали тридцать ударов в минуту.

– Успокойтесь! – попросил крупный, упитанный медик. – Доктор Вернер сейчас у себя в клинике. Мы доставим вас в больницу и тут же его оповестим!

Он действовал тем настойчивей, чем сильнее я сопротивлялся. Да как он смеет! Я окинул его презрительным взглядом: с таким вислым брюхом он не пробежит и километра. Наверное, и по лестнице с трудом поднимается. Тоже мне, врач! Даже спустя тысячу километров я оставался гораздо выносливее.

За три этих изнурительных и долгих дня бег стал для меня единственной формой существования. Я слишком долго бежал, чтобы внезапно остановиться, и хотел разделить с Вернером свой триумф.

Я вырвался резким движением. Мне что-то кричали вслед, но не пытались гнаться. И не смогли бы догнать.

До его клиники семь километров – легкая заминка, пустяк после трехсуточной тренировки. Но с первых же секунд ужасно заныло бедро. Никчемная, устаревшая деталь, которую нужно заменить. Я не замечал травмы, пока бежал, и накопленная боль обрушилась на меня накопившейся тяжестью. Я пошатнулся. Но устоял. Ни один человек не увидит моей слабости.

Короткий путь в клинику Вернера пролегал через парк. И хотя парк был открыт для посещения, привычным маршрутом я проник в него через боковой проезд. Лишь когда деревья отгородили меня от шумного мира, осмотрелся и, никого не увидев, наконец выдохнул. Теперь можно и остановиться.

Пульс тут же опустился до сорока.

За время соревнования я превратился в клубок из хаотично и туго переплетенных чувств. Прежде сдерживаемые, они захлестнули меня разом, от восторга и эйфории до обиды и разочарования. Я плакал и одновременно смеялся. Я не владел собой и на мгновение провалился в беспамятство. Мои титановые ноги еще могли бежать, а лошадиное сердце – наполнять их силой. Не выдержал человеческий мозг.

Сплюнув кровь, посмотрел на себя свежим взглядом. Я исхудал: истончилась талия, бедра, даже руки. От истощения жировой прослойки прикосновение к любой открытой части тела вызывало жгучую боль. Что ж, такое со мной случалось. Гораздо сильнее меня пугало кровохаркание. Стоит поберечься. Я двинулся шагом.

Заморосил мелкий дождь. Мне было больно даже от капель воды, но в то же время очень приятно. Он охлаждал разгоряченное тело, смывал грязь и пот, успокаивал чувства.

Пульс достиг тридцати и продолжил падать. Я стал дрожать от потери энергии и недоедания. Но не испытывал голода – уже нет, только нестерпимо клонило в сон. Мои шаги становились короче, голова тяжелела. Частота сердечных сокращений опустилась до двадцати.

Тропинка поплыла перед глазами. Накренилась. Я накренился вместе с ней. Но удержался и стал высматривать лавочку. Двести метров. Пожалуй, сумею дойти. Только приведу голову в порядок и двинусь дальше.

Пятнадцать ударов.

Какое прожорливое, однако, это лошадиное сердце! Всего меня съело, а так и не насытилось. Не то, что мое родное, человеческое – оно обходилось малым. Напрасно я его предал.

Десять.

Я лег на лавочку. Отдохну минутку. Или даже вздремну. Торопиться некуда, завтра устрою выходной. Послезавтра пробегусь легкой трусцой – отдыхать от бега два дня это чересчур. А уже потом выйду на полноценную тренировку…

Пять.

Зверь внутри недовольно заворочался, ударил в ребра, требуя разгона. От резкого толчка я подскочил. Но мозг закрыл мне глаза и уложил обратно. В битве с лошадиным сердцем человеческий мозг победил.

…В первую очередь нужно заменить ноги выше коленей. Таз, поясница, позвоночник – все это тоже никуда не годится…

Один.

Моя мысль застыла где-то между стремительным бегом и полной неподвижностью. Мелкий дождь баюкал меня тихой дробью. Впервые за всю сознательную жизнь я никуда не спешил.