Лоскутный человек

Я услышал её шаги на лестничной площадке за две минуты до того, как она вошла. Характерный звук — каблуки по дереву, потом пауза у двери, шуршание ключей. Я сидел на диване, телевизор был выключен, и я смотрел в чёрный экран, в котором отражалось моё лицо — размытое, искажённое выпуклостью стекла.

У меня было ровно сто двадцать секунд, чтобы подготовиться.

Я встал, поправил футболку, провёл рукой по волосам. Потом одёрнул футболку обратно — не слишком ли нарочито? Она может подумать, что я специально прихорашивался для её прихода, что я ждал её, а это вызовет у неё раздражение, потому что она не любит, когда я жду. Или любит? Я запутался.

Ключ повернулся в замке. Щелчок, потом второй — утром она всегда закрывала дверь на два оборота. Дверь открылась.

Алиса вошла, не снимая пальто. Серое шерстяное пальто, которое она носила с октября. На улице был февраль. Пальто было явно летним, но она всё равно его носила, и я давно перестал спрашивать почему.

— Привет, — сказал я.

Интонация. Я много думал об интонации. Слишком весело — она решит, что я над ней издеваюсь. Слишком тихо — подумает, что я в плохом настроении и сейчас начну выяснять отношения. Я старался попасть в золотую середину — нейтральное приветствие человека, который рад видеть другого человека, но не настолько, чтобы это выглядело подозрительно.

— Привет, — ответила она.

Голос без эмоций, как автоответчик. Она прошла мимо меня в коридор, повесила пальто на крючок. Криво. Пальто висело под углом, один край касался пола. Я чувствовал, как внутри меня поднимается желание подойти и поправить его, но я знал, что этого делать нельзя. В прошлый раз, когда я поправил её пальто, она посмотрела на меня так, будто я её ударил.

Она прошла в комнату и опустилась на диван. Поставила сумку на пол с глухим стуком. Я вздрогнул от этого звука — тяжёлая кожаная сумка ударилась о паркет с такой силой, будто в ней лежали кирпичи.

Я стоял в дверном проёме, перебирая в голове возможные вопросы.

«Как дела?» — слишком общее, она ответит «нормально», и разговор закончится.

«Как прошёл день?» — слишком конкретное, она может начать рассказывать, а я должен буду реагировать, и я не знал, как правильно реагировать.

«Устала?» — опасный вопрос. Если она устала, мой вопрос прозвучит как упрёк, мол, ты всегда устаёшь, а если не устала, то зачем я вообще спросил.

Я выбрал компромисс.

— Как дела на работе?

Она повернула голову. Посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. Я чувствовал, как моё лицо застывает в подобии улыбки. Не слишком широкой. Просто лёгкая заинтересованность.

— Нормально, — сказала она наконец.

Выдох. Я прошёл это минное поле.

— Хорошо, — я кивнул. — Я сейчас приготовлю ужин.

Она не ответила. Взяла пульт и включила телевизор. Экран вспыхнул холодным синеватым светом. Шло какое-то бесконечное ток-шоу: в студии, залитой слишком ярким, стерильным светом, сидел мужчина в помятом сером пиджаке. Он смотрел в пол, пока женщина напротив него — вероятно, жена — быстро и часто жестикулировала, обращаясь к залу.

Из-за плохой настройки звука слова разобрать было трудно, но в комнату отчетливо прорывались резкие, надтреснутые интонации. Герой видел, как камера то и дело выхватывает крупным планом дрожащие пальцы мужчины и пустой, затуманенный взгляд, который бывает у людей, слишком долго пытавшихся забыться. На столике перед ними стоял стакан с мутной водой, и в свете софитов он казался единственным неподвижным предметом в студии.

Диктор в углу экрана, чье лицо застыло в маске дежурного сочувствия, изредка кивал, поглядывая на часы. Это была привычная, скучная трагедия: кто-то кого-то не дождался, кто-то снова не донес до дома зарплату, кто-то нашел в чужом кармане то, чего там быть не должно.

Я пошёл на кухню.

Наша квартира была маленькой — однокомнатная, двенадцать квадратных метров. Кухня была совмещена с комнатой, отделена лишь тонкой ширмой, так что я всё равно видел Алису, сидящую на диване спиной ко мне, и слышал звуки телевизора.

Я открыл холодильник. Там лежали продукты, которые я купил утром — куриная грудка, упаковка риса, замороженные овощи. Я готовил одно и то же каждый вечер: отварная курица, рис, овощи. Это было безопасно. Однажды я попробовал приготовить что-то другое — пасту с соусом, — и Алиса весь ужин молчала, а спустя пару дней сказала: «Я не люблю пасту». Я не знал этого. Я вообще мало что знал о её предпочтениях, потому что она никогда их не озвучивала, а я боялся спрашивать.

Я нарезал курицу на маленькие кусочки. Нож скользил по разделочной доске с монотонным стуком. Я старался резать тихо, чтобы не перекрывать звук телевизора. В прошлый раз она сказала, что я слишком громко готовлю, и это мешает ей расслабиться.

Поставил сковородку на плиту, плеснул масла. Оно зашипело, распространяя запах рафинированного подсолнечника. Я бросил курицу на сковородку и начал помешивать деревянной лопаткой. Размеренно, методично. Одно движение в две секунды.

Из комнаты доносился гул телевизора. Женские голоса, крики, музыкальная отбивка. Главное, что Алиса смотрела это, и пока она смотрела, мне не нужно было с ней разговаривать.

Через двадцать минут ужин был готов. Я разложил еду по тарелкам — курицу справа, рис слева, овощи посередине. Тарелка Алисы — белая с синим ободком. Моя — просто белая. Я взял обе тарелки и прошёл в комнату.

Поставил её тарелку на журнальный столик перед диваном. Она даже не посмотрела на меня. Глаза были прикованы к экрану. Я сел на другой конец дивана с собственной тарелкой.

Мы ели в тишине. Только звуки телевизора и позвякивание вилок о керамику. Я жевал медленно, стараясь не чавкать. Алиса ела, не отрываясь от экрана. Её лицо освещалось синеватым светом, и в этом свете оно казалось восковым, неживым.

Я украдкой посмотрел на неё. Когда мы познакомились, мне нравилось смотреть на её лицо. Я считал его красивым. Правильные черты, большие глаза, пухлые губы. Но сейчас, глядя на неё в профиль, я не мог понять, что меня тогда привлекло. Лицо было как лицо. Набор элементов, сложенных в определённом порядке.

— Вкусно? — спросил я.

Она кивнула, не отрываясь от экрана.

Я доел молча. Собрал тарелки, отнёс на кухню, помыл. Вода была слишком горячей, обжигала руки, но я терпел.

Когда я вернулся в комнату, Алиса уже переключила канал. Теперь шёл какой-то сериал. Мужчина и женщина что-то выясняли на кухне, их голоса были напряжёнными, почти срывающимися на крик. Драма. Алиса любила драмы.

Я сел на диван рядом с ней. Не слишком близко, но и не слишком далеко. Между нами было ровно тридцать сантиметров. Я вычислил это расстояние методом проб и ошибок. Если я садился ближе, она отодвигалась. Если дальше — она ничего не говорила, но я чувствовал, как между нами натягивается невидимая нить холода.

Мы смотрели телевизор до десяти вечера. Я не следил за сюжетом. Просто смотрел на мелькающие кадры, на лица актёров, на их преувеличенные эмоции. Всё это казалось нереальным, игрушечным. Люди на экране кричали, плакали, целовались, а я сидел на диване и думал о том, что через полчаса нужно будет предложить ей лечь спать, и мне нужно будет подобрать правильные слова.

В десять ноль-ноль Алиса встала. Я вздрогнул, не ожидая этого.

— Я пойду спать, — сказала она.

— Хорошо, — я встал следом. — Я тоже.

Мы прошли в спальню. Это была крохотная комната, в которой едва помещалась двуспальная кровать. У нас раньше была именно двуспальная, но полгода назад Алиса сказала, что ей неудобно спать вместе, что я ворочаюсь и мешаю ей. Мы купили две односпальные кровати и поставили их вплотную друг к другу, но с отдельными матрасами. Это выглядело нелепо — два узких острова, разделённых невидимой пропастью.

Алиса начала раздеваться, не глядя на меня. Она снимала одежду медленно, методично, складывая каждую вещь на стул. Я тоже начал раздеваться, стараясь не смотреть на неё, но периферийным зрением всё равно видел её белое тело, тонкие руки, острые лопатки.

Мы легли в кровати. Я лежал на спине, глядя в потолок. Слышал, как она ворочается, устраиваясь поудобнее.

Прошла минута. Потом ещё одна.

— Алиса, — позвал я тихо.

— Да?

— Ты… хочешь?

Пауза. Долгая, тягучая пауза. Я чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле.

— Давай, — сказала она наконец.

Я перевернулся к ней. Она лежала на спине, глядя в потолок. Не на меня. В потолок. Я придвинулся ближе, коснулся её руки. Кожа была прохладной. Я провёл рукой по её плечу, спустился ниже. Она не шевелилась.

Я поцеловал её в шею. Её кожа пахла каким-то кремом — химическим, отдалённым запахом. Она повернула голову ко мне, и мы поцеловались. Губы сухие, движения механические. Это было похоже на выполнение инструкции. Шаг один: поцелуй. Шаг два: прикоснись к груди. Шаг три: продолжай.

Я накрыл её своим телом. Пружины матраса скрипнули протяжно. Она обхватила меня руками, но в объятии не было тепла. Просто руки, лежащие на моей спине, как два куска дерева.

Мы двигались в тишине. Скрип кровати, тяжёлое дыхание, звук соприкасающейся кожи. Я смотрел на её лицо — глаза закрыты, губы сжаты. Она не издавала ни звука. Я тоже молчал. Всё это длилось минут пять, может, семь. Потом я закончил, откатился на свою половину кровати.

Мы лежали рядом, глядя в потолок. Две параллельные прямые, которые никогда не пересекутся.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи.

Она повернулась на бок, спиной ко мне. Я слышал, как её дыхание выравнивается, становится медленнее. Она засыпала быстро. Всегда засыпала быстро, словно выключала себя, как прибор.

Я лежал ещё долго, глядя в темноту. Из окна пробивался слабый свет уличного фонаря, рисуя на потолке расплывчатые тени. Где-то за стеной капал кран. Монотонно, через равные промежутки. Кап. Кап. Кап.

Я закрыл глаза.