Лотос

Тронный зал белый.

Не просто светлый - ослепительно белый, будто его вырезали из кости гигантского животного и вымыли в океанских водах до скрипа. Высокие колонны тянутся вверх, теряясь в дымке благовоний, и каждая из них украшена резьбой - сцены подношений, сияющие диски, фигуры людей с поднятыми к небу руками. Пол - холодный мрамор, гладкий, отполированный веками босых ног и коленопреклонений. В воздухе стоит запах благовоний: сандал, мирра, что-то терпкое, щекочущее горло. Сквозь резные отверстия льется солнечный свет. Он падает строго сверху, ровно и без жалости, как взгляд, от которого невозможно укрыться.

Падма стоит у самой кромки зала и чувствует, как этот шум медленно проникает под кожу, как жара. Ни один звук тут не был по-настоящему отдельным. Всё сливается в вязкий гул - смех, шорох тканей, металлический звон украшений, приглушённые возгласы жрецов. Люди вокруг шумят. Они собираются медленно, группами, перекликаются, смеются и поправляют одежды. Все строго в белом - от тончайшего хлопка до плотных, расшитых золотом тканей. На груди у каждого висит амулет: золотое солнце с острыми, почти хищными лучами. Они блестят, звенят, сталкиваются друг с другом, как зубы в пасти дикого зверя.

Праздничные. Нарядные. Возбуждённые.

Она замечает мелочи: тщательно заплетённые волосы, свежую краску на губах, тонкий аромат масел. Кто-то ест - прямо здесь, не скрываясь. Сладкие лепёшки, фрукты, орехи. Кто-то смеется с набитым ртом. Кто-то обсуждает погоду, торговцев в порту, чью-то новую жену. Они переговариваются так, будто ждут представления. Как будто это был настоящий праздник, а не…

Она резко отводит взгляд.

Ей становится мерзко.

Не сразу - это было тянущее, липкое чувство, как будто на кожу попал сок перезрелого фрукта и его нельзя смыть. Отвращение. Хотя каждый из них при виде неё склонял голову.

Но взгляд девушки снова и снова возвращается к подиуму. К трону.

Он стоит на возвышении, одинокий и величественный, вырезанный из белого камня и золота. За ним - солнечный диск, символ власти и божьей воли.

Рядом стоит молодая женщина. Чандра. Её мать.

Она пряма и неподвижна, словно часть архитектуры. Белое сари спадает строгими складками, тёмные волосы убраны, на груди - тот же амулет, что и у всех, но крупнее и тяжелее. Лицо спокойное. Ни тени сомнения. Она готова.

Отца рядом не нет.

Это кольнуло сильнее, чем Падма ожидала. Она инстинктивно оглядывается, будто может найти его взглядом среди толпы, но знает - он где-то в другом месте. И всегда был.

Сегодня она увидит их обоих в последний раз.

Она опускает взгляд и начинает считать.

Один.

Два.

Три…

Она уже делала это раньше. Много раз. Про себя, ночью, в коридорах, во сне. Сколько вдохов. Сколько ударов сердца. Сегодня - сколько шагов ей придётся сделать, чтобы подойти к пьедесталу. К месту, где уже лежит ее оружие.

Двадцать два шага, чтобы взять клинок.

Ещё три - чтобы встать напротив родителей.

Падма уже знает, как его брать. Ей показывали. Объясняли. Медленно и терпеливо. Как держать пальцы. Как не дрогнуть. Под каким углом направить лезвие. Как целиться - чуть левее, туда, где бьётся сердце.

Сначала будет - мать.

Потом - отец.

Она неожиданно ловит себя на том, что размышляет слишком практично. Как будет удобнее. Как быстрее. Как… правильнее.

И от этого становится ещё страшнее.

Где-то внутри мелькнуло: кто-нибудь сказал бы, что мне положено плакать. Кричать. Падать на колени.

Но внутри пусто и тесно одновременно, как в комнате без окон.

Гул в зале стал громче. Кто-то смеется слишком резко. Кто-то жует - Падма видит, как мужчина в первом ряду доедает сладкий орех, не задумываясь, зачем вообще пришёл. Она вдруг воспринимает всех этих людей как животных у кормушки: сытые, шумные, уверенные, что жертва будет принесена правильно и вовремя.

Её передёргивает.

Воздуха становится мало.

Слишком мало.

Падма резко выдыхает и возвращается в тело. В шум. В жар. В запахи.

Ей нужно выйти. Сейчас.

Она делает шаг назад, потом ещё один, стараясь не привлекать внимания. Пробирается сквозь людей, осторожно, но настойчиво. Кто-то улыбается, кто-то пытается поймать её взгляд. Чьи-то локти задевают её плечи, ткань сари цепляется за чужие украшения. Кто-то смеется ей прямо в лицо, не узнавая. Люди не сразу расступаются - слишком заняты собой.

Шум остается позади не сразу.

Даже когда Падма выскальзывает из тронного зала и тяжёлая ткань занавесей смыкается за её спиной, гул продолжает жить в ушах - вязкий, липкий, словно мёд, растёкшийся по коже. Смешки, голоса, шорох тканей, глухой стук шагов - всё это ещё какое-то время следует за ней, пока она не останавливается в коридоре и не прижимается лбом к прохладному камню стены.

Здесь уже совершенно иначе.

Воздух не давит, не пахнет сладостью и потом. Он влажный, солоноватый, пропитанный прохладой каменных стен и океаном. Падма глубоко вдыхает, чувствуя, как грудь наконец-то наполняется полностью, будто до этого кто-то держал её под водой.

Она проходит дальше - медленно, почти бесцельно, скользя пальцами по складкам сари. Камень под ногами был гладкий, натёртый шагами тех, кто до неё уходил из зала ровно так же - с тяжёлым сердцем или пустым взглядом. Мысль о том, сколько людей проходило этим путём перед своей последней дорогой, заставила её ускорить шаг.

Коридор выводит её к открытому проёму.

Город лежит внизу, как на ладони. Белые дома теснятся друг к другу, крыши отливают золотом, а еще ниже, узкие улочки тонут в тенях. Где-то вдалеке поблёскивает вода порта, и океан за ним тянется до самого горизонта – спокойный, безразличный, вечный. Ветер доносит запах соли и водорослей, и Падме вдруг кажется, что если она сейчас шагнёт вперёд, если побежит, не оглядываясь, то сможет добраться туда, где от неё не ждут решений, где не произносят слов «долг» и «жертва».

Где можно быть просто девочкой.

Она отворачивается. Сейчас даже мысли об этом слишком опасны.

Проходя вглубь дворца, Падма замечает движение. Не звук - именно движение, скользнувшую тень в дальнем повороте коридора, ведущего к портретному залу. Сердце дёргается, как от внезапного холода. Она замедляется, почти инстинктивно прижимается спиной к стене и затаивает дыхание.

Фигура выходит на свет.

Ильтар.

Её отец.

Он идет медленно, будто не имеет цели, будто сам дворец ведёт его за руку. Его шаги мягкие, почти бесшумные, и в этом есть что-то призрачное - словно он уже не принадлежит этому месту. Падма не видит его лица, только линию плеч, склонённую голову, сцепленные за спиной руки.

Он останавливается у одного из портретов.

На холсте изображены его родители - строгие, молодые, в белых одеждах, с тем же золотым солнцем на груди. Падма знает эту картину наизусть, но сейчас она смотрит на неё иначе - будто видит впервые.

Ильтар заговорил.

Его голос тихий, но в нём звучит нечто, от чего у девочки сжимаются пальцы. Не страх. Не боль. Облегчение.

— Вот и всё, — говорит он, и в этих словах нет ни капли трагедии. — Наконец-то.

Он усмехнулся, и по этому короткому звуку Падма поняла: он улыбается.

— Я жил ради этого дня, — продолжает он. — Все эти годы. Я думал, что страдаю, что несу бремя… но теперь понимаю - само ожидание было самым тяжёлым.

Он сделал паузу, словно прислушиваясь к самому себе.

— В юности я винил вас, — сказал он портретам. — Мне казалось, вы могли что-то изменить. Спасти меня. Но теперь я вижу: вы просто были такими же. Слабыми. Испуганными.

Падма сжимает губы, чтобы не выдать себя дыханием.

— Я и сам таким стал, — спокойно продолжил Ильтар. — Я и никто не был способен ни на что, кроме принятия. Даже на попытку.

Он поднял голову, будто глядя родителям в глаза.

— Я хочу верить, что она сможет. Что Падма скоро найдет для себя то, чего я не смог. Будь то смысл или оправдание.

Последнее слово прозвучало особенно тяжело.

— Прости меня, — тихо сказал он. — Прости нас всех.

И ушёл.

Его шаги растворились в коридоре, будто их и не было. Падма ещё несколько мгновений стоит в тени, чувствуя, как внутри что-то медленно оседает, ломается, перестраивается. Потом она вышла в портретный зал.

Здесь светло. Даже слишком.

Солнечные лучи падают сквозь высокие окна, ложатся на стены и пол, выхватывая из полумрака лица предков. Падма медленно идет вдоль картин, вглядываясь в них, словно ищет подтверждение хотя бы чему-то.

Все они так молоды.

Она останавливается, затем проходит дальше, снова останавливается. Ни один портрет не изображает старика. Ни один взгляд не потускнел от прожитого от времени. Они все застыли в возрасте силы, уверенности, расцвета - и теперь Падма понимала почему.

Ей вдруг показалось, что они смотрят на неё.

Не как на ребёнка.

Не как на дочь.

Только как на продолжение.

Воздух снова становится тяжёлым, как в тронном зале. Каменные стены будто сдвигаются ближе, сжимают пространство. Падма зажмуривает глаза, но это не помогает - лица продолжают стоять перед ней, ровные, спокойные, ожидающие.

Должна ли она прожить жизнь так же?

Принять всё, не задавая вопросов?

Стать ещё одним портретом на этой стене?

Или пока можно всё изменить?

Имеет ли смысл бороться, если весь мир выстроен так, чтобы ты проиграла ещё до начала? Может ли она позволить себе быть эгоисткой - не хотеть жить ради тех, кто сегодня смеётся и ест в тронном зале, ожидая кровавого зрелища?

А как же те, кто в порту?

Те, чьи жизни ограничены работой, солью на коже и усталостью в глазах?

В чём их вина?

Одна жизнь или тысячи?

Я - или они?

Падма медленно опускается на холодный камень пола и закрывает лицо руками. Солнце за окнами стоит высоко, и его свет режет пространство острыми полосами, словно напоминая: выбора может и не быть.

Но вопрос уже был задан.

И это значило - назад дороги нет.