Ловцы волн

– Привет, Пхи-Пхи!

– Как лодка?

– Доброго улова тебе!

Проходят годы, а уклад не меняется. Я иду по улице к молочнику Ти-Ту за козьим нектаром для маленькой Нии-Жемчужинки. До неё я ходил за молоком для Ви-Виу, а до него – для Го-Го. Мужчина – добытчик в семье, а что может быть почётнее, чем принести своим детям свежего козьего молока? Невольно усмехаюсь от этой мысли.

Над селением склонилось раннее утро – оно приходит из океана, задевает рукавом полосу прибоя, пляж, и спешит дальше – к столице Ниуне, Жемчужному городу, украшенному перламутром и настоящим жемчугом. В честь неё, столицы, я назвал свою маленькую дочку, неожиданность, дарованную небесами уже после того, как наши с Ти-Ди сыновья подросли.

Я отдам запотевший кувшин жене и почувствую, как ветер гладит крепкими пальцами затылок, принуждая повернуть голову в сторону воды – пора на ловлю. Пока горожане сладко спят, мы, рыбаки, выходим в океан, чтобы доставить утренний улов на прилавки ещё до открытия рынка. Каждое утро радуюсь этой встрече!

Океан – это мир. Однажды мимо проезжал какой-то учёный и остановился у Ни-Ке. Навес, шесть пальм, несколько перевёрнутых бочек и ящиков, да старенький радиоприёмник – такова обстановка местного трактира. Ни-Ке украшает его цветами, а над стойкой, где он разливает напитки, висят вырезанные из газеты портреты императора и его жены. Послушать учёного собралась вся деревня – новые люди в селении часто бывают, рядом дорога в столицу, но всё больше заезжие торговцы с караванами товаров, юнцы, отправляющиеся к мастерам в обучение, жрецы-странники. Учёный говорил много, смачно и с удовольствием жевал незнакомые нам слова. Из всего рассказа я запомнил только, что он назвал океан купелью человечества. Поди пойми, что он имел в виду? Как мог океан держать людей в себе и исторгнуть по одним ему ведомым причинам? А между тем я точно знаю – мир был всегда таким, каков он сейчас. Всё остальное – баловство болтунов, которым нечем заняться!

Я целую Жемчужинку, спящую под рукой у жены, и ухожу. Время лова.

После обеда чиню прохудившиеся сети. Селение слева и океан справа – каждый шумит по-своему. Мне не нужно поднимать голову и смотреть – я знаю, что приближающийся скрип – это телега мельника. Мерные удары воловьих копыт о землю звучат так же, как и тысячу лет назад. Разве только мельника звали по-другому. Лишь океан шумит, больше тысячи тысяч лет произнося одни и те же слова…

Но вдруг в шум вплетается тишина. Она как прореха в стене джунглей – сначала малая, в один лист чакуты шириной, а после становится больше. Откуда?

Поворачиваю голову. В отдалении стоит фигура в плаще с капюшоном. Отсюда не понять – юноша или женщина? Но взгляд, дарующий тишину, я ощущаю ясно. Мгновение мы смотрим друг на друга. Мыслей нет в моей голове – что должно случиться, случится. Суждено ей сделать шаг ко мне – она подойдёт. Или повернёт прочь. Вот почему мои пальцы без заминки вяжут узлы!

Незнакомка делает шаг – теперь я ясно вижу, что это женщина. Неброская, с правильными чертами лица, исполненными благородства. Глаза серые, прозрачные, как штормовые облака, что дымкой идут перед грозными тучами.

– Как тебя зовут?

Голос тихий, едва слышный в плеске волн. Но я понимаю слова с первой буквы. Чудно!

– Пхи-Пхи, госпожа.

– Сколько ты выручаешь за вечерний лов, Пхи-Пхи?

– Около десятка медяков, госпожа.

– Буду платить пять серебряков, но от вечернего лова тебе придётся отказаться.

– Цена достойная. – Я чиню сеть – сделка состоится или нет, а сети нужны всегда! – Что ты хочешь, чтобы я делал, госпожа?

– Я буду приходить после обеда, а ты – отвозить меня в океан. Каждый день, без выходных и праздников. И возвращаться после заката.

Смешная. Разве у рыбака бывают выходные и праздники? Это тоже придумали те, кому нечем занять руки!

– Какая бухта тебе нужна?

Морщится едва заметно. Словно кислую ягоду надкусила.

– Не бухта, Пхи-Пхи. Открытое море. И чтобы вокруг никого не было.

Я думаю. На северо-востоке, между двумя течениями есть место, где рыба не любит бывать – холодная вода приходит с севера.

Завязываю последний узелок.

– По рукам, госпожа. Когда ты хочешь начать?

– Прямо сейчас.

Я с сомнением оглядываю незнакомку: у неё нет ни зонтика от солнца, ни сумки с едой и водой. Между тем, светило ещё высоко. Даже мои коричневые от его поцелуев плечи ощущают жар.

– Госпожа, вон там моя лодка, видите, с носом, выкрашенным индиго? Я возьму воды, и мы отправимся.

Она порывисто кивает, не сдержав радости, и я понимаю, что её лицо совсем юное. Странно, она казалась старше!

Ти-Ди уже давно стоит на пороге и смотрит на нас. У этой женщины собачье чутье! Я захожу в дом, наливаю воды в тыквенные бутыли и рассказываю жене всё. Пять серебряков – хорошие деньги. Можно начать копить на мореходную школу, которой бредит мой старший. Он хочет ни много, ни мало стать капитаном.

Жена молчит. Зачем говорить, если и так все ясно?

Незнакомка остановилась у лодки, сброшенные сандалии валяются рядом. Простые, но добротные сандалии. Кто же она такая? Увидев, что я подхожу, она подбирает их и легко запрыгивает в лодку, садится на скамеечку на носу, поджимает под себя маленькие ступни.

Мы плывем около часа. Сегодня море спокойно, качает несильно. Правда, многим горожанам и этого хватает, чтобы позеленеть. Но не моей подопечной. Она сидит спиной ко мне, только скинула капюшон. Волосы у неё русые, с едва заметной рыжинкой. От солнца перебегают по ним искорки, забавные и быстрые, как рыбки дуо. Когда прибываем на место, я молчу. Догадается или нет? Она чуть поворачивает лицо, склоняет голову к плечу, словно прислушивается. Догадалась!

Мы дрейфуем, я подруливаю, чтобы удержаться в спокойном месте между течениями. Здесь, действительно, не видно ни одной лодки. Горизонт пуст, куда ни глянь. Земная твердь скрыта дымкой у нас за спинами, и кажется, что мы первые и последние люди, которых исторг океан – если верить словам того учёного.

Проходит пара часов. Она сидит, не шевелясь. Что ж… Хочется ей – пусть сидит. Ближе к закату я протягиваю кусок лепёшки и бутыль с водой. Незнакомка, не оборачиваясь, протестующе поднимает руку. Неужели и жажда не замучила? Ответ приходит в мерном шуме волн: она есть, я есть и есть океан. Остальное – не моё дело! И я смотрю на небо, уже тяжелеющее ночью на востоке. На океан, в котором волны вечно играют в игру, где нет победителей. На чёрточки у горизонта – орлов-рыболовов, улетающих на ловлю далеко от берега. Они никогда не крадут у нас улов с лодок или из сетей, за что мы уважительно зовём их Кха-Гу – Господа Ветров.

Океан…

Так потекли эти странные дни моей странной работы. Незнакомка приходила, как и обещала. Иногда её светлокожее личико было бледнее обычного, а тени под глазами – ярче. И я понимал, что где-то там, в неизвестной мне жизни, ей бывает непросто, и знакомы усталость, боль и разочарования. Но она приходила, несмотря ни на что, всё в том же плаще и тех же сандалиях, и серебряки в её ладони казались одними и теми же, хоть и скопилась их уже у жены в тайном месте целая кучка. Всё, что она делала в лодке – это сидела и смотрела на волны. Иногда вставала, то ли чтобы ноги размять, то ли чтобы видеть дальше. На меня не обращала внимания, словно не было ни меня, ни лодки, лишь океан и она – лицом к лицу, губами – к солёным губам.

Начал то один мой товарищ подходить, чтобы спросить, что мы делаем целый день в океане, то другой. Я улыбался и говорил, что мы слушаем волны. Так и прозвали нас с ней Ловцами волн.

Злые языки соседских кумушек зашептали было про нас дурное, но быстро замолкли. То ли попали их владелицы под взгляд моей госпожи – странный, задумчивый, будто смотрела она откуда-то издалека и видела вместо тебя невесть что. То ли наше постоянство: взоры, которыми мы не обменивались, идя от дома к лодке или обратно, слова, которые не говорили друг другу, касания, которых не было, убедили их в том, что между нами ничего нет и быть не может. Однажды я спросил Ти-Ди напрямую: не боится ли она отпускать меня на целый день с госпожой? Та головой покачала и погладила меня по щеке: «Боги видят, Пхи-Пхи, а женщина чувствует – госпоже не нужен мужчина, у неё есть весь мир!»

Вот и поди, пойми!

Минул год. Ния выросла в маленькую непоседу, шустро бегавшую по дому и двору, Го-Го уехал в столицу – денег на первый год обучения в мореходной школе стало достаточно. Мой средненький устроился в помощники к трактирщику. Ви-Виу – парень смышленый, деньги считает – не ошибается, долги не забывает. Трактирщик Ни-Ке доволен, я доволен. Ти-Ди довольна – больше времени для Жемчужинки. Но у нас говорят – судьба, это волна, которую не остановить. Случился чёрный день – притаилась под кустом незаметная змейка. А Ния рядом пробегала, ножкой траву задела...

Ти-Ди ранку высосала досуха, угольком прижгла, но малютке такой – много ли надо? Лихорадка накинулась на Жемчужинку, как лютый зверь.

Госпожа в назначенное время явилась, только взглянула в моё лицо, нахмурилась.

– Что случилось, Пхи-Пхи?

Молчу. Что скажу ей?

Развернулась, плащом махнула сердито, на пороге дома очутилась. Лицом к лицу с Ти-Ди. Одним взглядом только женщины обменялись и разошлись, как лодки в море. Госпожа внутрь, жена наружу: дверь закрыла и на порог села, ладонью рядом похлопала.

Ждали мы с ней до темноты. Тихо было в доме. Уже и звёзды высыпались из лунной раковины, и ловцы прошли у горизонта, светя фонарями. Повеяло сквозняком – дверь распахнулась. Госпожа на пороге – глаза будто ночью полнятся.

– Идите к ней, – сказала тихо. – Завтра она проспит весь день, а затем выздоровеет.

Сбежала с крыльца и канула.

Мы с Ти-Ди бросились к Ние – действительно, спит маленькая. Мокрая вся, но не горячая уже!

На следующий день госпожа пришла, как обычно. Отплыли. Смотрел на её хрупкие плечи и думал, что готов край плаща целовать в благодарность за исцеление Жемчужинки.

Повернулась. Посмотрела на меня.

– Всё хорошо, Пхи-Пхи, – говорит. – Всё – как должно быть!

Никогда не спрашивал её ни о чем – да и как спрашивать тишину? А тут решился.

– Госпожа, отчего ты меня выбрала в напарники? У Ти-Тхо лодка больше, у Го-То новее и красивее. Да и мало ли рыбаков в селении, и селений на берегу океана?

Улыбнулась. Отвернулась. Что тишине отвечать? Много волн мимо прошло, как вдруг донеслось до меня тихое:

– Ты – зеркало, Пхи-Пхи.

И ещё:

– С тобой хорошо молчать.

Вот и поди, пойми!

Воды много с тех пор утекло. Океан у нас знает себе цену, просто так штормами не бросается, хотя всякое бывало. Но ни одного дня мы не пропустили – и качку госпожа выдерживала, вцепившись тонкими пальцами в борта лодки и зеленея лицом, и прыжки лодки по волнам, когда кажется, что живот и голова поменялись местами, а пятки не чувствуют днища. На исходе третьего года стал я замечать странное. Будто вокруг нас волны тише и тише становились, а где-то далеко запевала невидимая струна. Шум и плеск уходили – звон прибавлялся. Пока однажды не пала на океан звенящая тишина. Я и головой крутил, и уши зажимал – ничего не помогало. А вечером увидел лицо госпожи – так-то она спиной ко мне сидит и не оборачивается – будто светилось оно в темноте, как лунная раковина в полную силу, светилось такой яркой радостью, что и у меня на сердце тепло стало, хоть и жутковато. На следующий день встал пораньше и пошёл в храм – недалеко он, на соседнем холме. Сам не знаю, почему, захотелось благодарственные огни зажечь и попросить о помощи – не для себя! Для неё, госпожи.

В храме тихо. Круглый двор, мощёный разноцветными плитками, пуст. Перелетают только яркие голуби бенци с зубца стены на зубец. Ажурные беседки на террасах холма, посвящённые духам, будто парят в горном воздухе. На горизонте едва заметная дымка шафрана предваряет рассвет. Из главного здания слышится монотонный хор – монахи читают имена Бога с бесконечного свитка Времени.

Я возжёг огни, поставил курительные палочки и вышел на мраморную террасу, нависающую над склоном. И застыл, глядя вдаль. Оказывается, она звучала здесь – эта звенящая тишина, подобная той, что охватывала мою лодку в минуты молчания госпожи – она проникала в каждую пору и морщинку кожи, она растворяла меня, как волна растворяет следы на песке. Растворяла, даруя покой. Я ни о чем не думал, ничего не чувствовал и даже, кажется, перестал видеть. Меня просто не стало… и это было лучшее время моей жизни!

Под вечер зарядил мелкий дождь. Госпожа куталась в плащ, лодку подбрасывало, а я улыбался, глядя на пенных барашков, прыгающих с волны на волну. «Всё хорошо, Пхи-Пхи! – сказала она однажды. – Всё, как должно быть!» И теперь я понимал слова не умом, но сердцем, в котором тихонько пела звенящая тишина.

– Что ты чувствуешь, Пхи-Пхи? – раздался голос.

Госпожа, полуобернувшись, смотрела на меня.

Я бы хотел рассказать ей о том, как прекрасны раннее утро и детский смех, сила океана и восход солнца, блеск чешуи в сетях и танец огня в очаге… Но стольких слов мне не дано было знать. Поэтому я просто ответил:

– Мир.

Тень скользнула по её лицу. Отчего?

В шуме волн с первой буквы услышал ее слова, чудно!

– Самый сильный аромат у цветов на закате… Время пришло.

Ночью над океаном стояла гроза, ловила рыб-молний, ощетинившихся плавниками, в сети урагана. «Не появится завтра…» – думал я, ворочаясь на полу – в грозы мы спали там. Госпожа, действительно, не пришла. А рано утром староста собрал нас у Ни-Ке. И хриплый голос из приёмника объявил об окончании времени. Землетрясение где-то на западе вызвало цунами. «Уже через несколько часов Большая волна ткнётся в берег и превратит его в кашу, которую дети размазывают по банановому листу, не желая есть, – сказал Ни-Ке, потому что, услышав новость, никто не желал говорить первым. – Надо бросать всё и уходить в горы!» И он позвал с собой моего сына, забрал выручку, бережно снял со стены портреты императора и его жены, и ушёл, не оглядываясь.

Люди заторопились вслед. Собрал и я жену с Жемчужинкой в дорогу. Посадил на телегу соседа, сказал, что догоню.

На западе висела пелена, волны были неспокойны. Но день не отличался от предыдущих – невзирая на ночную бурю. Развороченный песок к вечеру стал бы атласным, волны вылизали бы его до нежно-розового оттенка раковины с испода, если бы…

Если бы.

Я стоял у лодки и смотрел туда, откуда должна была прийти смерть.

Тишину услышу даже в плеске волн…

Госпожу услышу.

– Оттолкни лодку от берега, Пхи-Пхи, и уходи!

Молча посторонился, пропустил её, мельком глянув в лицо. Такая же, как обычно, разве что бледная сильно. Да в глазах огонёк будто бьётся – так пламя факела в пещере пугается крыльев летучих мышей. Толкнул лодку, вскочил следом. Забрал из слабых рук весло…

– Что же ты? Уходи!

Молчу в ответ: поди, пойми, что отвечать?

Плечи распрямила, в края лодки тонкими пальцами вцепилась – подбрасывало сильно.

Взял курс на запад. Не всякому дано смерть лицом к лицу увидеть, исподтишка она бьёт обычно, исподволь, да со спины. Что ж… Удачливый я, видать, человек, раз в глаза её посмотрю!

Плыли около часа. Ветер в спину, Бог в помощь! Берег скрылся в дымке, горизонт прямо по курсу слился с линией воды.

Госпожа вдруг встала. С трудом равновесие держит.

– Здесь, – говорит.

И всё вокруг привычно – небо сверху, вода снизу, лодок рыбачьих не видно. Тянется и будет тянуться то время, что мы с госпожой волны каждодневно слушали… Всё – как должно быть!

Странное дело, смерть на подходе, а у меня в душе покой, будто я с террасы храма вниз на склон смотрю, и воздух прозрачен, а сердце – птицей свободно!

Небо сверху, вода снизу… стоп, где небо, где вода?

Прищурился, вдаль гляжу – серая перемычка, стена гигантская между здесь и там, между прошлым и будущим. И рокот поднебесную полнит – неторопливый такой, уверенный, будто духи голодные в барабаны бить начали, чтобы людей в страх ввести и по его запаху отыскать!

Так вот она какая – смерть.

Лодчонка моя дёрнулась, как рыба на гарпуне, и потянулась к Волне, что воду длинными пальцами под себя подбирала. Мы всё ближе и ближе, а рокот всё сильнее и будто бы выше, словно Господин Ветров над головой с клёкотом кружит. Нет, не понравилось мне себя добычей ощущать, а что делать?

Госпожа вдруг ладошки к вискам прижала, да с такой силой, что я испугался – как бы голову себе не раздавила. Вытянулась струной супротив рокота, а у меня в горле пересохло, и молитвы все забылись: серое в чёрное обратилось, гладкое – в кипящее, рокот – в рёв. Так вот она какая ещё – смерть!

И вспомнилось мне, как прекрасны раннее утро и детский смех, сила океана и восход солнца, блеск чешуи в сетях и танец огня в очаге. Словами не сказал бы, а перед глазами пляшет оно яркими красками, и щёки отчего-то мокры…

Госпожа вдруг ко мне повернулась и улыбнулась так, что у меня сердце защемило.

– Всё так, Пхи-Пхи, – говорит, – как должно быть. Спасибо тебе за тишину! Хорошо с тобой молчать!

А лицо у неё белое-белое – супротив чёрного исполина над нами, а голос тихий-тихий, да я с первого слова всё слышу, чудно! А глаза… Не найду слов таких! Но глаз этих не забуду никогда. Если я и видел когда Бога…

Склонился над нами чёрный исполин, раззявил акулью пасть.

Развела госпожа руки, словно хотела его обнять. И звенящая тишина пала на мир.

Что я? Маленький человек, живущий маленькой жизнью, куда мне со смертью тягаться! Закрыл глаза, третьего её лика увидеть не пожелал. Слушаю тишину и себе дивлюсь – что здесь делаю? Почему не с семьёй конец времени встречаю?

А потом лодку подхватило и понесло будто на вершину горы. И мне бы на дно упасть, или рулить пытаться – да смысла нет. Не убежать от чёрного исполина, что широкими глотками нас пьёт, а выпьет – не подавится!

Мою голову что-то сжало с силой, и мысли канули в глубину, где даже слепые рыбы не живут.

Лопнула струна в выси. Рёв пал, вдавив меня в лодку. А потом потоки солёной воды выбили дух из моей груди и последний луч света из-под моих век…

Солнце припекало знатно. Мои губы высохли, горло не издавало не звука, хоть я и пытался что-то сказать. Открыл глаза – думал, забрали меня духи в Верхний мир.

Небо над головой, вода в днище бьётся. Лодка целёхонька, берег вдали не пожран! Тишина…

Встал на колени, руки нащупали плотную ткань. Плащ госпожи. А самой её нет, и Волны больше нет. И мир жив так, как и должен быть жив!

Вспомнил – пела струна. И пока пела – чёрный исполин всё меньше становился, горбатился, щетинился, но приникал к водной глади, превращаясь в обычное неспокойное море, истекая с небесных щёк солёным ливнем, в котором места для воздуха не нашлось.

Не было на душе моей ни страха, ни горечи, когда я прижимал её плащ к лицу и вдыхал аромат нездешних трав. Были печаль и такое… такое… что сердце щемило. Променяла госпожа Дар и жизнь свою – на жизнь для всех нас. Ждала, видать, Волну, оттого и явилась издалека, и училась тишину ловить!

Лодку отнесло к югу. Только к вечеру до дома добрался. Берег, конечно, штормом разворотило, но пристыженные волны уже зализывали эти раны. Оттащил лодку подальше от них, пошёл к дому, сел на крыльцо. Сегодня-завтра все вернутся. И во дворе снова будет слышен звонкий смех Нии, с дороги – скрип колёс, а из трактира – весёлая музыка вперемешку с треском чужих радиоволн.

Прижал к груди плащ госпожи, головой ткнулся в балясину крыльца, задремал, должно быть. Потому что увидел вдруг, как моя Жемчужинка стоит у берега по колено в воде и смотрит вдаль. Долго смотрит. А потом оборачивается и говорит мне: «Всё хорошо, отец! Всё так, как должно быть!». А глаза у неё… Не найду слов таких, но глаз этих не забуду никогда. Если я и видел когда Бога…