Ловушка любви

— Я расскажу тебе сказку. Про трёх волшебных зверей.

В далёком чудесном лесу, за тридевять земель от тех мест, где утро целуется с вечером, а ручьи поют на языке, забытом даже птицами, случилась одна история, которую я расскажу тебе шёпотом — чтобы не спугнуть. Ведь её герои — три волшебных существа, которые никогда не только не встречались с людьми, но даже не слышали о них.

В тех фантастических местах поселилась однажды Красивая капибара Линда. Мех её сиял на солнце так, что птицы сбивались с курса, принимая её за второй восход солнца. А глаза были бездонными — как колодцы с самой вкусной водой подземных источников в разгар жаркого лета: один раз заглянешь — и уже не оторвёшься, так и хочется пить, пить, пить, пока не захлебнёшься. Всем была хороша капибара. Все звери в сказочном лесу любили её и мечтали с ней поговорить, а ещё лучше — потанцевать, потому что танцевала она как богиня, которой не лень снизойти до смертных.

И вот однажды Линда собралась в гости к Глупому медведю Марику. Медведь был плох почти всем: неуклюж, некрасив, и мысли в его голове ворочались, как камни в пустом мешке, — с шумом, но без толку. Однако имел он одно дьявольское оружие: язык его сыпал словами, как дерево листвой по осени, — много, красиво, но все слова сухие, ничего не значащие. Вот и сбил этот язык с толку Красивую капибару. Заслушалась она медведя, а потом засмотрелась — перестала замечать всех прочих зверей. В том числе Хитрого суриката Гроша, который с первой их встречи не мог прожить и минуты, чтобы о ней не подумать. Ни одной. Даже когда спал.

Шла Линда незнакомой дорогой — такой узкой, да извилистой, будто её начертила пьяная сороконожка. И вдруг видит: впереди ствол огромного дерева. Упало оно давным-давно, вдоль тропы, теперь лежит — никак не обойти, ни справа, ни слева. Сердцевина сгнила подчистую, осталась только труба из коры. Единственный способ двигаться дальше — пролезть сквозь неё.

Вздохнула Линда и поползла в чёрный страшный туннель.

Темно. Хуже, чем в закрытом чулане. Хуже, чем в мешке, который завязали сверху. По стенкам ползут противные жужелицы, многоножки и ещё какие-то твари с нечётным количеством ног — этих даже описывать неприлично. Снаружи доносятся странные звуки: то стук, будто кто-то гвоздь забивает в крышку гроба, то крики, то и вовсе злой хохоток — тоненький, как комариный писк, но в сто раз более зловещий, разумеется.

Испугалась капибара Линда, аж задышала с трудом. Решила вернуться — да вот беда: застряла. Мокрая гнилая древесина обхватила её красивое тело, как обруч, который кузнец подогнал слишком туго. Ни вперёд, ни назад. Лежит Линда, зажатая в трубе, чуть не плачет — и пуще прежнего пугает её этот ствол: замкнутым пространством, чернильной тьмой, звуками, которые, кажется, становятся только ближе.

Стала звать капибара на помощь. Хотя понимала: в высшей степени это неосмотрительно. Вместо подмоги её могли услышать кровожадные хищники, а скоро ночь — время убийц. Но что делать, когда тишина убивает быстрее, чем острые клыки?

Звала, звала — и кто-то услыхал.

Ударил сильной лапой по стволу над самой её головой. Раз, два — пробил дыру. Глядит Линда сквозь щепки, а там медвежья морда. Глаза зелёные, без тени интеллекта, зато горят, как два болотных огонька.

— Привет, Линда! — сказал Глупый медведь Марик. — Как же это тебя так угораздило?

— Мишка, сама не знаю! Шла к тебе в гости и попала в ловушку. Помоги мне выбраться! — взмолилась капибара.

Долго медведь чесал затылок — так долго, что можно было успеть добыть мёда и съесть его. Потом проломил дыру пошире, просунул лапы:

— Давай, хватайся за меня. Буду тебя тянуть.

— Как репку?

— Точно, как её.

Тянул он Линду, тянул — не вытянул. Кряхтел, пыхтел, даже вспотел, начал пованивать, а она ни с места. Тут почувствовала капибара, как кто-то ловкий, сильный и, наверное, отважный — раз не испугался темноты — схватил её за задние лапы и пробует вытащить не вперёд, а назад.

— Ну что тут сказать, — снова почесал затылок Марик. — Ты слишком толстая для этого дерева. Никак мне тебя не вытянуть.

— Эй-эй, сбавь обороты, косолапый! — нахмурилась Линда. — Вовсе я не толстая. Это дерево такое… неподходящее для меня.

А сама чувствует: тот, кто сзади, не сдаётся. Тянет — медленно, упорно, как корешок тополя, который пробивает асфальт. Откуда бы ей только знать про асфальт, но подумалось — так подумалось.

— К тому же ты ещё и глупая, — не унимался медведь, вдобавок к прочему ещё и абьюзер, — раз не соотнесла свой размер с периметром круга. Этому же ещё в школе для капибар учат! — Он задумался, почесал не затылок, а живот. — Как же там? Забыл формулу…

— Два умножить на Пи, умножить на радиус, — рявкнула Линда, и в голосе её зазвенела ярость, которой раньше никто от неё слыхом не слыхивал — она же грызун. — Так ты помогать будешь или как?!

— Чем же я тут помогу? — Марик махнул лапой. — Только один выход — ждать, когда ты похудеешь и сама выберешься.

— Но…

— Я завтра приду. После обеда. Может, тогда и вытяну.

Повернулся и потопал вразвалочку восвояси. А вокруг лес бушует, смеркается. Вон летучие мыши уже снуют в ветках туда-сюда, чертят небо мерзкими кожистыми крыльями. Волк завыл вдалеке — сначала один, потом второй, а третьему, похоже, было лень. Но все знают — волков всегда трое.

— Мишка! Вернись! Не бросай меня здесь…

Медведь не только не вернулся — не обернулся на крик о помощи! Что ему толку с застрявшей капибары? С ней не посмеяться, не потанцевать, только время зря потеряешь. Ушёл обратно в берлогу, где другие гости и кальян уже раскурили, и свежий трек Асти включили — такой же глупый и суетный, как сам Марик.

Осталась красавица в лесу совсем одна. Если не считать того, кто упорно тянул её за задние лапы. Не сильно. Совсем не больно. Бережно. Просто настойчиво. Как будто знал: если ослабить хватку — она пропадёт навсегда.

— Эй, кто ты?! — крикнула она.

Никто не ответил. Оно и понятно: когда занят важным делом, нипочем не станешь отвлекаться на разговоры. Если, конечно, ты не болтливый косолапый медоед с пустой головой и длинным языком.

Час прошёл. Второй. Линда уже начала слышать, как в гнилой сердцевине что-то скребётся — может быть, короеды, а может, кто-то покрупней, да опасней. Глаза привыкли к темноте, но это не помогло: страшная темнота была повсюду, куда ни глянь. Она закрыла мордочку лапами и стала думать о тёплом дне, о вальсе, о том, как танцевала в последний раз… Как же глупо, как непоправимо глупо она выбрала себе друга! Правду говорят: «Если друг оказался вдруг…».

И вдруг — раз!

Она вынырнула из трухлявого дерева. Задом наперёд, как пробка из бутылки. Упала на спину, проморгалась, поднялась. Ищет взглядом своего спасителя.

А перед ней замер хитрый сурикат Грош. Потупился, смутился, лапкой по земле водит справа-налево. А сам грязный-прегрязный: пыль забилась в мех, гнилая кора торчит из ушей, паутина на морде. Чумазый, как пугало, которое вроде напугало ворону, но к своему бесстыдству так и не привыкло.

Фыркнула было капибара:

— Вот нелёгкая принесла избавителя…

А потом взглянула на себя. Так ведь и она не лучше! Земля попортила милую шёрстку, словно ею сажу из трубы выгребали. И совсем по-другому посмотрела на суриката Гроша, который после её слов пригорюнился — уши прижал, хвост повесил — стал похож на мокрый носок на верёвке.

Она подошла к нему. Взяла за исцарапанную лапку — ту, которой он так терпеливо её спасал, — и сказала:

— Грош, спасибо тебе. Пойдём-ка отсюда подальше, пока волки не набежали. Найдём безопасную полянку — и потанцуем.

— А как же медведь? — спросил тот, с сомнением глядя в сторону берлоги, откуда доносилась музыка, приторная, как прошлогодний мёд. — Ты же к нему шла.

— Шла, да не дошла! — Линда сплюнула мох. — Не буду я с ним больше дружить. Потому что поняла: правильное у медведя прозвище. Глупый он. Напустил туману, наговорил красивых слов — а как до дела дошло, так его и след простыл. Свинья, а не медведь!

Она помолчала, провела лапой по щеке, стирая слизь от улитки.

— А вот у тебя прозвище ошибочное. Вовсе ты не Хитрый сурикат. Ты — Отважный Сурикат Грош. Такого я всю жизнь искала!

— Ну что ж, — сказал с оживлением Сурикат, чуть улыбнувшись, — тогда пошли танцевать. Только предупреждаю: танцую я хуже, чем вытаскиваю капибар из гнилых деревьев.

— А это мы сейчас проверим, — подмигнула Линда.

И они пошли. А лес позади них затих — даже волки замолчали, потому что поняли: Отважный сурикат — зверь страшный — может наподдать хоть медведю, хоть волку.

В особенности если он влюблённый.

_