Ловя отражение Луны | 捞月亮反射 Lao Yueliang Fanshe

— Что за век такой, что даже собаки — и те мрут посреди дня?

Белобровый старик Сю потрогал палкой тело бездыханного животного. Острый древесный конец уткнулся в нечто мягкое и проткнул кожу. Бедная тварь еще не успела остыть.

Старик был слеп и согнут жизнью в вечном полупоклоне. Полы его одежд были в пыли и грязи, а кожа рук в трещинах от тяжелых работ в полях.

Простой житель деревеньки, что располагалась неподалеку от горных хребтов. Верно, он с самой юности только и делал, что вспахивал поля да занимался земледелием, кормя просвященнные умы. Не было у него великих забот и тревог. Что за чудесная, право, у него жизнь.

— Солнце садится, дедушка. Что вы тут делаете? — Голос прозвучал так близко, словно незнакомец вдруг уменьшился и сел на край его ушной раковины.

Он стоял рядом со стариком Сю, почесывая босой ступней щиколотку. Похожий на вымоченную в чернилах лохматую цаплю, он смотрел то на труп животного, то на жителя деревни.

— Я шел домой, торопился, — вздохнул старик.

— Вас кто-то ждет дома? Могу проводить вас.

— Нет-нет, добрый господин, я хорошо помню дорогу.

— Правда? — Человек протянул руку и коснулся пальцем трости. — Времена нынче неспокойные, дедушка. Верные псы умирают на дорогах, и они, оказывается, и не псы вовсе, а лесные чудовища. А говорят же еще, не слышали? Ненастье возвращается домой.

Старик Сю задержал дыхание. Молодой человек обхватил рукой его деревянную тросточку, которая мелко-мелко задрожала. Ладони незнакомца были испачканы в земле. Хоть Сю и потерял зрение из-за болезней и старости, но его нюх, наоборот, только обострился.

— Мальчик, да ты иди. Иди. А о собаке я... я позабочусь.

— Правда? Старик, да ты весь дрожишь и слюной исходишь! — Из рук старца выдернули трость, и он беспомощно замахал руками. — Даже и не мечтай. Хоть знаешь, кем был этот волк?

— Волк? Это волк?! О, нет-нет. Сдохший волк на дороге — дурное предзнаменование. Скверные, скверные времена нас ждут... Где моя трость?

— Этот волк был всем, что у меня было. А трость? Вот же она, дедушка.

Череп старика смялся под ударом, словно вылепленный из глины.

***

Мо Яну — в совершеннолетии Мо Юэченю*, — было двадцать восемь лет, когда он понял: скорее собаки научатся летать, чем его, несущего невзгоды, оставят в покое.

*Мо Юэчень это официальное имя нашего героя, которое он получил в совершеннолетии. Используются имя в быту (Ян) и официальное имя.

Мо Юэчень небрежно вытер грязные ноги о дощатый пол и зашел в дом. Старик остался лежать на дороге, а волка удалось перенести в высокую полевую траву неподалеку. Так над ним никто не посмеет больше издеваться.

— Ох, матушка-матушка, твой сын-негодяй вернулся домой.

Дом Мо Яна выглядел так, словно пережил нападение кочевых племен. Содранные ткани, на которых вышивала его мать, стоптали до грязи, дверь сняли с петель и разграбили и растащили все, что только могли унести в руках. Но хуже всего было состояние матери: сын нашел ее прибитой стрелами к дощатому полу, словно загнанное на охоте животное.

Мо Ян, уже взрослый, давно ставший и вором, и разбойником, и попросту гнусной псиной, опустился на колени перед самолично сооруженным алтарем почитания предков, возведенным для единственного человека, который заботился о нем в его проклятой жизни.

— Теперь все хорошо, матушка. Я спрятал тебя. Никто не найдет и не сможет над тобой надругаться.

Мо Ян поискал на полках палочки благовоний. Движения его были размеренными, спокойными. И не скажешь, не заглянув под ногти, что он только что похоронил мать.

Найдя, наконец, заветную палочку, он возжег огонь и склонился в почтительном поклоне предкам. Пламя пожирало дерево, а ярость превращалась в обоюдоострое лезвие в душе мужчины.

Мо Ян вдруг резко вскинул голову и взглянул на солнце — край его был виден сквозь пробитую насквозь крышу дома.

— Небеса! — он воздел руки к небу. — Вы же видите, верно? Вам... Вам весело?! Весело было смотреть, как бедняжка Сяохун умерла вместо своего никчемного сына?! Какое богоугодное зрелище!

Он рассмеялся, под конец зайдясь в кашле. Нет, не время давать волю злобе. Осталось еще несколько дел на Трехглавой горе, которые ему надо было завершить перед уходом.

Мо Ян наспех прибрался в доме, пока огонь доедал свое. Забрал маленькую подвеску из яшмы, что осталась от его покойного отца. Завернул в платок доказательства преступления. Стрелы, сияющие, словно солнечные лучи. С соколиным оперением. При мысли об их обладателе Мо Яна обдало жаром. Каким он был дураком, когда думал, что ему было бы место рядом со звездами на небосводе.

— О, матушка, нет, твой никчемный сын не собирается задерживаться здесь дольше тебя. Но, видишь ли, я всегда мечтал завести много друзей. Раз так, то заберу их всех с собой — в Диюй.

Огонь постепенно рос, пожирая все вокруг, как и его ярость, которая клубилась под кожей.

Будет лучше, мама, если я сам уничтожу наш дом.

Мо Ян поднялся, отряхнув полы своих одежд, и вышел из дома. Прежде чем отправиться к предкам, он хотел бы посетить еще несколько мест.

В детстве Мо Яну казалось, что им с мамой ужасно повезло: такое огромное цветочное поле совсем рядом с домом. Можно было уходить и прятаться в цветочный дурман, забывая обо всех мирских заботах. Можно было просто лечь на теплую землю и смотреть в небо или на виднеющиеся вдали горные хребты, на изящный гребень Трехглавой, как на счастливое будущее, до которого, даже если не дотянуться рукой, то вполне можно дойти ногами.

Повзрослевший же мальчишка видел не более, чем жалкий клочок земли с цветочками, который существовал лишь потому, что слабая Мо Сяохун не могла возделывать землю.

Спину обожгло теплом — скоро на дым сбегутся, а ему надо уходить.

Пришло время подняться на Трехглавую гору — выразить почтение учителю и повидать старых друзей.

***

Сначала Мо Ян прибыл в небольшой городок у подножья горы. Смеркалось, и он пошел к ближайшему дому, где горел свет.

— Господин, будет ли у вас в такой поздний час кувшин сливового вина? — Мо Ян постарался улыбнуться, блеснув клыками из-под тени наброшенного на голову плаща. У него с рождения были бледные глаза, по которым его можно было слишком легко узнать, поэтому он скрыл свое лицо, оставив лишь небольшую щель, чтобы не допустить неловких моментов. Впрочем, ненароком сбить ребенка по пути сюда он все же умудрился.

Владелец небольшой гостиницы улыбнулся. Это был высокий, крепко сбитый мужчина средних лет, добродушный и даже простоватый на вид.

— Вы будете пить в одиночестве? Я мог бы предоставить вам комнату, странствующий господин.

Чуть вытянув толстую шею, владелец гостиницы увидел, что его посетитель бос и грязен. Желание предоставить такому гостю чистую кровать растаяло в его глазах, словно последний весенний снег.

— Нет в этом нужды. Ночь сегодня теплая. Мне, пожалуйста, вина.

Мо Ян выпростал забинтованную руку из рукава и уронил на стойку несколько десятков медных цяней*. Этого должно было хватить.

*Цяни — монеты времен династии Мин.

Вот и его вино. Владелец, смерив путника взглядом еще раз, решил, что тот, видимо, слеп, но все равно пересчитал монеты и не взял лишнего.

Мо Ян проморгался. Его окружал тусклый свет лампад и густые тени засидевшихся постояльцев. Это местечко не было так популярно у местных, как «Полная чаша», куда частенько забегали ученики Трехглавой, спускаясь отдохнуть от своих изнурительных тренировок. Кажется, владелец был ему знаком.

Этот бледный шрам на подбородке, не может быть... Его изгнали с Трехглавой из-за Мо, проклятого зверя?

— Благодарю.

Путник, проигнорировав остаток монет, взял кувшин и вместе с ним поспешил на выход. Лучше бы он и не заходил сюда вовсе, лучше бы и не знал, не вспоминал это лицо.

Лучше бы он отправился на гору в ночи, но он не мог найти в себе сил, нет. Мо Ян так долго убегал и прятался, что разучился преследовать и нападать. Для этого ему нужно было вспомнить всю свою короткую жизнь до того момента, когда он узнал о своей несчастливой судьбе.

Он устроился на крыше маленькой гостиницы, вдыхая ночной воздух. Лента с волос ласковой змеей скользнула в руку. Мо Ян уселся поудобней, смотря на источник всего своего горя, горя своей матушки — Трехглавую гору. Путь к ней лежал через маленький торговый городок, в котором он сейчас и находился.

— Что за чудесная ночь. Жаль, что нет никого, способного разделить со мной чашу в это время, — сказал Мо Ян, выдыхая тепло вместе со словами. Он не был охочим до выпивки: слишком мало было времени для того, чтобы сесть и в полной мере насладиться вкусом вина.

Вдали горели огни чайного домика, из которого до поздней ночи доносились голоса пузатых братьев-рассказчиков. Мо Ян пил сливовое вино и слушал обрывки сказа о том, как бог плодородия благословил народ щедрым урожаем в этом году. Мо Ян пил сливовое вино и слушал о подвигах героя-заклинателя, который луну назад лишь одной своей золотой стрелой сразил уродливую тварь, что наводила ужас на город неподалеку от Восточных берегов. Мо Ян пил сливовый яд, и с каждым глотком яд медом обволакивал горло.

Слышали? Говорят, жена этого героя должна совсем скоро разродиться, и, согласно пророчеству великого Астролога, этот птенец будет с третьим глазом Провидения, дополнительной парой рук и еще чем-то таким, что есть у всех ваших высших божеств. Слышали?

Мо Ян не удержался и захихикал от собственных идей.

Но не стоило забивать подобными мыслями голову. Мо Яна заботило лишь, сколько слив он успеет сорвать и сожрать перед своей бесславной кончиной. Он выпил еще вина. Холод постепенно начал добираться до него, касаясь босых ступней и ныряя под кожу. Вдруг он подскочил и зашагал по крыше, как городской сумасшедший.

— Я ведь тоже мог бы рассказать там историю, в том чайном домике. Отчего бы и нет, вдруг она кого-нибудь позабавит? Моя история окажется ничем не хуже бесконечных похождений этого надменного журавля, что окружен курами*. Она здорово всех позабавит, ведь она про неудачника. С самого начала ему, нашему неудачнику, не было предназначено успехов, которыми могла бы гордиться его мать. Он родился не слепым — жаль, — а с проклятыми рыбьими глазами, из-за чего сверстники всячески издевались над ним...

*Идиома. Значение: возвышаться над окружающими, выделяться среди других своими способностями, быть на голову выше других.

Мо Ян замолчал — и молчал весь городок, и чайный домик напротив гостиницы, и улочки затихли, словно бы затаив дыхание и став его верными слушателями. Он смочил горло вином и продолжил с улыбкой:

— Но этот маленький дурак не хотел мириться с участью неудачника. Он возомнил, что сможет чему-то научиться, для чего-то пригодиться, кому-то — ну разве не смех? — помочь! Он пошел проситься в ученики к Великому даосу, поднявшись на самую вершину заснеженной горы. Даос сжалился над неудачником, позволив ему учиться наравне с обычными людьми. Он не знал тогда, какое чудовище приютил. Все было замечательно, пока не явился знаменитый на всю Поднебесную Звездочет. С порога он увидел, что недостойный кусок плоти не принесет ничего, кроме несчастья, всем, кого только встретит. И замахнулся на него своим расписным веером. Тогда, ощутив страх за свою дрянную шкуру, мальчишка сбежал с горы, опустившись на четвереньки, словно пес! Спустя какое-то время он понял, что все дома, мимо которых он пробегал, теперь пожирает черное пламя. Тогда мальчик стал бежать быстрее и быстрее, мечтая найти такое место на свете, где его никто не сможет найти... — Мо Ян выдохнул и покачал в руке пустой кувшин из-под вина. — Но это чудовище не заметило, что вместе с другими сожгло дом своей несчастной матушки. Когда его руки, став звериными лапами, стерлись в кровь, он остановился и понял, что вокруг него больше не осталось никого и ничего. Лишь выжженное пепелище.

Мо Ян внезапно заметил, что на улице он не один. Подойдя к краю крыши, мужчина свесил голову вниз. Его глаза блеснули в темноте. Оставалось еще несколько часов до зари.

Владелец лавки и правда был ему знаком. Он окоченел в ужасе, смотря на Мо Яна. Какое же несчастье.

— Ох, малыш Су... Я так не хотел, чтобы ты это услышал.

***

В конце концов, гениальный Астролог был прав: неудачник Мо действительно оказался чудовищем, волком в человеческой шкуре. Слишком уж легко ему давалось искусство создания всевозможных демонических талисманов, печатей. Духовного оружия у него не было: не успел обзавестись в учебные годы, да и не особо-то в нём нуждался, будучи любителем рукопашных боевых искусств. А его глаза... Со временем оказалось, что они годны не только на то, чтобы делать из Мо Яна предмет для насмешек.

Мо Ян шел, шлепая босыми ногами по каменным лестницам. Он был очень сосредоточен, старался не поскользнуться на лужах крови, которые оставлял после себя. Повязки давно соскользнули с его рук, обнажив тянущиеся до локтей письмена на коже, которые сливались в печати. Техники Мо Яна преобразовывали его ци, усиливая удары, чтобы пробивать жизненно важные точки противника одним касанием. Теперь же он питал печати и собственной кровью, пока волочил свое тело на эту проклятую гору, и сила его возросла многократно, отнимая при этом жизненную энергию.

Он поднимался по лестницам уже достаточно долго, чтобы приблизиться к школам Трехглавой. Между тем начинался новый день — для тех жителей городка, которые пережили ход Ненастья, конечно. Небо, словно выпивая чашу пролитой с утра крови, алело, хоть заря давно прошла.

— Ни шагу дальше, чудовище!

Дорогу ему преградил статный красавец-даос, едва ли старше самого Мо Яна. Его благородное лицо обрамляли темные локоны, выделенные из высокой прически. Лезвие его меча блеснуло в свете утопающего в алых небесах солнца.

— Скольких ты уже убил, отребье Мо! Что взбрело в твою проклятую голову? Ты съел сердце медведя и наелся желчи леопарда*?! — грозно воскликнул даос.

*Съесть сердце медведя и наесться желчи леопарда — идиома, обр. иметь мужество/дерзость сделать то, чего кто-то обычно не делает.

М-да. Наверное, потребовались годы тренировок, чтобы это все без запинки выпалить.

— О. Так ты, стало быть, запомнил меня? — широко заулыбался, как от похвалы, Мо Ян. — А я вот твоего имени не знаю, ступенька.

— Ах ты...

Конечно, он помнил этого надменного павлина. Просто не удержался, как же потешно этот выскочка скорчил свой нефритовый лик в гневе! Услада для проклятых глаз. Мо Ян давным-давно плевался пылью и песком от ударов старшего ученика школы Мулань*, Цзюнь Лу. И теперь пришла пора отблагодарить собрата по учебе за его уроки.

*Школа Нефритовых Магнолий

Первая серия ударов прошла мимо. Бой изначально был неравен: Цзюнь Лу был силен, бесспорно, но все его движения демонические глаза Мо видели наперед. Такая была у него сила, дарованная проклятьем. Видеть ток ци и направление ее, словно путеводные нити, будь она хоть божественной, хоть демонической. Жаль, что он не умел снимать кожу со своих жертв силой мысли или поджигать мановением руки, как говорили слухи.

Пока гордость школы Мулань исходился в пот и кровь, Ненастье спокойно, почти скучающе, уходил от каждого выпада. Словно издеваясь над противником перед тем, как отправить его к предкам. Мо Ян ясно видел, куда и как надо ударить, в какой момент увернуться от выпада.

Цзюнь Лу, скаля зубы, остановился и постарался восстановить дыхание. Куда тварь ударит сейчас? Нужно просто проследить за его движениями. Что за позор будет, если победит соперник, который даже не носит с собой оружия, а сражается кулаками?! А его глаза, его глаза...

Из мыслей его вырвал резкий щелчок. Плечо оказалось в мгновение ока вывихнутым. Когда Мо Ян успел ударить? Нет, нет времени на раздумья, ведь чудовище стоит совсем рядом с ним, и он должен защитить...

Печальная правда: адептов школ Трехглавой обучали всем тонкостям сражений с демонами и духами, но они никогда не сражались со смертными. Мо Ян же — изношенная в бегах и сражениях на выживание шкура — забавлялся с почтенным даосом, словно тот был неразумным щенком.

Он не улыбался, хотя должен был ликовать. Прежде чем Цзюнь Лу собрал силы для удара, Мо Ян резко вскинул ногу вверх и опустил на плечо мечника, пятой выбивая плечевую кость из сустава. Цзюнь Лу не смог сдержать истошного вопля боли.

— Вот и все. Кончился наш герой, — сказал Мо Ян, спасая благородный клинок воина от падения. Этой игрушкой он тоже владел, но не слишком-то умело. — А теперь не дергайся. Я все-таки волнуюсь, это мой первый раз.

Цзюнь Лу зашелся в кровавом кашле — видимо, прокусил себе язык. Его волосы были в ужасном беспорядке, а светлые одежды испачканы в крови.

— Ты, проклятый убл... Ты не пройдешь дальше! Тебя остановят другие, если не я!

Дальше он не смог говорить. Все произошло быстро, неаккуратно, чудовищно в своей методичности. Мо Ян, приставив клинок к его горлу, представил, как мясник отрезает голову забитому теленку.

Вот она, голова гордости Пика Магнолий, красуется в его руке с перекошенным лицом. Срез вышел неровным, а от вопля героя-однодневки у Мо Яна заложило уши. Он скривился и ногой отпихнул обезглавленное тело в сторону.

Удовлетворение от вида побежденного врага длилось едва ли дольше мгновения. Это не та голова, которую он желал видеть преподнесённой на блюде из серебра и драгоценностей. Прицелившись, он запустил ее с горного обрыва. Пусть ищут потом, сбиваясь с ног.

Не прошло и часа, как рощу, где располагался общий обеденный зал, охватило пламя. Считается, что земля, где ступало Ненастье, воспламенялась сама собой, но в этот раз он соизволил помочь своей репутации и поджег все лично. Движения его были быстрыми, но размеренными. Ярость вдруг утихла, и на душе появился невиданный за долгие-долгие годы скитаний покой. Может быть, он и правда был все это время предназначен для хаоса?

Выходя из зала, Мо Ян заметил сапожки съежившегося под дальним столом младшего ученика. Решив не тратить на мелочь свое время, он вышел из обеденного зала на небольшую площадку. Раньше тут собирали учеников на важные собрания, а сейчас не было никого, кроме Мо Яна и... Его встретило алое небо. Солнце медленно выжигала тьма застилающей его Луны, вокруг стоял запах гари. Младшие ученики, не успевшие сбежать и спрятаться, лежали с переломанными конечностями.

Словно лиса зашла в курятник, подумалось Мо Яну. Он захихикал, вытирая мокрое лицо ладонью.

Кажется, кто-то преградил ему путь. Рефлексы были быстрее даже демонических глаз — Мо Ян сделал рывок вперед, выпростав ладонь в веерообразном жесте. Пара движений — один из множества смертоносных приемов, которым он научился на границе со Страной Утренних Красот*, — и кадык несчастного был пробит.

*Название Чосона в времена древнего Китая.

И только тогда он наконец посмотрел в лицо очередной своей жертвы.

— О, ты же... Гуй Ли, верно? — небрежно осведомился Мо Ян у задыхающегося даоса.

Этот мальчишка был слаб, всегда плелся в конце и не блистал успехами на тренировках. Зато мог бы построить отличную карьеру ученого мужа в столице.

Гуй Ли ожидаемо ему не ответил. Мо Ян, понаблюдав за его мучительными хрипами, решил проявить милость и просто свернул ему шею. Гуй Ли не был среди тех, кто задирал его когда-то. Но он и не встал на защиту неудачника Мо. Не стоил даже долгих разговоров.

А где же хваленые учителя, защищающие Трехглавую от Ненастья? Где троица побратимов, которые должны выйти против общего врага? Мо Юэчень задумался бы об этом, если бы его ноздри не были заполнены запахом гари и крови, а разум не начал мутнеть от пульсирующей боли в висках.

Горные Магнолии пали, расцветая алым вместо благородного белого. Были и ученицы Глицинии, пара девиц, что решили бросить Мо Яну вызов и раскроили ему лицо своими острыми веерочками — все равно их хребты были сломаны. Дивные цветы быстро погибли, послужив Мо Яну очередными ступенями наверх.

В школу Цзытэн*, впрочем, он подниматься не собирался. Пустая трата сил, да и ему пора было спешить к главному торжеству — не стоит попусту разбрасываться временем, когда...

*Школа Аметистовых Глициний.

Душераздирающий вопль эхом разнесся по склонам горы.

О, началось. Началось! Мо Юэчень не сдержал радостного восклицания и бросился, словно по зову, к витым ступеням, к родной школе.

От черного солнца по небу ползли глубокие трещины. Они рассекали всезнающие звезды, рвали брюха облакам. Реальность трещала, скрежетала — или все это время скрежетала его, Мо Яна, голова? Может быть, небеса и правда ревели, собирая свои войска, чтобы обрушиться на него всей мощью?

Но каждый ребенок знает, что не Небо останавливает Злодея в сказаниях, а избранный им. Тот, чьи помыслы чисты, а стрелы Его уничтожают только духов и чудовищ. Герой, который должен избавиться от Чудовища, что бросило тень на мир заклинателей и опорочило своим присутствием, нет, дыханием священную-будь-ты-проклята-гору, убить его самым мучительным способом, чтобы оно никогда не переродилось и не выбралось из самого далекого и гнилого уголка Преисподней, и...

Вознестись на небеса, заняв место подле престола Яшмового Владыки.

Мо Ян остановился, переводя дух. Ноги его были стерты в кровь, а в ушах стучало. И все же какой-то звук рядом заставил его отвлечься и поискать источник.

Это оказался очередной даос. Он неуклюже спрятался в придорожных кустах, а зад его забавно торчал из листвы. Видимо, хотел убежать, да не успел.

Вокруг все еще гудело. Мо Ян был уверен, что это шумят, стуча в свои боевые барабаны, небеса, поэтому он склонился к уху замершего в ужасе юноши и проорал:

— Уважаемый господин, ты что, обделался?!

И, не дав ему даже подскочить, удержал за ворот одежд школы Слив, вцепился в это самое ухо зубами и резко двинул головой в сторону.

Кусочек уха повис меж бледных губ Ненастья, обрызгав его и без того грязное лицо кровью.

Бедняжка завизжал и, что было его обделавшихся сил, вырвался из не очень-то настойчивой хватки. Держась за остатки уха и уставившись на Мо Яна, он совсем позабыл о чувстве равновесия — тут и пригодилась старая добрая подсечка. Мо Ян же отстраненно пробовал на зуб свою добычу, глядя, как этот дурак, нарушитель его торжественных внутренних речей, катился по ступенькам с горы. Поди, переломает себе все кости и издохнет. Ухо дурака оказалось Мо Яну не по вкусу, и он его выплюнул.

Раздался новый крик, и Мо Ян повернулся и продолжил восхождение.

Бедная, бедная Юй Хуа, как тяжело быть матерью еще одного героя, который разрывает твое нутро изнутри. А где мать, там должен быть и отец.

Вместе с Мо Яном — неудачником и Ненастьем — в их школе был и противоположный ему ученик. Любимец всех и вся, избранник Звёзд. Созвездия и сами небеса пророчили ему стать лучшим из лучших.

...и именно ему принадлежали стрелы с соколиным оперением, которыми была убита мать Мо Яна.

Чудесно, не правда ли? Пока проклятое отродье валяется в грязи и оплакивает дуру-мать, что умудрилась его родить, лучезарный герой обрастает женами, детишками и славой.

Мо Ян, хохоча и рыдая на ходу, кричал что-то. Кажется, что-то про то, как вырвет собственными зубами это чудесное дитя из чрева матери, чтобы облегчить ее боль. Или про то, что разорвет ее груди, раздавит грудную клетку, словно орех. Обо всех ужасах, которые он сотворит, когда заберется на гору, можно будет сложить песнь и пугать ею юных учеников, если, конечно, кто-то еще осмелится тут культивировать и...

Одна ступенька оказалась выше предыдущей и, увлеченный своим лаем, Мо упал и распластался на ступенях, разбив себе, кажется, нос. Много крови, почти ничего не видно из-за алой пелены перед глазами. И даже боль почти ушла.

Мо Ян вдруг почувствовал себя очень радостно. Он уже не владел ни своей судьбой, ни своим телом. Он словно был обнят со всех сторон теплотой своего бренного тела, что творило бесчинства, и запах крови был, как, наверное, в материнской утробе. Было тепло и спокойно. Все, можно больше не бояться.

Эй, слышишь. Прекрати.

Мо Юэчень был чудовищем, что направлялось навстречу своей судьбе. И чудовищу не обязательно притворяться человеком.

Поэтому оно поднялось и, опираясь на руки и колени, продолжило свой путь на четвереньках.

***

Уже на подступе к сливовому саду, который знаменовал собой вход в обиталище учеников школы Сюэбай Мэйшань*, его ожидала одинокая фигура.

*Школа Белых Слив.

Вытянутый, как струна, старший учитель.

Учитель Бай Шанцюэ являлся младшим из троицы даосов-побратимов, которые руководили школами Трехглавой. Самый молодой, самый одаренный духовно и в целом, но не такой блестящий мечник, как его старшие.

И все-таки... то, что было некогда учеником этого почтенного даоса, пришло сеять хаос на их священную гору. В час, когда Бай Шанцюэ не мог отлучиться из покоев Юй Хуа, милой женушки героя, этот предатель пришел и сжег все общие постройки, перебив младших учеников и распугав духовных животных.

Наверное, я с самого начала был слишком мягок и позволил ему просто-напросто уйти. Так, должно быть, думал Учитель.

По его лицу невозможно было угадать, о чем в самом деле были мысли — разлет тонких бровей, прямых как мечи, и прищур глаз цвета персиковой косточки говорили лишь о долгом ожидании.

Мо Яну, честно говоря, было уже плевать, как учитель разозлен, — сами попробуйте ползком пройти все эти сотни ступенек. Он харкнул кровью под себя и все же выпростал уважительный поклон перед старшим, стукнувшись лбом о камень.

— Этот ученик приветствует своего учителя.

Мо Юэчень с трудом поднял голову, чтобы заметить, как исказилось в отвращении лицо Бай Шанцюэ.

— Поднимись, Мо Ян, и умри как человек, а не животное. Это последняя милость, что тебе дана, — наконец нашелся со словами тот.

Блеснула рукоять клинка — учитель был из тех, кто достает оружие лишь в самом крайнем случае. На белое лезвие мягко спланировал лепесток сливы и, коснувшись его, разделился надвое. Если бы в Мо Яне еще осталось что-то человеческое, он бы восхитился сей картиной.

— Ну наконец-то учитель покажет себя! А то я думал, я думал, — Мо Юэчэнь засмеялся, собираясь по частям и поднимаясь на ноги, — что вы только стишки читать горазды.

— Нечестивому ученику ни к чему язык, которым он только и делает, что сквернословит! Сколько несчастий ты сотворил, сколько страданий принес на своем веку — этот учитель совершил ошибку... что вообще принял тебя когда-то!

Когда-то Мо Ян, кажется, делал все, чтобы заслужить внимание и похвалу своего учителя. А теперь он прямо-таки осыпал ученика похвалой!

— Вы уж простите, — сказал Мо Ян, — но я очень спешу. Меня очень-очень ждут. Слышите, как она, Юй Хуа, кричит? Как стучат барабаны? Я должен идти к нему, а не сражаться с учителями-посмешищами.

Бай Шанцюэ нахмурился и чуть выдвинул ногу вперед. Принял стойку. Какой-нибудь секретной техники Слив, что передавалась от учителя к ученику столетиями, но откуда такой собаке беспризорной, как тебе, Мо Ян, знать. Может быть, ее можно назвать Шагом Цветка Сливы В Золотую Вазу*?

*Отсылка к китайскому эротическому роману «Цветы сливы в золотой вазе», «Цзинь, Пин, Мэй».

Мо Ян снова не удержался от хихиканья. В нос ударил сладкий запах сливы, а учитель ринулся вперед, не в состоянии больше выносить его издевательства.

Нет, он совершенно точно не мог терять времени. Поэтому Мо Ян позволил своим глазам вести себя, огибая удары меча. Целится в жизненно важные органы, значит, и правда убить хочет. Ну надо же, ну надо же!

Ненастье был не ровня, как бы не старался, долгие годы культивирующему даосу.

Но он не мог умереть тут. Его ведь и правда ждали — в голове стучал барабан, а глаза словно стали очень тяжелыми, вот-вот вылезут из глазниц и сами покатятся, куда захотят.

Лепесток белой сливы опустился на плечо, мягко качнувшись. У Мо Яна была лишь капля от мгновения, чтобы ударить раньше учителя. Развернувшись, он вложил ци силой в пять лет жизни в один удар.

Грудина раскололась надвое. Рука прошла, сминая ребра, словно назойливые кустовые веточки. Пробившись через мягкую ткань легких, Мо Ян уперся во что-то упругое.

— Надо же, у меня получилось... в прошлый раз я просто сломал себе кисть, — пробормотал он, не обращая время на хрипы Бай Шанцюэ. В его руке трепетала змея — крупнейшая человеческая жила, — пульсируя и обливаясь кровью. Но совершенно целая.

Те, кто обучал подобным приемам, конечно, не предполагали, что Мо Юэчэнь когда-то и вправду будет в силах убивать так чудовищно. Ужасная сила родилась из слияния даосских практик и учений монахов на границе с северным Чосоном, которые... Ах, да будет им покой в их следующих перерождениях!

— Я думаю, это надо кому-то показать. Учитель, между прочим, ваш ученик добился невиданных успехов. Вы еще какое-то время будете жить, — заверил Мо Ян, — и ваш любимый ученик увидит вас таким жалким и умирающим в моих руках.

Вот же будет подарок!

Бай Шанцюэ изо всех сил вцепился в Мо Яна, если не клинком, то хотя бы своим телом препятствуя дальнейшему ходу. Как же бесполезны оказались эти его опадающие лепестки под лапами зверя.

— Гу Минь, Гу Минь, Гу Цзэсинь, избранник Судьбы и Неба, — заговорил Мо Ян, и кровь капала с его губ с каждым вдохом, — как он там, твой любимчик? Женушкой уже обзавелся, я слышал? Небось, вы с Люсином фонарь там по очереди держали?

Бай Шанцюэ не ответил. Мо Яну никогда не везло на разговорчивых собеседников. Этот день не был исключением.

Вытащить руку из тела Бай Шанцюэ не представлялось возможным, потому что учитель вцепился в своего ученика крепко-накрепко. Он был еще жив, дышал с громким хрипом и цеплялся за Мо, тщетно пытаясь того остановить. Его держали крепко, за жизненно важную жилу, и не давали упасть на землю и испустить дух.

Оставалось пройти совсем чуть-чуть.

Высокогорье сказывалось на дыхании. Приходилось дышать чаще и короче, еще и груз, который Мо Ян нес на своих плечах, многократно усложнял путь. Бай Шанцюэ был еще жив, когда Ненастье ступило на территорию школы Сюэбай Мэйшань* и когда почти подошло к дверям, из-за которых доносились слабеющие крики бедняжки Юй Хуа.

* Школа Белых Слив

Бай Шанцюэ со слабым вскриком все-таки начал оседать на землю. Мо Ян небрежным пинком отшвырнул его от себя. Голова Ненастья болела так, словно вот-вот была готова отделиться от тела и разбиться о ступени Небесного дворца. Руки его были изуродованы и изранены, едва ли хватало силы зачарованных печатей на ладонях для того, чтобы...

О.

Он наконец-то появился.

Вышел из дверей, поправляя крепление перчатки. Его простую прическу венчал золотой гуань* с рисунком фамильного зверя-покровителя. На лице молодого мужчины, не больше и не меньше ростом, не краше убитого Цзюнь Лу, застыло выражение какой-то отвратительно житейской озабоченности.

*Гуань — заколка на макушке у китайского совершеннолетнего мужчины.

Гу Минь — Дитя Солнца и Избранный пророчеством — собственной персоной. Тот, кто предназначен стать для Мо Яна палачом, а для остального мира — героем-драконоборцем, кто сегодня вознесется и займет свое место среди жителей Небесных садов и дворцов.

Мо Ян думал, что, когда увидит его, то определенно сделает что-то. Например, завоет зверем и бросится, позабыв человеческий язык. Или начнет рыдать и смеяться одновременно. Но он не шевельнулся и не издал ни единого звука.

Даже как-то глупо. Вот он, твоя судьба и твое избавление. Согласно разыгрываемой тобой роли, ты должен сейчас исходиться желчью и ненавистью, кричать, рвать, метать! Он тут, смотрит на тебя так спокойно и равнодушно, словно бы просто увидел чужую потасовку на ярмарке, а ты стоишь и не можешь и слова сказать!

— Учитель, — голос Гу Миня был низким и несколько тихим для такого грозного героя, коего из него выковали, — я ведь говорил вам, что разберусь сам и не надо вмешиваться.

Он не спешил призывать свой божественный лук, пронзающий жертв с единого выстрела. Гу Минь в целом выглядел очень спокойно посреди творящегося хаоса: воющих алых небес и почти полностью заслонившей солнце луны.

Бай Шанцюэ из последних сил зашевелил губами, складывая хрипы в последние слова.

— Какой из... меня будет Учитель, если я...

Гу Минь сложил руки в почтительном жесте.

— Этот ученик благодарен вам. Юй Хуа было бы нелегко, если бы я ее так рано оставил.

Нет. Нет-нет. Это что еще за трогательная сцена между учителем и учеником? Ему нет места в этой истории, в этом последнем столкновении! Какого демона учитель-неудачник еще жив и разговаривает с ним?!

Мо Ян очнулся, дернулся вперед и с силой вдавил голову Бай Шанцюэ в холодный камень. Раздался треск. Не было больше головы, никто их больше не потревожит. Разве что Астролог, но он не явится до самой битвы, слишком уж боится за свою расписную шкуру.

Гу Минь, кажется, даже не шелохнулся. Юй Хуа, его несчастная женушка, что никак не могла снести ему потомство, издала слабый крик и снова затихла. Неужели героя уже покинули все мирские заботы и эмоции, и он очистился настолько, что даже не разозлится напоследок?

Гу Минь посмотрел наконец на Мо Яна, и барабаны забили с новой силой. Послышался треск раскалывающихся надвое небес, и кровь в жилах Мо Яна вдруг стала такой горячей, словно вот-вот выжжет их и вырвется наружу, забрызгав все вокруг. Ему, избранному Небесами, оказывается, нужно было просто посмотреть.

— Мо Ян. Ты прошел такой долгий, полный бесчестия и чужих смертей, путь. Мы не можем дальше жить под одним небом, — сказал Гу Минь и коротко взглянул на небеса, — у тебя есть, что сказать мне напоследок?

Он произнес это так скучающе, словно бы каждый день убивал тварей на заказ, а те лишь проливали горькие слезы сожаления перед своей кончиной.

— Ты нисколько не изменился со времен обучения, прекрасное Дитя Солнца, — произнес Мо Ян, сдерживая изо всех сил гнев. Он трясущейся рукой достал из ворота своих одежд свернутый кусок ткани и бросил герою под ноги, — все так же уверен в собственной безнаказанности и правоте.

Рассыпались по земле золотые осколки стрел вместе с пером сокола. Пока Мо Ян поднимался на проклятую Трехглавую гору, доказательства убийства матери превратились в едва ли узнаваемые обломки.

Я бросил все к ногам твоим, и что ты теперь ответишь? Какое чудовище будет горевать о матери, вскормившей его лишь для жизни, полной страданий? Горевать может только человек.

— Думаешь, я бы убил ни в чем не повинного человека? — поднял брови Гу Минь. — Ты ведь знаешь, что пришел на собственную погибель и никому не сможешь отомстить.

Закончив говорить, он завел руку назад, чтобы достать копье. Но Мо Ян был быстрее: ринулся вперед и заставил противника отступить, прерывая действие.

— Думаешь, мне нужно было сидеть дома подле тела матери и ждать своей смерти?! — Как же шумно. Как же больно. Сколько уже это может продолжаться? — Я... Гу Минь, как же громко небеса приветствуют наше сражение! Разве последнее убитое тобой Чудовище не заслуживает быть застреленным из божественного лука? Убей меня стрелой. Убей, как убил мою мать. — Кровь хлюпнула у Мо Яна в горле. Нет, ему нужно еще кое-что сказать... — Ты слышишь, как они рады этой битве, как стучат в барабаны? Дай мне хоть раз тебя ударить, герой, прежде чем я наконец успокоюсь. Знаешь, как долго я к тебе шел?

Герой выглядел удивленно и отчего-то совсем смешно. Разгладилась напряженная морщинка между бровей, а пальцы сжались в кулак и тут же разжались. Помедлив, он поднял руку — от солнца на небосводе осталась одна тоненькая золотая нить. Подцепив ее пальцами, он вытянул тетиву для своего божественного лука, что появился изгибом крыла в руке. Юянгуан*.

*羽阳光 [yu yángguāng] Юянгуан — перо солнца.

И наконец-то стал выглядеть подобающе своей судьбе.

— Мо Ян, нет никаких приветствующих небес. И никто не играет в барабаны. Сейчас так тихо на Трехглавой, только ты вот... кричишь и кричишь. — Мо Ян изумленно замер, уже готовя свой удар. — Даже Юй Хуа замолчала, — продолжил молодой мужчина, — остались только мы с тобой.

Мо Ян сделал рывок, рыдая и крича:

— Нет, что за чушь?! Разве ты не видишь, как мир рушится вместе с нашей битвой, разве ты не слышишь того, что слышу я?

Гу Минь отступал, перешагивая тело учителя. Он легко перескакивал багровые реки крови, что оставило за собой Ненастье по пути сюда, и сапоги его оставались белоснежно чистыми.

Он уводил чудовище вглубь школы, меж домов и библиотеки, зала Наказания и...

— Ты и правда долго шел ко мне. Вся твоя жизнь — путь к тому, чтобы умереть на конце моей стрелы, — произнес будущий бессмертный герой, — а я ждал тебя. Может быть, когда убью тебя...

Чудовище отряхнуло мокрое лицо и продолжило преследование.

Мо Ян совсем не видел, куда его уводил Гу Минь. Петлял по сливовым садам следом, подбирался к обрыву со скользким серым камнем.

— Мо Ян, почему ты замолчал?

— Потому что никто никогда не слушал меня, — сказало чудовище и, протянув лапу, вцепилось ею в теплый бок. Какой теплый, почти обжигающий — в его жилах что, тоже кровь вскипела?

— Но я тут. Все мои дела совершены, но отчего-то так печально, — герой опустил лук. Тот не успел и блеснуть напоследок, как его поглотила бездна под ними.

— Что ты творишь? — зарычало чудовище.

Герой успел вонзить стрелу ему в брюхо и вывернуть так, что та прошла глубоко и разорвала селезенку.

Ты же должен убить меня и вознестись!

— Не обращай на это внимания, — тихо проговорил герой, держа его крепко за разорванное плечо, почти за кость, — я слушаю тебя.

Солнце и луна в треснувших небесах слились в единое существо. Потемневшее на мгновение небо вдруг пронзил луч с запада на восток, пуская кровь вдоль полосы горизонта.

Чудовище не смотрело на то, как погибает и возрождается мир. Земля уходила у него из-под ног, пасть наполнялась кровью, а герой, что вцепился в него, тянул их в пропасть.

Все должно было быть совершенно не так.

— Я так устал. У меня ноги, словно у куколки из сена, которую мне мастерила мать, — хриплым после долгих рыданий голосом сказал Мо Ян.

Окончательно потеряв равновесие, две фигуры сорвались вниз с обрыва.

Как же все-таки нелепо прошла моя жизнь.