Лучевая терапия

Верховцев несколько странный человек. Он совершенно не верит в случайности и во всём пытается отыскать тайный смысл. Иногда это получается, чаще нет. Вот и в его ожидании, в том, что больше года ждал в очереди, должен был быть какой-то смысл, но он его не находил. Сначала «случилась» забастовка врачей, потом вроде бы сломался аппарат, потом вроде бы опять намечалась забастовка и вроде бы снова сломался аппарат. Через год Верховцеву надоело ждать, и он отправился выяснять, что с его очередью. Доктор только развела руками. «Я не понимаю, почему Вам не сообщили, Ваша очередь была ещё зимой». И вот в конце лета Верховцеву наконец назначили точную дату. И она была сегодня.

Он вышел из автобуса, перешёл улицу и направился к входу D3. Сегодня ему только сделают компьютерную маску. Наверное, это будет быстро и легко. Перед его лицом просто поводят сканером, наподобие того, каким считывают штрих-коды. Так надеялся Верховцев. И хотел одного — лишь бы всё прошло быстрее, лишь бы, наконец, началось. Но на его пути оказался забор. Металлический. За забором шла стройка. Корпус расширялся. Верховцев с удивлением взирал на хаос строительных траншей, а в его голове вертелась всего одна мысль. В окопах не бывает атеистов. А потом он всё же повернул назад. И пошёл в обход. К главному входу.

Через главный вход тоже можно было добраться. Только приходилось слегка поплутать. Но на стенах кое-где имелись указатели, а по полу, по середине, шла тёмно-фиолетовая дорожка. Как нить Ариадны. И вот после тупика магнитного резонанса он вступил в свой коридор. Коридор был длинным и пустым, с поворотами и ответвлениями. Верховцева поражала раскраска пола, какая-то морковно-жёлтая зебра — или и вправду лучевая: красное, оранжевое, жёлтое; красное, оранжевое, жёлтое; и опять. Странный линолеум, думал Верховцев.

Он дошёл до нужного кабинета. Там уже ожидали несколько человек. Уткнулись в телефоны и делали вид, что ничего не замечают. Может быть, просто так нервничали. Верховцев сел на свободный стул и тоже стал ждать. Вскоре из кабинета вышла сестричка и устроила перекличку. Потом вышла другая женщина в белом халате, назвала фамилию первого и повела по коридору налево. Верховцев оказался третьим. Его повели по коридору вперёд.

В кабинете их встречает молодая сестричка. Она явно не в духе. Та сестра, что привела Верховцева, в тёмно-фиолетовом комбинезоне, молча стоит и слушает, как молодая сразу же набросилась на пациента: почему он невнимателен, как с такими работать, они так не могут. Верховцеву нужно улечься на кушетку, он хочет прежде снять обувь — оказывается, не надо. Он ложится прямо в обуви и ёрзает спиной вверх-вниз по указаниям нервной сестрички, чтобы попасть затылком точно в нишу. Наконец, попал. Теперь приподнять ноги, под них что-то подкладывают. Верховцев вспомнил, что в его плотных джинсах карман полон монет, они сейчас наверняка посыпятся, а ему сунули в руки какой-то резиновый круг, чтобы он в него вцепился, он всё ещё думает про монеты, а ему говорят, что через дырочки можно дышать, ничего страшного, он закрыл глаза по команде — и вдруг на его лицо опускают что-то горячее, словно тесто, нет, сетка, обе женщины с силой натягивают на его лицо сетку, каждая со своей стороны, тянут что есть сил, притянули, раздаются щелчки. Натянутую на лицо Верховцева сетку пристегнули к кушетке вместе с его головой. «Не шевелитесь! — командуют сверху. — Дышите ровно, расслабьтесь!» Легко им сказать. У Верховцева почти клаустрофобия. Глаза закрыты, но эта сетка так сильно давит, ему страшно, что он захочет сейчас кашлянуть и не сможет, захочет чихнуть — и не сможет, ему даже рта не приоткрыть, губы сжаты, он еле может дышать. А над ним тишина. Как будто обе сестрички ушли. Может быть, отправились выпить кофе. Верховцев не хочет так думать. Он в это не верит. Сетка должна остыть и затвердеть, принять форму его лица, это понятно, но как долго будет она остывать, а вдруг целый час или вообще — нет, Верховцев не верит, не может так долго, тогда бы они обдували сетку холодным воздухом, так долго остывать не может, ему кажется, что она уже остыла, ему надо думать о чём-то другом, он не может открыть глаза, но он может не паниковать. И он потихоньку успокаивается. И ему приходит в голову уже спокойная мысль. Раньше лица знаменитых умерших заливали жидким гипсом. Гипс застывал, и получалась посмертная маска. А какая маска будет у него? Структурная? Струк… Струк… Нет, лучше ему вспомнить молитву, хоть какую-нибудь молитву… какую?.. Отче наш… Верховцев только мысленно произнёс «Отче наш», но как будто вслух произнёс, может быть его намертво зажатые губы всё-таки шевельнулись, потому что его как будто услышали. Оказывается, две сестры никуда не ушли, по крайней мере, одна не ушла, потому что он слышит шаги от стены к нему: подошла, остановилась, смотрит. Ну?! Да, снимает! Отщёлкивает. Отстегнула застывшую маску, как будто всё, он может уже подниматься. И он поднимается, как одурелый, и покорно идёт за старшей сестрой, у которой в руках его маска, Верховцеву всё равно, только прочь, он хочет домой, но ещё рано. Другой кабинет. Тут тоже кушетка. И аппарат. Но его сажают за стол. Он подписывает бумагу. Да, конечно, только скорей, прочь отсюда… Увы. Опять на кушетку. Опять!

Но теперь хотя бы нет той нервной сестрички. Но процедура всё та же. Лечь прямо в обуви, найти затылком углубление, приподнять ноги, схватить руками резиновый круг. Закрыть глаза. Расслабиться. Легко сказать — расслабиться — сказали бы лучше удрать, он бы пулей рванул… Поздно уже. Давят на плечи, пытаются расслабить. Бесполезно, он весь в напряжении. На голову надели свежую маску, что-то примеряют. Что-то вырезают. Кажется, расширили ножницами ячейки для носа. Точно. Он угадал. Надели маску, пристегнули с обеих сторон. Как же туго! Что-то тихонечко обсуждают. Нет, обкладывают лицо чем-то мягким, как вата, но вата так не шуршит. Спеленали лицо, словно мумию, приклеили скотчем к маске. Верховцев думал, что через маску трудно дышать, он ошибался, вот теперь трудно, когда он совсем как мумия, ни чихнуть, ни вздохнуть, ни кашлянуть, ни сглотнуть — только не паниковать, он не должен паниковать, выключился верхний свет, сестрички как будто сбежали, вот теперь и вправду сбежали… щелчок… стоп, что за щелчок, это же радиация, сестрички спрятались от радиации, зажёгся луч, стрекочет, он чувствует этот луч сквозь закрытые веки, как тот шарит по его лицу, что-то выискивает, лучше бы ничего не нашёл, ничего нового, потому что рано ему становиться мумией, он живой, он не мумия, но нельзя паниковать, хватит паниковать, нужно вспомнить что-то хорошее, вспомнить! Нечего Верховцеву вспомнить. Только слышит, как жужжит луч. Шарит по его лицу. Ищет. А он хочет чихнуть. Хочет сглотнуть. Хочет кашлянуть. Хочет… Что же он хочет? Что? Богородице Дево, радуйся. Как там дальше? Не помнит он, как там дальше, и опять повторяет в уме: Богородице Дево, радуйся. И как будто щёлкает в голове у Верховцева, и какая-то мысль возникает сама, непонятно откуда, длинная странная мысль. Да не назначит никто сам себя избранным, сих исповедует геенна. Верховцев как будто такого нигде не читал. Он хочет повторить эту странную мысль, повторить и запомнить, обдумать потом. Но закутанное ухо и через маску слышит щелчок — и этот щелчок сбивает мысли напрочь. Отключилась радиация. Неужели всё? Кажется, так и есть. Луч уже погас. Томограф задвигается назад. Второй щелчок более громкий. Тишина. Всё стихло. Включился обычный свет. Верховцев это видит и сквозь маску, и сквозь закрытые глаза. Сейчас придут его отстёгивать. Сейчас он сможет открыть глаза и нормально вдохнуть, полной грудью. Надо слушать шаги. Где шаги? Есть шаги. Идут! Подошли. Отстёгивают. Это должно быть всё на сегодня. Он больше не выдержит. Просто не выдержит.

Это и есть всё. Теперь через неделю начнётся основное. А сейчас он может идти. Он и идёт. Его немного шатает. В голове плотный туман. Завалиться бы поспать, только и может думать Верховцев. Хоть прямо тут завалиться. Но тут нельзя. Надо ехать домой. Но сначала найти выход. Он пришёл к выходу D3. Этот выход рядом. Но за ним стройка. Окопы. Верховцев помнит, в окопах нет атеистов. В траншее двое рабочих в жёлтых касках укладывают трубу, а Верховцеву нужно обратно в лучевой коридор. А после тупика магнитного резонанса повернуть по фиолетовой дорожке, которая нить Ариадны. Как же муторно в его голове. Завалиться бы прямо тут. Нет, тут нельзя. Тут дорожка. Та самая. Нить Ариадны. Верховцев бредёт по дорожке. Люди навстречу. Много людей. Разных. В халатах и без. Мужчин только мало. Женщин намного больше. Повернуть налево. Вот и выход, вот он, D1, двери почему-то не распахиваются, не хотят выпускать; он что, уже мумия? Почему не хотят выпускать? Почему?.. Раскрываются. Кто-то с той стороны подошёл, и раскрываются двери, а перед Верховцевым не хотели, но он уже вышел. Свобода. Дышать полной грудью. Свобода. И солнце в глаза. Его красная блямба, похожая на маленький черепаший панцирь, наверное, сияет. Ему всё равно. Добраться бы лишь до автобуса. Добраться и доехать. А потом спать.