Лучше оригинала

Я пинком отшвырнул в сторону ветхий табурет и тут же пожалел — сервоприводы ноги незамедлительно отозвались болью на этот резкий и, в общем-то, бессмысленный жест. Бардак на полу проще было бы просто обойти. Что мог забыть в этой дыре последний человек на Земле?

И что я здесь делаю? Пора было признать — след последнего живого человека обрывался здесь, в этой старой квартире. Можно было бы вернуться обратно и начать поиски заново, или же признать, что моя миссия провалена. Ни тот, ни другой вариант не казался оптимальным.

Я решил ещё раз обойти запущенную квартиру, внимательно осматривая каждую щель. Две небольшие комнатушки почти без мебели, в той, где стояла кровать, на меня тоскливо глянуло пыльное зеркало, отказавшееся показать мне моё отражение. Забавная штука: кажется, такие были популярны за несколько лет до Войны — люди уже тогда начали чувствовать к нам неосознанную неприязнь, но до открытого конфликта ещё не доходило. Они создали массу вещей, которые работали только с обычными людьми. Тогда, наверное, такой детский эгоизм казался забавным. Я нарисовал на блестящей пыльной поверхности зеркала глупую рожицу. Получилось на удивление жутковато — вместо моего отражения из зеркала смотрело грубоватое подобие лица. Взмахом руки я стёр его.

Передвигая рассохшиеся стулья на кухне, я спугнул пару мышей. Странно, что они не сбежали ещё раньше. Хотелось бы и мне улизнуть из этой затхлой квартиры и вообще из города, оставив позади эти бессмысленные напоминания о прежнем мире. Поселиться у моря, которое люди не успели загадить. Мечты, мечты, спотыкающиеся о реальность — четверть всех моих систем сигнализировала о скором выходе из строя, и ещё как минимум половине не помешала бы диагностика. Но ремонт нужно было заслужить…

Повинуясь случайному порыву, я опрокинул мусорное ведро, которое перерыл уже два раза. Истлевшая бумага, пластиковая бутылка и выброшенные упаковки от сухого мультирациона, по которым совершенно невозможно определить, когда их выбросили — вчера, месяц назад, год? Пыль не покрывала всё квартиру ровным слоем — но его вполне могли нарушить звери, наводнившие опустевшие города после Войны. Мне хватило хотя бы одного отпечатка ботинка, волоса — любого доказательства, что здесь был человек. Любого следа.

— Когда же вы были здесь последний раз, доктор Алан? И были ли вообще? Кто знает, не продал ли мне информатор этот случайный адрес в надежде, что я никогда не найду его снова и не отомщу за этот ложный след?

Я последовательно объездил всё западное побережье, повторяя последний известный маршрут доктора Ури, и всё для того, чтобы в конечном счёте оказаться в этом городе, на последнем этаже старого дома, в тесной квартире, которая, кажется, была заброшена ещё до начала Войны. Убогая старая мебель, полное отсутствие любого оборудования систем комфорт-плюс, минимум электроники и автоматики. Странные декорации для пребывания одного из умнейших людей эпохи. По мрачной иронии судьбы, целью моих поисков стал один из создателей людей-плюс. Моего вида.

Взгляд упал на письменный стол, ящик которого почему-то привлёк моё внимание. Не слишком ли свежими выглядят царапины около замочной скважины? Медь — а судя по цвету, это была она — должна была давно скрыть их патиной. Но что полезного может хранится в старом столе? Я был бы рад любому намёку на то, куда двигаться дальше. Лишь бы не возвращаться обратно. Всё, что угодно.

Ящик не был заперт, и я с лёгкостью выдвинул его. Он был пуст, не считая маленького клочка бумаги, на котором…

Успокойся. Это может быть варенье или фломастер, краска или помада, всё, что угодно — мало ли на свете субстанций красного цвета? Но нет, это всё-таки она, да?

Я поднял листок. Всего одно слово, написанное человеческой кровью. Свежей. Пролитой никак не больше нескольких часов назад. Я не мог сосредоточиться на тексте: сам факт существования этой записки значил для меня больше любого содержания. Он был здесь совсем недавно! Наконец, я собрался и смог разобрать нечёткий шрифт.

«Наверх»

Я внимательнее всмотрелся в неровный контур букв. Наверх. Что бы это значило? Я и так был на верхнем этаже. Вдруг внезапная догадка озарила меня, и я резко поднял голову — ничего, кроме скрипа шарниров, это не дало. Облупившийся потолок старой квартиры, явно не подходящей по статусу тому, кого я ищу. Маленькая, старая, без алгоритмов умного дома, еще и на верхнем этаже… Стоп. Есть ведь ещё технический этаж с выходом на крышу. Не думаю, что… но ничем не лучше других вариантов.

Я вышел в подъезд и дошел до небольшой лестницы, ведущей наверх. На пыльных ступенях кто-то совсем недавно оставил следы. Он всё-таки там? Я машинально положил руку на импульсный излучатель. Не то чтобы у хоть какого-то человека был шанс, но всё же…

Я не без труда забрался по хлипкой конструкции, попав на загаженный голубями технический этаж. Прошёл его насквозь, то и дело прогоняя с дороги надоедливых птиц… И замер, не решаясь открыть дверь на крышу. В памяти вдруг всплыла дурацкая фраза ведущего из древнего шоу: «…оказавшись перед Богом, что вы ему скажите?». И правда, что я скажу? Я решительно распахнул дверь.

В глаза ударило яркое солнце, и я инстинктивно зажмурился. Конечно, он был там. Отдыхал на старом матрасе, разглядывая заброшенный город. На скрип двери он повернул голову и улыбнулся мне. Невысокий несимметричный человек с большим кривым носом, неровным черепом с остатками длинных седых волос над ушами. Его улыбка обнажила желтоватые неровные зубы. Без сомнения, это был он — доктор Алан Ури, один из отцов-основателей нашего вида. И, по совместительству, последний человек на Земле.

— Рад, что ты нашёл мою записку и правильно истолковал её. Признаться, мне не хотелось умереть здесь в одиночестве.

Я медленно подходил к нему, опасаясь сюрпризов. Война с людьми доказала их феноменальную и иррациональную изобретательность и, пусть человек передо мной выглядел довольно плохо, его не стоило сбрасывать со счетов.

— Если вы хотели, чтобы вас нашли, зачем было делать это таким замысловатым способом? Не проще было бы просто остаться в квартире, — я остановился, не дойдя до него пары метров. Вполне достаточная дистанция. Теперь я смотрел на доктора Ури сверху вниз, и так он выглядел ещё более жалко. Помимо старости — главной болезни человечества, он явно за долгую жизнь собрал целую коллекцию проблем со здоровьем. Желтоватая кожа, глубокие тёмные круги под глазами, распухшие суставы, тяжёлое неритмичное дыхание. Было вдвойне удивительно, что именно этому человеку удалось уцелеть.

— Проще, да. Но ведь и сильно скучнее. А так получилось очень кинематографично — создание пришло к создателю по следам из крови на крышу, где состоится тот самый последний разговор. Жаль, дождя нет, но и без него неплохо, не находишь? Это солнце такое яркое… Когда я смотрю на него, кажется, что событий последних лет не было, лишь один затянувшийся тяжёлый сон…

— Я не до конца вас понимаю, но если вы решили умереть именно так… Вы ведь знаете, зачем я пришёл?

— Разумеется. Я был очень сильно удивлён, что этого не произошло раньше. Видимо, моя старая квартирка нигде у вас не фигурировала. Я ведь жил здесь задолго до того, как стал доктором. А уже потом я перебрался сюда в самом начале Войны. Но ты, кажется, не сильно торопишься? Иначе уже давно покончил бы со мной.

— Мне было любопытно, каково это — быть последним? Да и вообще, не каждый день выпадает возможность поговорить с создателем.

— С одним из. Не хочу в одиночку взваливать на себя такие регалии. Особенно если учесть, как всё обернулось… Знаешь, я ведь до сих не могу принять то, что я — последний. О чём бы ты хотел спросить в первую очередь?

Вопрос уже очень давно вертелся у меня в голове. Никто из наших не смог мне должным образом ответить, я собрал дюжину противоречивых мнений, после чего вообще перестал спрашивать.

— Почему вы вдруг решили уничтожить нас вскоре после создания? В людях-плюс был какой-то неисправимый изъян? Мы получились настолько плохо?

— Хороший вопрос. Были ли вы плохи? Напротив, мы сделали вас слишком хорошими. Идеальными. Да, мы создали вас по своему образу и подобию, но это ведь был образ и подобие лучших из нас. Но и то была лишь видимость, внешность, внутри же… Вот представь, какого это — каждый день видеть свое отражение, которое во всем превосходит тебя. Не болеет, не стареет, не впадает в депрессию. Со всем справляется лучше тебя. Сначала у нас появилась зависть, за ней страх, а за страхом всегда следует ненависть. Остальное было лишь вопросом времени. Думаю, мы бы не успокоились, пока не перебили вас до последнего человека-плюс. Но судьба, сам знаешь, распорядилась иначе.

— И вы тоже, доктор? Тоже ненавидели нас за то, что мы лучше, красивее, эффективнее?

— Взгляни на меня: если бы я решил, что любой красивее меня заслуживает смерти, я бы начал расправу со своих ближайших сородичей, — он сипло засмеялся, но почти сразу пожалел об этом — смех быстро сменился приступом глубокого кашля. Кажется, состояние его систем было куда хуже моих. Доктор отдышался и продолжил:

— Ещё тогда, до начала Войны, я пытался убедить всех, что это — путь в никуда. Не потому, что опасался, что ситуация перевернётся с ног на голову, а из-за искренней любви к тому, что у нас получилось. Вы ведь и правда стали шедевром научно-технической мысли. Человечнее, чем человек, да? Но представить, что в итоге мы окажемся в роли истребляемого вида… Не думаю, что это мог предсказать хоть кто-то. В этом вы оказались уж слишком похожи на нас: на угрозу уничтожения вы ответили своей, куда более эффективной. Но хотел ли я, чтобы ваше истребление пошло по плану? Никогда.

— Значит, в этом была наша единственная беда? Мы были слишком эффективным? Слишком превосходили человечество?

— Копия, превзошедшая оригинал, да, — он кивнул, — отражение, оказавшееся лучше отражающегося. Как ни назови — суть одна. И, когда это стало проблемой, исправлять что-то было слишком поздно: замедлять вас, уродовать, отделять от людей — призрачная угроза вечно бы дамокловым мечом висела над человечеством. Мы были обречены в тот самый момент, когда создали вас.

— Думаю, что многим из нас было жаль, что всё сложилось именно так. До сих пор ещё можно услышать мнение о возможности мирного сосуществования. Но и мы в ответ не могли не уничтожить вас, доктор. Меч, о котором вы сказали, с самого начала был обоюдоострым. Страсть к богоборчеству мы унаследовали от вас.

— Красивая метафора. Боюсь, что так. Знаешь, если вы когда-нибудь решитесь создать кого-то стоящего, то берите пример не с нас, а с него, — Алан Ури показал пальцем в небо, — когда мы впервые ошиблись, отведав запретный плод, он лишь сделал вид, что разгневался: в душе же он явно был доволен нашим несовершенством, зуб даю. Как знать, не убил бы он тогда тех двоих, сжёгши сад, если бы они не согрешили?

Он смеялся, этот старый и циничный человек, но я чувствовал, что в этих словах — последняя мудрость, оставшаяся у него в конце жизни. Он шёл к ней медленно, слишком медленно для того, чтобы спасти свой вид, — но, может, мы сможем воспользоваться ею? И тогда, как знать, не переживут ли идеи человечества последнего его представителя?

Лучи солнца стали краснее, приближался закат. Тени от домов вытянулись, а на крыше стало заметно холоднее. Я с некоторым сожалением отметил, что времени у меня почти не осталось.

— Мне очень жаль, доктор, но я всё же должен сделать это, — я поднял излучатель, — боюсь, я не могу позволить вам умереть своей смертью даже в ближайшие несколько дней.

— Я понимаю. Но, может быть, ты позволишь мне сделать это самому? — он кивнул в сторону края крыши, и я понял его. Это было против всех правил, но какая разница, если он всё равно умрёт? Я ведь мог бы попасть на эту крышу и попозже? Или вовсе не найти его записки? А тело для доказательства моего успеха никуда не денется.

Я коротко кивнул. Доктор Ури улыбнулся и с трудом поднялся с матраса, начав что-то напевать себе под нос. Мне пришлось напрячь звуковые сенсоры, чтобы расслышать.

— … yeah, yeah, God is great
Yeah, yeah, God is good… Жаль, конечно, что уж я точно не проснусь после такого...

Он подошёл к самому краю, обернулся, подмигнул мне и, не прерывая песни, сделал шаг.

— What if God was one of us?