Лучше поздно

Настало странное время, когда обычная человеческая нормальность уже считается ненормальной.

От иллюминации рябило в глазах.

Водитель бежевой «Волги» старался не отвлекаться и следить за движением, иногда лишь посматривая по сторонам.

Невский проспект перед Новым годом напоминал огромную электрическую трубу. Внутри нее двигались потоки машин, обрамленные такими же потоками людей. А вокруг светили огни.

За каждым из них, как ни странно, кто-то еще работал.

Женщина, вышедшая из дверей антикварного магазина, осмотрелась и подняла руку. «Волга» подрезала едва отскочивший «жигуль» и резко сменила полосу.

– Вам куда?

– На Морскую набережную.

– Хорошо.

– Погодите, – она заспешила обратно. Вернулась через минуту, неся в руках что-то большое, упакованное в бумагу.

Пока она загружалась, водитель включил авторадио.

– …Передача, ха-ха, как всегда в это время, – донеслось из динамиков, – «Случай на дорогах». Первый дозвонившийся…

Дозвонившийся появился после набора невнятных звуков.

– …Слушай, начальник, – голос был хриплым и довольным, будто абонент кого-то убил и временно не опасен. – Еду я из Колпина. Поворот на Московское шоссе. Глаза на… этой… не зевай, в общем. Позади Колпино, впереди Москва.

– Вы в Москву ехали? – поинтересовался ведущий.

– Какой хрен Москва… В Питер я ехал, не сбивай.

Закончить он не успел. Раздался скрежет, удар и визг тормозов.

– …Чтоб твою!... – заорало в динамиках. – Куда прешь, баклан!..

Женщина скривилась – одним глазом на радио, другим на водителя. Тот вздохнул и убрал звук. К подобной реакции он привык. Жители центра, вроде как инвалиды. Юмора у этих людей никакого. Ни юмора, ни музыки. Включишь песню про тюрьму, зеленеют...

Женщина посмотрела на часы.

– К Исакию, пожалуйста.

– Зачем? Проще прямо.

– Надо.

Они свернули и через какое-то время выехали к Исаакиевскому собору.

– Остановите, пожалуйста. На минутку.

Выбравшись из машины, она отошла в сторону и принялась рассматривать храм. Прошла минута, другая, а она продолжала смотреть наверх, под самый купол. И, как показалось водителю, что-то бормотать. Себе или в чей-то адрес, он не понял.

Ожидание было привычным и пока не раздражало. Красиво, что говорить. Освещение купола, изморось, облака в ореоле света.

В мозгах обнадеживающе зашевелилось – не приезжая ли клиентка. Он всмотрелся. Темная шубка, не поймешь, настоящая или нет. На голове что-то невнятное, на плечах цветастый платок.

Система «свой-чужой» не работала, и это напрягало. Чужой платит больше, спорит меньше. Он прикинул все за и против. Получалось вроде чужой. Или свой. Или все же чужой…

Пассажирка возвращалась к машине.

Дальше поехали через мост лейтенанта Шмидта. Женщина вела себя обнадеживающе – всматривалась в дома и провожала взглядом достопримечательности. На съезде с моста попросила:

– Здесь направо, к Стрелке.

– Зачем?

– Надо.

– А все-таки, – водитель не любил ездить вслепую.

– Зарядиться.

– Угу, – он все понял. Дамочка с завихрениями. Петербург Достоевского, магнитные поля. Такие могут быть и местными, и приезжими, и вообще неизвестно какими.

Он стал беззвучно насвистывать. Наша служба и опасна и трудна…

На Стрелке женщина ожидаемо вышла и снова долго топталась – по пятачку у Ростральных колонн, глядя на Петропавловку и Неву. Под порывами ветра, который был здесь сильнее, чем в городе, хрупкость ее особенно бросалась в глаза. Птичка на ветру.

И эта птичка опять что-то бормотала.

Кто-то невидимый, окажись рядом, смог бы разобрать – она пытается подобрать какие-то рифмы. Стихи. Какие именно, из-за ветра было не слышно.

Отстояв свое, женщина вернулась к машине. Водитель поинтересовался:

– Зарядились?

– Да. Поехали.

– На Морскую? Без всяких?

– Без всяких.

Машина вырулила на набережную Макарова и дальше ехала без остановок.

Дома по пути постепенно менялись. Фасады выглядели все менее исторически, теряя презентабельность и доходя до совершенно обычных – независимых от стиля и эпохи. А потом и вовсе перешли в новостройки. Глядя на столь явную деградацию, пассажирка заскучала.

У первой же из новостроек машину тряхнуло. Где-то сзади, в салоне или багажнике, раздался грохот.

– Тише вы! – женщина оглянулась, – Осторожней, пожалуйста!

– Ничего, дамочка, довезем.

Еще немного ухабов, и они доехали до последнего дома.

Дальше города не было.

Морская набережная. Крайняя точка Васильевского острова.

Новый, только что выстроенный дом стоял отдельно от всего. От города, от ближайших строений и будто от остального мира. С одной стороны от него простиралась распаханная строителями земля, с другой огромное ледяное поле. Оно не имело края. Лишь окантовка из далеких огней обозначала его.

Финский залив. Людей поблизости не то что не было, их здесь и не предполагалось.

Женщина стояла перед одиноким зданием на фоне огоньков удаляющейся машины. У ног ее пакет и огромные антикварные часы.

Она оглянулась. Водитель уехал настолько быстро, что следующее, на что рассчитывала, не получилось:

– …часы не донесете?..

Уехал и уехал. Она посмотрела наверх. В огромном доме горели лишь три окна. Два на восьмом этаже и одно на шестом. И оттуда же сверху доносилось что-то непонятное и душераздирающее:

– Айияиивайлааа!!! Аааа ваахх вайяялааа!!!

Вопль разносился на всю округу. И не один, а с пронзительным звуком какого-то пилящего инструмента. Понять, что кто-то поет восточную песнь, можно было не сразу. И лишь отойдя от инфаркта.

Женщина вздрогнула. Десять минут от Университетской набережной, двенадцать от Дворцовой... Она посмотрела на залив.

Порыв ветра ударил в лицо и под воротник. Ненужные мысли вмиг улетучились. Она подняла пакет, часы и обреченно пошла к подъезду. Подниматься предстояло на восьмой этаж. И, похоже, без лифта.

Лампочки на входе не было.

Дом смотрелся пугающе. Уже открывая дверь – то ли в подъезд, то ли в парадную (она не знала точно, если Петербург, то вроде в парадную, но дом из новых – значит подъезд, какая к черту парадная…), она поняла – заходить страшно.

– Эй!.. – получилось едва ли не шепотом.

Никто не ответил. Сверху, как из трубы, резануло знакомым ревом.

Подъезд был большим и темным. Свет, пробивающийся непонятно откуда, давал очертание стен и какого-то провала вдали. Господи, помоги… Постояв на нетвердых ногах, она пошла в темную сторону. Все правильно, лифт и лестница.

Надежда на удачу, небольшая, но оставалась. Прочитав заклинание, она нажала на кнопку.

Лифт не работал.

Она прошла чуть в сторону и нащупала ногой ступеньку. Лестница оказалась обычной, и страх понемногу отступал. Подниматься с часами было неловко, а мысли были только о том, чтобы не оступиться.

Этажа с третьего часы пришлось взгромоздить на спину. Наверху опять заревело, пронзительно и гораздо ближе.

Она поднималась, с трудом преодолевая пролеты. А строитель на каком-то из этажей пилил болгаркой трубу и пел.

Песня его была о веселом ослике, который любил ходить по горам и никогда не уставал.

Женщина не знала, о чем доносящийся сверху вой, но чувствовала себя тем самым ослом. И ей было не весело.

На шестом этаже она увидела человека. Он сидел на лестнице и пилил трубу, от которой летели искры и закладывало уши. Заметив ее, человек выключил болгарку.

– Ай-вай… – он улыбнулся.

Женщина ему понравилась. Она была красивая и не блондинка. Правда, старая. По виду дважды число шайтана – тринадцать и тринадцать. Если и младше, то не сильно, много уже не родит. А жаль, правда красивая. И то, что несет, совсем хорошо. Женщины любят носить тяжести.

Здесь, в этом северном Бахчисарае, куда его завезли полгода назад, все было неправильно – женщины, вместо того, чтобы рожать, ходили по улице без платков, а летом в очках и голые. Но эта, с коробкой, была молодец. Хороший молодец.

Ай-вай.

Глядя на улыбающегося человека, женщина опустила часы и задумалась. Рабочий был молодой, совсем еще парень, один, ночью, на холоде.

Интересно, подумала она, что такое «ай-вай».

Помолчав, строитель опять улыбнулся и включил болгарку.

Она подняла часы и пошла дальше.

На восьмом этаже свет горел нормально. Она выбралась на площадку и поискала нужную дверь. Она была дальней от лестницы. Шум оттуда подсказывал – попала по адресу.

Дверь открылась раньше, чем она убрала руку с кнопки звонка.

– Женя! Наконец-то!

Лена. Лена Фомина.

На фоне придавленной часами Жени выглядела она совсем по-другому. Волосы более русые, лицо наполненное и привлекательное. Не в том, что касалось внешности, а чем-то еще.

Глаза. Все дело, пожалуй, было в них.

Уффф… Женя перевалила часы и попробовала отдышаться. Получилось не сразу.

Она сняла шапку и, оглядев прихожую, отвела руку в сторону.

– Приду сюда, и отлетит томленье,

Мне зимние приятны холода…

Анна Ахматова. Точнее, почти Ахматова. Ее стихи, не сумев ничего придумать, она переиначила, вдохновляясь у Исакия и Ростральных колонн.

Но дальше не вышло – застольный гомон за спиной хозяйки накатывал в прихожую. Она прислушалась.

– …С кофтами опять намудрили. Шерстяных семьдесят, а трикотажа двадцать. Как так?..

Все понятно, гости. Она продолжила:

– Таинственные, чудные виденья,

Хранилища бессмертного труда…

Дверь из гостиной открылась, и шум возрос. Гости о чем-то спорили.

– …Представляешь, зараза какая, – голос был женский. – Говорит мне – разве это товар? Где бирки? Где всё? Представляешь? – говорившую тут же перебили. – …Неее, растаможка нынче не та. Вот раньше была растаможка...

Женя сдалась.

– Ладно, потом. С днем рождения тебя и с новосельем.

Раздевшись, она с трудом подняла часы.

– Это тебе. Настоящие.

Обхватив подарок, они неловко обнялись.

Пир уже шел вовсю. Усевшись на принесенный стул, Женя осмотрелась.

Все, кто был за столом, сидели будто бы равномерно, но вместе с тем кучей. Разговаривая, они регулярно сближались и тут же отшатывались – так, словно вкладывали в это весь свой запас энергии. Было ощущение, что гостей штормит.

Женщины. Это были сплошь женщины, не очень понятные и молодящиеся. Разряженные кто во что горазд.

Мужчина среди них был один, кудрявый и красный. Он единственный среагировал на Женю:

– Ну, это самое. Выпьем?

Сам он, судя по раскраснелости, давно уже был это самое. Как и окружающие его дамы. Разные по возрасту и комплекции, они были чем-то схожи – то ли поведением, то ли лицами.

Они выпили.

Женя попыталась заговорить с хозяйкой:

– Фомина, сколько мы не виделись?…

Продолжить не удалось. Женщины включили музыку и разом выпрыгнули из-за стола.

– Хо-ро-шо! Все будет хорошо! Все будет хорошо – я это знааю!

Лена собиралась ответить и развела руками. Ее тут же выдернули к танцующим.

Кудрявый предложил:

– Ну, это самое. Может еще?

Еще так еще. Они налили вина и чокнулись.

Через мгновение не стало и кудрявого. Его руки-ноги, выбрасываемые в невероятных количествах, замелькали в середине прыгающих женских тел.

Женя посмотрела на закуски. Много и все разные. Она попробовала сосчитать. Салаты три штуки. Мясо холодное пять. Рыба две. Ну и славно. На старт – внимание – марш.

Через полчаса все продолжали плясать. Женя заканчивала блюдо номер четыре.

– Хо-ро-шо! Все будет хорошо!..

Она оторвалась от стола. Танцующие прыгали задорно и высоко, но как будто медленней. Правда, не сильно – закуски плюс выпивка только начали сказываться.

– Ну, это самое…

Кудрявый плюхнулся и налил. Они снова чокнулись.

Мимо проскакала Лена, подбрасывая плечи и ноги. Странно, раньше она такой не была.

С Фоминой они познакомились на картошке.

Корабелку стали вдруг посылать на картошку, как в старые добрые времена. Первокурсников в первую очередь – пока не освоились, научившись болеть и придумывать все, чем богат нормальный студент.

Женя была из тех, кто освоился сразу. На первой же борозде она поняла – сельский труд не для нее. Ведро било по ногам, которые, то ли пытаясь увернуться от этих ударов, то ли сами по себе, разъезжались по пашне. Сапоги застревали в земле, а картошка ранила руки, особенно пальцы, которые не спасали даже перчатки.

Гинекологическую вредность картофельной позы она поняла мгновенно – при первом же дуновении ветра во всех ее женских местах тут же кольнуло и ойкнуло.

К концу борозды Женя была уже умной. Вывихнув ногу и помучившись, будто опытный футболист, она дождалась оказии и уехала в лагерь.

Ожидая транспорта на краю поля, она и встретила Лену. Та сидела на перевернутом ведре и читала книгу.

Женя подошла, припадая на нужную ногу.

– Тоже в лагерь?

– Нет.

– Что, просто сидишь?

– Ну да.

Девушка была с ее потока, только из другой группы. Высокая, русоволосая, со спокойным уверенным лицом.

– И не боишься?

– Чего?

Чего? Женя растерялась. За подобные вещи обычно выгоняли, вначале с картошки, потом и из института.

– А как же начальство?

– Нормально.

– И не ругают?

– Нет.

Стало обидно. Она горбатилась, калечила руки-ноги, маленькая, хрупкая, беззащитная (она чуть не всхлипнула), едва спаслась вывихом, а эта кобыла просто села и отдыхает. И ничего ей за это не будет.

Приступ негодования прервал подходящий трактор. Раздолбанный «Беларусь», подпрыгивая и кренясь, тащил за собой рыскающий во все стороны прицеп. Доехав до поля, он сбавил ход, чихнул и остановился.

Из кабины выпрыгнул парень – молодой, вихрастый и с такой же походкой, что у вверенного ему агрегата. Направившись к девчонкам, он еще издали стал улыбаться.

Женя на всякий случай сделала так же.

– Ух ты! – подойдя, тракторист обрадовался окончательно. – Книжка. У меня дома тоже книжка есть.

– Какая? – девушка подняла голову.

– Так это… Книжка же.

– А-а… Ага, – студентки синхронно закивали. Контакт цивилизаций.

– А ты молодец, – парень кивнул в сторону поля. – Лихо собрала.

Женя оглянулась. Борозда ее собеседницы была пустой, ящики забиты картошкой.

– Толян, – парень протянул руку. – В смысле Толик.

– Лена.

Женя тоже представилась. Толик поздоровался и повернулся к Лене.

– Работящая ты. И вообще… не из деревни?

– Нет.

– Жаль. А мне вот в армию. Через два года вернусь. Ладно?

Что он имел в виду, было неясно. Но Лена посмотрела на него совершенно серьезно.

– Ладно.

– Ну, я поехал, – тракторист неожиданно покраснел. – Ты, что ли, с ногой?

– Угу, – Женя полезла в кузов.

Доехав до лагеря, оставшиеся дни она оттуда не выбиралась. Числилась на хозработах в инвалидной команде.

С Леной они общалась часто, по вечерам и во время дождей. Дружба смотрелась странно. Образец воловьего трудолюбия Фомина и симулянтка Засимовская. Два мира, две системы.

Которые соединялись. Обе любили читать, и особенно это касалось книг, бывших тогда на слуху. В то время, со сменой эпох, стали печатать запрещенных авторов. Это были не только диссиденты со своими ужасными обличениями, но и вполне себе миролюбивые иностранцы, непонятно за что попавшие под раздачу.

Иногда на глаза попадался Толик-Толян, нарезавший круги вокруг лагеря, а точней вокруг Лены. Делал он это не по-деревенски, без ожидаемого крика и шума. Чувствовалось, тормознуло его основательно.

Потом колхоз кончился. А потом Толик, появившийся пару раз в общежитии и возле института, ушел в армию. И не вернулся.

–Хо-ро-шо! Все будет хорошо!..

Казалось, песня не кончится никогда. Женя отвела взгляд от стола. Блюдо номер семь, которое она зомбировала последние пару минут, с тарелки не исчезало. Хотелось чего-то, не связанного с едой.

От песни начинала болеть голова.

Она поняла, что лучше уйти. Как можно дальше, но не совсем далеко. Не на холод и снег. В пределах квартиры.

На кухне было темно и тихо. Она села возле окна и стала смотреть на луну.

Луна была большая и белая. Иногда на нее надвигались невидимые в темноте облака и она освещала их своим мягким светом.

А ветер все дул и дул. И за его завываниями все меньше были слышны вопли Верки Сердючки и вторящих ей гостей…

На луну надвинулась тень. Женя повернула голову и пьяно улыбнулась.

По пожарной лестнице спускался виденный давеча таджик. Поравнявшись с балконом, он перелез через перила и подошел к окну. Заметил Женю, заговорщицки прижал палец к губам.

И включил болгарку.