Лучший педагогический коллектив Юга России

Меня направили в Троицк-на-Куличках по обмену опытом. Школа №300 встретила меня выцветшей табличкой «Лучший педагогический коллектив Юга России» и запахом старых книг, хлорки и чего-то еще, напоминающего сладкий запах цветущей черешни. Директор, женщина с застывшей улыбкой, тепло пожала мне руку: «У нас особая атмосфера, коллега. Дети очень восприимчивы. А разработанная у нас методика — это то, что превращает восприимчивость в полное взаимопонимание. Вы сами всё увидите».

На следующий день я давал открытый урок. В классе стояла непривычная тишина, настолько глубокая, что я слышал биение собственного сердца. Тридцать пар глаз смотрели на меня, не мигая. Когда я спросил о реформах Петра Великого, первый ученик у доски ответил безупречно, слово в слово по учебнику. Второй — то же самое. Третий — теми же фразами, с той же интонацией. Как будто все они заученно повторяли один и тот же файл.

На перемене я заметил нечто странное: учителя в учительской не разговаривали. Они сидели неподвижно, уставившись в одну точку, а потом, словно по невидимому сигналу, одновременно поднимались и расходились по своим классам. Их движения были синхронными и плавными, как у хорошо отлаженных марионеток.

Меня начало трясти. Я вышел в коридор и столкнулся с директором.

— Что с ними? — выпалил я. — Они же как роботы!

Она улыбнулась всё той же застывшей улыбкой.

— Это и есть высшая форма педагогического мастерства, коллега. Благодаря нашей методике мы добились абсолютного взаимопонимания.

Вечером я зашёл в школу, чтобы забрать забытую папку. Школа была пуста и темна, но из учительской доносился тихий, монотонный гул. Я заглянул в дверную щель. Они сидели там — весь «лучший педагогический коллектив» — в круге, держась за руки. Их глаза были закрыты, а из уст исходил тот самый ровный гул. Когда я прислушался, я понял, что это не гул, а коллективное бормотание, повторение нараспев каких-то правил, формул, параграфов. Они не учили, а впитывали. Или их впитывало что-то, стирая грани между умами, сливая в один коллективный разум.

Внезапно гул прекратился. Глаза учителей открылись и уставились на приоткрытую дверь. Они знали, что я здесь.

Я побежал к выходу, спотыкаясь в темноте. Но школьная дверь была заперта. Сзади послышался мерный, неумолимый топот ног. Они шли за мной строем, как на линейке.

Я чудом нырнул в открытую дверь подсобки, заваленную старыми картами и наглядными пособиями, и забился в самый тёмный угол, накрывшись пыльным брезентом. Топот прошел мимо, затем вернулся. Шаги замерли у двери. Я затаил дыхание, чувствуя во рту сладковато-хлорный привкус страха. Я просидел так, не двигаясь, до самого утра, пока меня не нашла уборщица. Её испуганный, но человеческий крик был самым прекрасным звуком, что я когда-либо слышал.

Я ничего не сказал комиссии. Да и что я мог сказать? Что «лучший педагогический коллектив Юга России» — это не люди, а единый организм, который не учит детей, а перерабатывает их в своё подобие? Мне бы никто не поверил. Да я и сам уже почти не верил, списывая всё на стресс и переутомление.

Но сегодня я получил письмо. Официальное приглашение от директора школы №300. В нём всего одна строчка: «Уважаемый коллега, коллектив ждёт вас, чтобы завершить ваш педагогический обмен. Навсегда». И я чувствую, как из конверта исходит тот самый сладковатый запах цветущей черешни и хлорки. Этот запах заполняет комнату. Он в моей голове. И с каждым моим вдохом сопротивление тает, а в ушах начинает звучать отдалённый, убаюкивающий гул. Коллектив ждёт. И часть меня, та самая, что ранее боялась, уже почти не хочет ему сопротивляться.