Лучший ученик

Пять кораблей вошли в залив.

Белое небо летней ночи отражалось в неподвижной воде. Корабли скользили как тени, раздвигая зеркальную гладь бронированными бортами, а серебряные звезды взрывались над ними и падали, оставляя широкие хвосты, падали, падали вниз.

Итуу-тек-ти, город Там-где-Великие-смотрят-вдаль, ждал.

Каменные лики Великих Учителей смотрели на корабли и ждали.

Я поймал себя на том, что перебираю в руках символьную ленту, и заставил себя застыть неподвижно.

Люди на берегах замерли неподвижно, и только мерный ритм барабанов сотрясал воздух.

Четыре корабля разошлись в стороны – «Ужасный» с алыми масками на бортах, устрашающая «Звезда», потрепанная «Буря», изящная «Косатка». На кранах «Косатки» качались туши морских чудовищ, а на залитой кровью палубе дымили чаны с жиром, потому что сородичи не могли не выделиться.

Я опять отвлекся. Великие будут недовольны. Простите меня, Великие, я едва ли прилежный ученик.

Гигантский «Кит», покрытый шрамами, нагруженный доверху приношениями, остался в центре. На мгновение все замерло; тусклые звезды мерцали в воде; потом по глазам ударила вспышка, грохот отразился от скал, и хлещущее пламя там, где был корабль, взметнулось ввысь, к каменным жестоким ликам.

И только тогда корабли заревели, и толпа на берегах ответила радостным воем.

Поход завершился.

Я быть здесь не хотел.

Я предпочел бы день и ночь править Изречения и выверять каждую деталь встречи, потому мы, Геммет, управление ритуалов, не имеем права ошибаться, но на кораблях возвращался мой Наставник.

Как хороший ученик, я должен был испытывать восторг и трепет. Трепет, пожалуй, я испытывал, но быть здесь все равно не хотел: но если я не встречу своего Наставника, то завтра об этом заговорят на другой стороне анклава, и люди сделают выводы, такие выводы, о которых придется пожалеть.

«Ужасный» первым бросил сходни. Со своего места я хорошо видел, что под погасшим Именем пятого анклава стоит командир Мариан – берега взорвались ликованием. Мариан из Первого клана редко бывал дома, и поэтому его очень любили. Рядом гордо выпрямились его приближенные, люди из больших кланов и малых, и даже Лалейта из нашего клана, и, когда они спускались, толпа на пристанях совсем ополоумела от восторга.

Пятый анклав ошибся. Ошибки слишком дорого стоят.

Я наделся, что все пройдет незаметно, безболезненно. Надеялся. Но, когда на палубу вышел мой Наставник, они все замолчали.

Сквозь оглушение я понял, что люди в самом деле молчат, не решаясь нарушить тишину. На их лицах была надежда, было отторжение, но гораздо чаще – страх.

Накидка из белого меха небрежно волочилась по доскам. Мой Наставник выглядел одиноким перед толпой; перед ним расступались, как будто проклятие, висящее над ним, могло запятнать любого, кто окажется близко. Расступались и смотрели в спину, все время, пока он шел ко мне.

– Мой ученик, – его улыбка была как солнце в зимний полдень. Такая же слабая и лживая.

Я не сразу смог ответить.

Мой Наставник ничуть не изменился за два года.

То же осунувшееся лицо, те же пустые глаза.

Он все еще носил знак наставничества среди знаков Офи, так же, как я носил знак ученичества, и я прижимал к знаку ладонь, ощущая, как сердце в груди бьется болезненно сильно и часто.

– Я не злюсь на тебя, – сказал Наставник. – Твой поступок был жесток и несправедлив, но я верю, что ты думал, что поступаешь правильно.

Как хороший ученик, я не имел права прятать взгляд, но я не мог смотреть прямо – и я смотрел на его ладонь, белые пальцы, черно-белую ткань. Мой Наставник не отказался от меня, и я не знал, испытывать мне скорбь или счастье.

– Я не могу себя простить. Моя жизнь в ваших руках, и вы вольны поступить с ней как пожелаете.

Он казался разочарованным:

– Разве я когда-либо хотел причинить тебе вред? Но я не отправлял тебе писем два года. Надеюсь, ты не в обиде.

Ни одной весточки. Как хороший ученик, я должен был ждать.

– …но это уже случилось, – он небрежно повел рукой, – ничего не поделать.

Мы стояли на песчаной косе, косе из белого кварцевого песка, которую затопляло в прилив. Облака опустились так низко, что касались воды, и, казалось, в мире не осталось ничего, кроме моря, жалкого клочка суши и нас.

– Ты прав, мой ученик. Я совершил много зла. Но я раскаялся в своих поступках; я вернулся, чтобы все исправить. Отныне мои стремления направлены только на благо анклава…

– Вы уже так говорили.

– О, – он как будто задумался. Я бы решил, что он прислушивается к голосу совести, если бы не знал заранее, что ее у моего Наставника нет. – Но раз такие хорошие слова уже придуманы, зачем придумывать лучше? Хорошо, что у тебя хорошая память, мой ученик. Ты никогда меня не разочаровываешь. Хорошо, что хоть кто-то здесь помнит, что случилось в прошлом.

Я плотнее укутался в клановую накидку, хотя холодный ветер не был причиной охватившего тело озноба.

Черные камни поднимались из песка, камни из полированного базальта. На них не росли ни ракушки, ни водоросли, и я уверен, ничего живого не было вокруг острова – только черные скалы и черные пропасти. Тени уже показались впереди, огромные, изломанные и уродливые, и я нерешительно сказал, кляня себя за неподобающее поведение:

– Вам обязательно… кланяться перед ними?

– Отчего нет? Разве я этого не делал?

Ком, застрявший в горле и мешающий дышать, никак не проходил.

Тотемы Учителей приближались. Намного выше человеческого роста, расчлененные, изрезанные, несущие в себе символы традиции, мудрости и кланов, с крыльями и множеством рук. Наставник шел к ним легко, словно веселясь.

– Ты невежлив, мой ученик. Мы – нас не принимает ни земля, ни вода. Когда мы умрем, наш прах поместят в запаянные сосуды и повесят на железных нитях. Но господа земли появляются из земли и уходят в землю, и они защищают нас и они строят для нас стены, и мы должны проявлять учтивость.

В тени тотемов было мрачно и холодно, словно они пожирали свет. Я поднял голову, но лики Учителей были слишком высоко, и их блестящие глаза смотрели равнодушно – на жалких слабых крошек, копошащихся у ног.

Наставник взял с постамента медную чашу и кремниевый нож.

– Мой ученик, ты знаешь, зачем им крылья?

– Чтобы подниматься ввысь и следить за нами с высоты.

– Для чего много глаз? Много рук?

– Чтобы проникать даже в сны; чтобы хватать за горло тех, кто…

– Чтобы протянуть руку помощи всем попавшим в беду, – осуждающе сказал Наставник.

Кровь хлынула в чашу, такая же красная, как у всех людей, и Наставник протянул чашу вверх, к бездушным ликам.

– Я совершил ошибку. Здесь, у ваших престолов, я прошу вашей милости. Я больше не ошибусь снова; все, ради чего я вернулся; все, на что направлены мои мечты и намерения – достойно подготовить моего преемника.

На месте Великих, я бы не верил.

Наставник разжал руки, и чаша упала вниз, выплескивая кровь на камни.

***

В Итуу-тек-ти шло веселье. Огненные цветы распускались в полуночном небе, и эхо музыки гуляло по холмам, отдаваясь диким диссонансным звучанием, и тени скользили по зданиям и копились чернотой в рассекающих город ранах.

– Кто теперь контролирует город? – Наставник шел быстро и оглядывался с широко открытыми глазами, словно жадно впитывая знакомые места. Мы шли по окраинам, и здесь было тише, но и развалин здесь было больше.

– Первый, Пятый и Шестой клан, – мои слова удостоились понимающего кивка, но я все равно продолжил: – Первые остались после… событий. Они передали город Зубаткам. Пятый…

Зубатки были многочисленным и сильным кланом, пусть и бегали в подручных у Первых, и это был понятный выбор. А Пятый клан, клан Медузы, претендовал на главенство на всех территориях, прямо не подчиненных господам земли.

Под надзором трех могущественных кланов – не каждая темная земля может таким похвалиться! – в городе все равно творились хаос и беспорядок.

– Так это твой дом, – Наставник резко остановился, поднимая голову. – Там ты живешь.

К моему дому вели ступени, карабкаясь на скалу. Мой дом был высоко над городом, дальше от шума, таким, каким я видел свой дом. Я редко приглашал гостей, потому что меня утомляло, как быстро гости выскакивали наружу, шепча что-то про свои глаза или больную голову, углы и пересечение плоскостей. Но мне нравилось проводить вечера с книгами Изречений, смотря на залив и загорающиеся в городе огоньки; мой дом был в полном порядке, и я был готов принять Наставника, если бы он только пожелал…

– Так далеко от людей. Если на тебя нападут, никто не успеет помочь.

Я чуть не сказал, что слишком слаб, и если на меня нападут, мне все равно никто не поможет; правильно было сказать, что никто не нападет на гражданина анклава, поэтому я сдержался.

– Мой ученик. Ты переезжаешь в город.

Я собрал все терпение и глубоко вздохнул:

– Наставник. Почему вас выпустили?

Это была дерзость. Наставник ответил ласковой снисходительной улыбкой:

– Потому что ты проиграл. Потому что им безразлично, что будет со мной и что будет с тобой. Всем безразлично, что будет с тобой, мой ученик, кроме, может быть, меня. Собирайся.

– Нет.

– Хорошо. Я даю тебе время до вечера.

Дом моего Наставника всегда казался мне мрачным: глухие стены первого этажа, узкие окна второго, больше похожие на бойницы. Дом достался Наставнику от его учителя, а для его учителя дом построил его учитель, так что зловещая груда камней принадлежала Линии.

Наставник обрадовался; это был первый проблеск искренности с нашей встречи, и я отвернулся, скрывая эмоции. По бледно-синему небу плыли легкие облака, и мир застыл в покое – который мгновенно исчез, стоило мне увидеть человека впереди.

Нарая стоял у калитки, держа в откинутой руке тонкую длинную трубку. Завидев нас, он сразу же сделал шаг вперед, с преувеличенной вежливостью прижимая пальцы к клановому гербу – электрический угорь – и гербу нашей общей Линии.

От моего Наставника Нарая из Дома морских путей Уифе отстоял по Линии наследия Офи на четыре ступени, что мало что значило; но, когда остальные отвернулись от Наставника, Нарая поступил иначе, хоть я не понимал, в чем его выгода. От дыма с сильным запахом ментола и эвкалипта сразу запершило в горле; Нарая не был виноват, у него были больные легкие, и он был вынужден дышать этой дрянью постоянно, но он раздражал меня от расшитого синего халата до насмешки в прищуренных темных глазах, и Нарая об этом знал.

Наставник не оставил мне указаний, когда уезжал – учитывая, что его увозили в цепях – но я старался поддерживать дом в порядке. Нарая сразу же вызвался взять все хлопоты на себя. Я отказался, упирая на традиции и злую молву, и отказался общаться с ним вовсе.

– Наконец-то ты вернулся; господин долины Эонра, я тебя умоляю, научи своего ученика хоть капле приветливости. А если он у тебя научится улыбаться, то сами Учителя склонятся пред твоим мастерством!

Нажаловался все-таки.

Наставник не принял шутки и не ответил на приветствие, скользнув по Нарае безразличным взглядом только после того, как Нарая упомянул меня.

– Мой ученик не разговаривает с незнакомцами? Это правильно.

После моего отказал Нарая выкупил все окрестные участки; выселил жителей и выстроил вокруг дома Наставника высокую стену. Помешать я не мог, молва была только рада, но я хотя бы мог услышать, что Наставник скажет Нарае.

Наставник уделил внимания стене больше, чем нам двоим, и с одобрением сказал:

– Спасибо.

Я следил за домом: я заботился о старых деревьях, и о дорожках, и о том, чтобы дом не вымерз, и чтобы все оставалось точно на своих местах. Посылки и письма, которые приносили для Наставника, я хранил в отдельной комнате, и я даже составил их опись, но никто не захотел ее посмотреть.

– Ты распоряжался всем моим имуществом, – Наставник даже меня не дослушал. – Ты мог бы поселиться в моем доме.

Я мог бы, но это было неподобающе. Я же не Нарая, который въехал в дом господина Уифе сразу после его смерти, выкинул все вещи и сложил из них костер.

– Нельзя быть слишком правильным, мой ученик, – сказал Наставник. – Правильные долго не живут.

– Бедняга, – Нарая выдохнул эвкалиптовый дым мне в лицо. – Ты совсем ничего не понимаешь.

– Ты можешь переехать сюда, – Наставник коснулся двери и поднял голову вверх, с резанувшей болью заметив: – Эви всегда жил тут, когда приезжал.

Я прижал ладонь ко рту, сдерживая кашель, и колючий комок провалился в горло, присоединившись к клубку копошащихся в груди червей. Темные окна-бойницы смотрели на меня, как будто обвиняя. Эви. Все начиналось и заканчивалось с Эви. Я бы никогда не осмелился поступать так, как он.

– Это невозможно.

– Хорошо. Я подберу для тебя другое жилье.

Я понадеялся, что Наставник быстро выкинет это из головы. Он только прибыл в анклав, и у него полно других дел.

Откровенно говоря, дом Наставника не выглядел жилым: второй этаж был закрыт, а первый состоял из пустых комнат, где голые стены и даже пол были исписаны словами Изречений, чья расшифровка могла убить. Я надеялся, что за два года Наставник немного пересмотрит взгляд на то, чем следует заниматься светлому магу.

Наставник прошел прямо по Изречениям, презрительно бросив на ходу:

– Бесполезные глупости.

Подручные Нараи занесли внутрь окованный железом ящик и, старательно закрывая глаза, поставили посреди одной из пустых комнат. Потом все вышли, закрыв двери, и комнаты погрузились в тишину.

Наставник бережно провел по крышке ящика, по закрывающим ее печатям, вызывающим неприятное предчувствие, что Наставник не пересмотрел. Рукав одежды задрался, открывая красные вспухшие шрамы, уходящие вверх по коже, но Наставник быстро его одернул и повернулся ко мне.

Мы впервые оказались наедине, без свидетелей-тотемов и свидетелей-людей. Я хотел бы знать, рад ли он меня видеть хоть немного: я всегда помнил, что он взял меня в ученики из жалости, и я был ему благодарен, но пропасть, разделившая нас с первого дня, была непреодолима.

– Мой ученик, – туман в глазах Наставника исчез, открывая растерянность. Он поднял руку, касаясь моей символьной ленты, а потом лица, дрожащими пальцами прослеживая линии клановых татуировок, словно не веря, что перед ним живой человек, а не призрак. – Я рад, что ты все еще жив.