Лунавки, Филин и девочка по имени Осень

Черноземье, места близ замка Крукврата, тёмное время 1778 год

Дождливой осенью семьдесят восьмого через сосняк близ старого Крукврата пробирался белоголовый худой парнишка лет этак четырнадцати, заботливо укутанный в цветастые женские платки. Это мамка ему повязала. «Мамка, мамка моя…» И даже слёзы отереть никак, только лицо поворачивает из стороны в сторону, щеками трётся по плечам и носом шмыгает, за коряги запинается, потому как от слёз пред собой ничего не видит. Правой культёй он поддерживал сломанную левую руку, болтающуюся на перевязи из цветастого платка, босые, израненные ноги его обмёрзли, а губы, разъеденные солью слёз, лопнули и сочились кровью, Плетиручко Бервисов внук, тащил своё бренное тельце продираясь сквозь кусты и жгучую крапиву. Тело вздулось волдырями, а он их даже расчесать не мог, но всё шёл, не желая сдаваться. Шёл и шёл...

Куда шёл, зачем шёл? И сколько так идти ещё будет? Наверное, пока совсем не свалится замертво.

Хозяйский замок Крукврат хоть и остался позади, но видно его отовсюду: возвышаясь над лесом, острыми башнями темнеет он на фоне сумеречных небес, и денно и нощно кружит над ним вороньё. Говаривали даже, когда молнии бьют в его высокие башни, из вспышек этих образуются вороны, отсюда они потом и летят по всему миру. С соседской девчонкой, сестрицей своей названной, следили они как-то за замком в грозу, но ничего такого, конечно же, не видели. Стоит Крукврат на границе сразу трёх княжеств: с запада через большой смешанный лес граничит он с Рарогом, с востока — с Черноземьем, через море с Княжеством Семигорским, всё иное вокруг — иноземщина поганая! И ежели в далёкие времена такое местоположение было преимуществом, то в последнее столетие эти несчастные чернокаменные руины все, кому не лень грабят и передают из рук в руки вместе с никому не нужным пятачком уродливого леса, в народе так званным Змеёвым Танцевищем (баре его Криволесьем кличут). Лесов в здешних краях богато, а танцует один этот. От самого зелёного валуна все другие деревья в нём кончились, остались только сосны и те в танец ударились. Волнами деревья идут, кренятся на бок, в причудливые позы встают, а самые страшные вповалку лежат, вьются и переплетаются так, что чудится, будто не деревья это, а жуткое змеиное кубло. Говорят, змеи это и есть, под ведьмачкину дудочку они в полнолуние пляшут и пьют отнюдь не дождевую воду они, а дитячью кровь! Страшные места эти, отсюда даже распоследние деревенские бедняки не берут ни кривых под скособоченными шляпками грибов, ни ягод, чертовщина в этих местах обретается жуткая, по добру сюда не суются, лишь по крайней нужде ходят.

Хоть осень и поздняя, пусть и сосняк, а толком ничего не видать, виной тому здешние седые туманы. Кудлатым паром поднимаются они от земли, зловещими клочьями повисают в воздухе, полосами стелются по оврагам, и кажется иногда, что глядит этот туман на тебя глазами, и вспоминается сразу полузабытая легенда про ведьму. Старуха эта в истлевших лохмотьях пропадала и чудесным образом появлялась в других местах, силу она черпает в людских страданиях и горе.

Заметил вдруг Плетиручко, будто лес впереди розоватыми отсветами от огня светится. На коряге у костерка, спиной к нему сидел человек, облачённый в тёмный плащ с капюшоном, у его сапожищ вытянулась огромная безобразная собака с мощной грудью, с подпалинами на брюхе и боках, похожая на ту, которую в прошлом году птичник на дубу вздёрнул за то, что цыпляток она ему передавила, даже как у той — морда содрана и горло обмотано верёвкой. Заслышав его, собака подняла голову и зарычала, обнажая клыки.

— Присаживайся, мальчик к огню, обсохнешь, обогреешься, — сказали ему певучим женским голосом. Женщина в плаще не оборачивалась, в том ей будто не было нужды, она точно знала, кто стоит за её спиной.

Разломив хлеб, она кинула кусок в мерзлую траву подле коряги.

Мальчик настороженно взирал то на женщину, в его четырнадцать казавшуюся ему старухой, то на её собаку, то на хлеб. В конце концов, голод пересилил разум. Висящие как плети ручки — давно изломанная и неправильно сросшаяся правая и недавно сломанная левая на платке болтающаяся, не помогали и даже мешались, когда Плетиручко неуклюже раскорячившись на коленках, пытался корку ртом к земле прижать и так от неё откусить. Всем тельцем катался он в склизкой прелой траве, колол лицо иголками, валял хлеб носом и мусолил ртом, быстро пережевывая то, что удавалось откусить, давился и мучительно кашлял, но изжеванный сухарь не выплёвывал, а ручек нет, ни хлеб протолкнуть, ни изо рта вынуть и прокашляться толком — ползай по лесу червяком и глотай как есть! А женщина в капюшоне веткой костёр ворошит, ею же гнусов отгоняет, да изредка кидает мальчишке сухари из своей висящей на боку холщовой сумки. Дожевывая последний кусочек, кидая боязливые взгляды на старуху, то на собаку её, Плетиручко кое-как примостился на корягу с самого края и вытянув промокшие ноги к огню, уставился в пламя остановившимся взором.

— Чего, мальчик, тебе хотелось бы больше всего на свете?

— Ручки. Мамку обнять. Мамка хорошая у меня...

«Кха-ха-ха». Скачет сойка по веткам, усмехаясь вместе с женщиной в плаще. Но женщина подняла вверх узловатый указательный палец, побуждая молчать и сама прислушалась.

— Сойку слышишь? Что говорит?

Плетиручко вытаращился на старуху.

— Ась?

Синяя вся в пестринках голубого и чёрного цветов птичка с ветки спорхнула и улетела.

— В костёр тогда гляди и о своём думай. Видишь?

Из одного холщового мешочка загребая пепел, старуха им костёр «солила», из другого — костлявыми пальцами выгребала семена и сухие травы и горстями кидала в огонь-жар, откуда дым повалил ароматный, а костерок вдруг заплясал неровно, обретая форму кота, как под ладонью спинкой он выгибался, давая больше света и огня, то прибиваясь грудью к земле затихал, то щёлкал и сыпал искрами, а то и взвился растопырив утыканные когтями передние лапы во весь плетиручков рост так, что Плетиручко закричал и с коряги свалился — и огонь утих, кот ползучей змеёй обратился, спрятался под ветками и угас костёр.

— Вижу… — Потрясённый Плетиручко мотал головой и на старуху ошарашенно пялился.

— Зачем огненный кот хочет вырваться из костра? — полюбопытствовала старуха. — Кого обнять хочет? Аль кого ударить?

— Кого-то обнять… кого-то ударить… — ответил ли, эхом ли повторил потрясённый Плетиручко.

Тогда похожим на движение крыла, изящным движением старуха развернула костлявую кисть и протянула её мальчику.

— Куда тебе идти? Идём со мной.

— А коли откажусь, собакой до смерти затравишь?

— Добрая воля — основа всего, по такому уговору весь мир живёт, по такому уговору живу и я. Коли идёшь, так и скажи, а нет — ну так и ступай на все четыре стороны, ни препятствовать, ни удерживать не стану.

— Кто т-ты?

— Я — та, которая берёт себе потерянное, но не искомое. По разному меня кличут, кто вещуньей, Приблудихой и Потеряхой, кто нечистью ли землеройкой поганой, а кто и Ягой. Ну так ответь мне ясно, мальчик, — идёшь ли ты со мной?